Текст книги "Башни Латераны 4 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

Дождь барабанил по черепице третий день. Герхард сидел в архиве, втиснувшись между стеллажами, и слушал, как вода просачивается сквозь щель в потолке. Кап. Кап. Кап. Ведро под протечкой было почти полным. Нужно бы встать, вынести, поставить новое. Но нога ныла – тупо, настойчиво, как напоминание о том, что ему пятьдесят три года и он слишком стар для этого дерьма.

Снизу, из кухни, тянуло гороховой похлёбкой. Брат Августин снова варил своё фирменное – горох, репа, немного солонины, если повезёт. Пятница, значит солонины не будет. Постный день. Горох и репа. Привычное варево брата Августина. Грешно желать человеку смерти, особенно брату по вере, но порой хотелось, чтобы с братом Августином что-нибудь случилось и его место занял бы кто-то другой, кто-то кому горох с репой поперек горла.

Свеча оплывала. Пахло воском, сыростью и мышами. И гороховой похлёбкой.

Он перечитал письмо в третий раз.

Печать Квестора Примуса. Настоящая – проверил ногтем, поднёс к свету, даже понюхал, нечасто к ним такие запросы поступают. Томмазо Верди. Сам Томмазо Верди, тот самый Верди, легенда Священной Инквизиции, правая рука Его Святейшества.

Пишет ему. Брату-дознавателю Герхарду Нойману, который двадцать два года просидел в этом Триадой забытом монастыре на границе с вольным Таргом, Городом-Перекрестком. Который мечтает сейчас только об одном – закончить этот бесконечный день, доковылять до своей кельи, сунуть распухшую ногу в корыто с тёплым отваром коры ивы, выпить кружку подогретого вина с мёдом и уснуть, перед сном успев помечтать о теплом климате Альберрио, о его виноградниках и рощах оливковых деревьев, о небольшом монастыре на берегу моря, где его коленка наконец перестанет его беспокоить…

Три года и он подаст в отставку. Три года – и маленький монастырь на берегу моря… желательно настоятелем. Сад. Куры. Виноград. Оливки. Никаких еретиков, схизматиков, демонических культов, ведьм и допросных протоколов.

«Все сведения о некоем Леонардо Штилле, подозреваемом в некромантии. Срочно. Лично. Т. В.»

Три строчки. Ни объяснений, ни подробностей. Срочно. Лично.

Герхард отложил письмо. Потёр переносицу. Зажмурился.

Некромант. Конечно. Не контрабандист, не поддельщик индульгенций, не еретик-полуночник с кучкой крестьян в сарае. Некромант.

И конечно – это его дело. Кому же ещё. Отвар остынет. Вино выдохнется. Сестра в Брюгге так и не дождётся письма, которое он собирался написать уже третью неделю.

Он тяжело поднялся, опираясь на стол. Нога протестовала – резко, зло, будто кто-то вогнал раскалённый гвоздь под коленную чашечку. Он проигнорировал её – как игнорировал последние пять лет. Дошёл до дальнего стеллажа, того, что у стены, где штукатурка осыпалась и пахло плесенью сильнее всего.

Картотека. Ящик на букву «Ш».

Пальцы – распухшие в суставах, плохо гнущиеся в сырую погоду – прошлись по корешкам папок. Шайбер. Шварц. Шильд. Штерн.

Штилл.

Тонкая папка. Почти пустая. Он вытащил её, вернулся к столу, сел. Нога благодарно заныла – теперь уже тише, привычнее. Положил ладони туда, где ныло больше всего, откинулся на спинку, стула, закрыл глаза и некоторое время посидел так, прислушиваясь. Тепло от ладоней немного утихомирило боль в коленке. Чертовы дожди, чертова сырость… из-за них колено опухало и ныло как колокола на рассвете.

Он открыл глаза, погладил коленку еще раз и наклонился над столом. Открыл папку. Леонардо Штилл. Возраст – около двадцати. Уроженец Вардосы. Первое упоминание – Тарг, восемь месяцев назад.

Его наставница, некая Элеонора Шварц… ого, маг Огня, Третий Круг, делом занимался сам Гюнтер Шварцкройц, глава отделения Святой Инквизиции в Вальденхайме, столице Королевства Латераны. Сейчас там правит Гартман Благочестивый… и климат там еще хуже, чем здесь.

Он перевернул страницу. Магистра Шварц низложили с поста члена Совета Академии Вардосы в связи с… ага, так у нее предки ашкены были. И… обвинили в чернокнижии, попытке практиковать как раз некромантию. Она во всем призналась, выдала некоего Леонарда Штилла, который как оказывается – природный некромант. На этом – все. Сама магистр раскаялась, деятельно сотрудничала со следствием, ничего не скрывала и потому была завербована на службу для дальнейшего искупления своих грехов перед Триадой.

Сам же Штилл всплыл в Тарге. Герхард хмыкнул. Тарг. Город-Перекресток. Конечно. Этот проклятый вольный город, который вечно притягивал всякую дрянь. Ни законов, ни порядка, ни юрисдикции Святой Инквизиции – только деньги. Много денег, текущих через перекрёсток торговых путей. И много грязи, которую приходилось разгребать ему, Герхарду, потому что Тарг был не его юрисдикцией, но рядом – а значит, всё равно его головной болью. Чертов герцог де Вальден, Серый Ворон – отказывается сотрудничать с Церковью как полагается, привечает в городе кого не попадя, такое ощущение что ему плевать во что люди верят, лишь бы деньги платили.

Он читал дальше, шевеля губами. Привычка – когда глаза устают, губы помогают. Косвенные упоминания. Слухи. Ничего конкретного. Молодой человек, работает в таверне, живёт тихо, ни с кем не связан… Колокол ударил к вечерне. Гулко, низко – старая бронза. Герхард поморщился. Служба. Стояние на холодном камне, пока братия бубнит псалмы. Потом – ужин. Гороховая похлёбка без солонины.

А потом – продолжение этого дела. Потому что «срочно». Потому что «лично». Потому что Томмазо Верди не из тех, кого можно заставить ждать.

Его корыто с отваром откладывается на неопределённый срок.

Он вздохнул и вернулся к папке.

«Показания свидетельницы Тавриды, ашкенки, рабыни. Призналась в некромантии. Утверждала, что является Магистром Некромантии. Была арестована в таверне „Королевская Жаба“, Нижний Тарг.»

Герхард остановился.

Перечитал.

Призналась. Сама. Добровольно. Он потянулся к стопке допросных протоколов, чуть не опрокинув кружку с холодным отваром – своим отваром, от желудка, который он забыл допить ещё утром. Нашёл нужный протокол – тонкий, всего три листа. Знакомый почерк брата Ульриха, который вёл дело. Мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах – Ульрих гордился своим почерком.

'Первичный допрос. Допрашиваемая: Таврида, ашкенка, приблизительно 18–20 лет, рабыня, находится в собственности некоего Леонардо Штилля без документов о владении.

Была задержана в таверне «Королевская Жаба» во время рейда. Заявила о желании дать показания.

На вопрос о роде занятий ответила: «Я некромант».

Обучение отрицала, уверяла что умеет поднимать мертвых.

На вопрос о месте проживания указала: таверна «Королевская Жаба», Нижний Тарг.

Держалась спокойно. Признаков страха не проявляла.'

Герхард перевернул страницу.

«Допрос с пристрастием. В соответствии с 'Молотом Ведьм» была избрана третья степень воздействия.

Показания не изменились. Допрашиваемая проявляла нехарактерное спокойствие. Реакция на болевые стимулы – адекватная. Переносимость боли – низкая. Во время допроса трижды теряла сознание.

Примечание дознавателя: возможно психическое расстройство или религиозный фанатизм.'

Третья степень. Последняя степень перед калечащим воздействием. Что там входит в третью степень? Раскаленные щипцы, которыми отрывают куски плоти, небольшие с ноготок. Иголки под ногти – это вторая степень, равно как и плети или выворачивание суставов. Третья степень – это запах горелого мяса и шипение металла, остывающего в плоти… это капающий вниз расплавленный жир… человеческий жир.

Если человек не сознается на третьей степени воздействия, то скорее всего он ничего и не знает.

Он перевернул лист.

'Заключение мага-тестировщика брата Освальда.

Проведено стандартное тестирование на наличие магического дара.

Результат: отрицательный.

Следов некромантии: не обнаружено.

Следов магического воздействия: не обнаружено.

Заключение: ложное признание.

Рекомендация: передать магистрату для вынесения приговора по статье о ложном свидетельстве.'

Герхард закрыл папку и устало потер виски. Покачал головой. Откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло – старое, рассохшееся, как и всё в этом монастыре. Потолок над ним был в пятнах сырости – жёлтых, расползающихся, как старые синяки. В углу, за стеллажом, шуршала мышь.

Снова ударил колокол. Второй раз. Он опаздывал на службу.

Ну и ладно.

Девка пришла сама. Призналась в некромантии. Выдержала допрос с пристрастием – третью степень, это не шутки. Не отреклась. И при этом – никакого дара.

Зачем она призналась, оговорила сама себя? Он знал зачем. За двадцать два года научился читать между строк. Научился видеть то, чего нет в протоколах.

Чтобы кого-то прикрыть. Штилл. Пока они возились с девкой, пока допрашивали, тестировали, оформляли бумаги – настоящий некромант ушёл. Растворился в Тарге, как соль в воде. Или вообще уехал.

Герхард потёр подбородок. Щетина скребла пальцы – забыл побриться. Второй день уже. Брат-келарь делал ему замечание за завтраком, намекал на устав. Герхард послал его к Триаде – мысленно, конечно. Вслух нельзя.

И что с ней сделали потом?

Он полез в папку снова. Нашёл.

«Решение: клеймо за ложное свидетельство. Передана магистрату Тарга для отправки на королевские рудники.»

Рудники. Каторга Гартмана. Туда отправляли тех, кого не за что было жечь, но и отпускать нельзя. Соляные копи, медные шахты, каменоломни. Год-два – и готово. Кашель, кровь, безымянная могила.

Ашкенка. Двадцать лет. Оговорила себя и попала на каторгу. Он вздохнул. Достал чистый лист – последний из стопки, нужно бы затребовать ещё. Обмакнул перо. Чернила загустели от холода, пришлось подышать на чернильницу.

Два запроса. Первый – информатору в Тарге, старому Клаусу, который держал лавку скобяных товаров у Восточных ворот и знал всё обо всех за умеренную плату.

«Всё о таверне „Королевская Жаба“. Владелец, постояльцы. Особенно – Леонардо Штилл. Где сейчас, куда уехал, с кем связан.»

Второй – в магистрат.

«Запрос о местонахождении каторжанки Тавриды, ашкенки, клеймёной по статье о ложном свидетельстве. Этап, место назначения, текущий статус.»

Он запечатал письма воском. Печать монастыря – святой Бернар с посохом, наполовину стёршийся. Нужно бы новую заказать. Уже три года как нужно.

В дверь постучали. Послушник – тощий, с прыщавым лицом.

– Брат Герхард, служба…

– Знаю. – Он сунул письма мальчишке. – Отправь. Голубями. Срочно.

Послушник кивнул и исчез.

Герхард остался один.

За окном темнело. Дождь не прекращался – монотонный, бесконечный, как его служба. Из кухни всё ещё тянуло гороховой похлёбкой.

Он потёр ногу – машинально, бесполезно. Боль не уходила. Надо спускаться вниз, в трапезную…

Похлёбка была именно такой, как он ожидал. Горох. Репа. Вода. Немного соли – брат Августин в этом месяце расщедрился. Герхард сидел в трапезной, за длинным дубовым столом, отполированным локтями поколений монахов, и медленно жевал. Не потому, что разваренный горох или репа нуждались в пережевывании. Потому что так положено.

Вокруг – два десятка братьев. Жевали молча, как устав велит. Только стук ложек о миски, только шарканье сандалий по каменному полу, только дождь за окнами – всё тот же, бесконечный. Брат Августин сидел во главе стола, довольный как кот. Смотрел, как едят его варево. Герхард поймал его взгляд, кивнул. Повар расплылся в улыбке.

Триада, дай мне сил.

Он доел. Встал. Нога стрельнула болью – резко, коротко, как напоминание. Доковылял до выхода, чувствуя спиной взгляд брата-келаря. Да, он небрит. Да, он пропустил службу. Нет, ему не стыдно.

Три года. Всего три года.

Келья встретила его холодом и темнотой.

Маленькая, узкая – кровать, стол, стул, распятие на стене. Окно забрано промасленной бумагой, сквозь которую сочился серый свет умирающего дня. Пахло сыростью и чем-то кислым – то ли мышами, то ли старым деревом.

Герхард зажёг свечу. Достал из-под кровати корыто – медное, помятое, с вмятиной на боку. Наполнил его из кувшина, стоявшего у печки. Вода была тёплой – брат Мартин, послушник, приставленный к нему для мелких услуг, позаботился. Хороший мальчик. Не забывает.

Он добавил в воду горсть сушёной ивовой коры из мешочка на поясе. Размешал. Запах – горький, травяной – поплыл по комнате. Сел на край кровати, задрал рясу, опустил ногу в корыто. Герхард откинулся на тощую подушку. Закрыл глаза. Через некоторое время боль отпустит… обязательно отпустит, должна отпустить. И… вино. Он забыл вино.

Открыл глаза. Потянулся к столу – там стоял кувшинчик, заботливо прикрытый тряпицей. Ещё тёплый. Брат Мартин. Точно хороший мальчик. Надо бы ему что-нибудь… что-нибудь… потом. Завтра.

Он налил вино в глиняную кружку. Отпил. Мёд и пряности, тепло, растекающееся по груди. Хорошо. Почти хорошо.

За окном шумел дождь. Свеча потрескивала. Нога размякала в тёплой воде.

Герхард думал о девчонке-ашкенке, которая хотела сгореть на костре – и получила рудники. О некроманте, который растворился в Тарге как призрак. О Томмазо Верди, который зачем-то интересуется этим делом лично. И какого черта сам Верди интересуется их захолустьем? Жил бы себе в теплом климате Альберрио среди всех этих виноградников и оливковых деревьев, подставляя солнцу свою коленку чтобы не болела… он же не молод уже. Такой же как и он сам… так почему ему спокойно не живется?

Мысль была вялой, ленивой. Вино делало своё дело. Веки тяжелели. Он допил кружку. Вытащил ногу из корыта, вытер полотенцем. Опухоль не спала, но боль угомонилась – до утра хватит. Задул свечу.

Темнота. Дождь. Запах ивовой коры и мёда. Он уснул быстро – как засыпают старые псы после долгого дня. Сны не пришли. Или он их не запомнил.

Дождь прекратился на третий день, ближе к вечеру. Герхард стоял у окна архива и смотрел, как последние капли срываются с карниза. Небо на западе порозовело – впервые за неделю. Где-то внизу, во дворе, брат Августин гремел вёдрами, собираясь доить монастырских коз. Обычный звук, привычный, почти успокаивающий. Нога сегодня болела меньше. То ли отвар помог, то ли давление упало вместе с дождём. Герхард не знал и знать не хотел. Главное – меньше болит. Остальное – философия для тех, кому нечем заняться.

Он вернулся к столу, где громоздились папки с делами за последний месяц. Рутина. Отчёты о проверках придорожных часовен. Жалоба от приходского священника из Нижней Ольхи – якобы местная травница сглазила корову старосты. Запрос из канцелярии епископа о количестве обращённых еретиков за квартал. Бумаги, бумаги, бумаги. Чернильные реки, в которых можно утонуть.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать очередной отчёт. Рука двигалась сама – за двадцать два года выработался почерк, который не требовал участия головы. Можно было думать о чём угодно. О том, что на ужин снова будет горох. О том, что сестра в Брюгге, наверное, уже решила, что он умер, раз не пишет. О том, что до конца службы на Севере осталось три года, и каждый из них будет тянуться как смола на морозе.

О девчонке-ашкенке на рудниках.

О некроманте, который где-то гуляет на свободе.

Перо царапало бумагу. За окном надсадно блеяли козы. Пахло чернилами и пылью.

Ответы пришли на четвёртый день после отправки запросов. Герхард как раз заканчивал завтрак – овсяная каша, жидкая, с комками, дело рук того же брата Августина – когда в трапезную заглянул прыщавый послушник. Потоптался у двери, поймал взгляд Герхарда, помахал рукой. В другой руке он держал два свёртка. Герхард отодвинул миску, поднялся. Нога сегодня вела себя прилично – только тихо ныла где-то на фоне, как далёкий колокол. Он забрал свёртки у мальчишки, кивнул вместо благодарности и пошёл наверх, в архив.

Первый свёрток был толще. Печать магистрата Тарга – косо поставленная, неаккуратная, со следами торопливых пальцев. У них там, в городе, сейчас не до каллиграфии. Война на пороге, армия Арнульфа где-то в двух неделях марша, а Тарг вольный город, конечно, но после того, как Арнульф год назад осадил Вардосу – все поняли, что статус вольного города ни черта не значит для короля, которому нужны деньги. А денежки в Тарге водились. Удивительно, что вообще ответили.

Второй свёрток был тоньше и без печати. Просто бумага, сложенная вчетверо и перевязанная бечёвкой – коричневой, засаленной, той самой, которой Клаус перевязывал свои скобяные товары. Старый скупердяй никогда не тратился на воск.

Герхард сел за стол. Разложил свёртки перед собой. Посмотрел на них, как смотрят на двери, за которыми может оказаться что угодно.

Потом вздохнул и развернул первый.

Почерк секретаря магистрата был торопливым, буквы прыгали и налезали друг на друга. Кляксы в трёх местах – перо то ли тупое, то ли чернила слишком жидкие. Видно было, что человек писал одной рукой, а другой уже тянулся к следующему документу в стопке.

'Брату-дознавателю Герхарду Нойману, монастырь Святого Бернара.

По вашему запросу о каторжанке Тавриде, ашкенке, сообщаю следующее.

Этап отправлен 14-го дня месяца Сегетия по Восточному тракту в направлении Соляных копей. Конвой: четверо стражников городской стражи под командованием десятника Гюнтера Брауна. Каторжан в этапе: семеро, включая запрошенную.

Конвой не прибыл в место назначения в установленный срок.

Тела обнаружены 22-го дня месяца Сегетия на Восточном тракте, в двух днях пути от города, близ деревни Кривой Брод. Все четверо стражников мертвы, в наличии следы глумления над погибшими – у каждого тела отсутствуют глаза, вырезанные острым предметом post mortem. Тела каторжан не были обнаружены.

Дело передано бейлифу округа Восточный Брод для расследования. По имеющимся сведениям, бейлиф осмотр произвёл, но отчёт в магистрат пока не поступал – возможно, задержка связана с трудностями почтового сообщения в связи с военным положением.

Прилагаю копию путевого листа конвоя для вашего сведения.

С уважением,

Младший секретарь магистрата вольного города Тарг, Иоганн Миллер'

Герхард перечитал письмо дважды. Конвой не прибыл. Четверо стражников мертвы. Каторжане – все семеро – отсутствуют, не найдены. Понятное дело что побег, понятное дело что стражников перебили, но кто? Он отложил письмо на край стола, аккуратно, как откладывают нож, который ещё пригодится. Потёр переносицу. Подумал.

Разбойники? Возможно. На Восточном тракте и раньше пошаливали, особенно ближе к границе с землями Гартмана. Четверо стражников – не армия, налётчики справились бы. И каторжан могли увести, продать куда-нибудь на юг, там всегда нужны рабочие руки. Но… если этот Штилл некромант… и если он привязан к своей рабыне – то вполне мог напасть на конвой. Зачем глаза вырезать? Ритуал какой-нибудь?

Он развернул второй свёрток. Клаус писал мелко, экономя бумагу до последнего клочка. Строчки бежали ровно, без наклона – почерк человека, который привык считать каждый грош и каждую каплю чернил.

'Брату Г.

По твоему запросу выяснил следующее.

Таверна «Королевская Жаба», что в Нижнем Тарге, у Восточных ворот. Владелец – Себастьян по прозвищу Толстый, держит заведение двенадцать лет. Женат, две дочери, обе пристроены. Репутация средняя – платит кому надо, не лезет куда не просят, с властями не ссорится. Заведение приличное, моряки да торговый люд, драки случаются, но в меру.

Штилл Л. – жил там около года, может чуть меньше. Работал у Себастьяна на кухне, иногда выходил в зал – вышибалой. У него не самая лучшая репутация в городе, какое-то время назад он и родичи Гримани вместе с Альвизе де Конте – вырезали под ноль целую банду «Тигров Тарга», человек сто за раз. Потому у него кличка была – «Нож». Обычно он тихий, держится особняком, на задевать его никто не смеет. Девка при нём была, та самая ашкенка – не то служанка, не то рабыня, бумаг на неё никто не видел. Ещё кот чёрный, здоровый – сидел на стойке, глазами зыркал.

Примерно два месяца назад Штилл пропал. По слухам – завербовался в армию Арнульфа. Вербовщики как раз стояли в «Жабе» в то время, так что похоже на правду. Куда именно ушёл – не знаю, армия большая.

Себастьян знает больше, но говорить не хочет. Я к нему заходил, вроде как за гвоздями – он дёргается, глаза бегают. Либо ему заплатили, либо боится чего-то. Или и то, и другое. Давить не стал – не хочу светиться.

Есть ещё одно. Недавно видели в «Жабе» Беатриче «Ослепительную» Гримани, они со Штиллом близки были… так вот она про него у Себастьяна расспрашивала. Интересная деталь – у нее волосы совсем белые стали, то ли выкрасила, то ли действительно поседела.

Себастьян сказал, что не его дело «с кем мальчик решил спутаться» и что он знать ничего не знает.

Врёт – я по глазам вижу. Двадцать лет его знаю.

Это всё, что удалось узнать. За подробности – двойной тариф. Сам понимаешь, времена неспокойные.

К.'

Герхард положил письмо рядом с первым. Посмотрел на них обоих – два клочка бумаги, два кусочка мозаики. Ослепительная Беатриче? Гримани – знакомая фамилия… но откуда? И кличка… Она настолько красивая, что прозвище прилипло? Или настолько опасная?

Впрочем, неважно. Главное – не только Инквизиция этого Штилла ищет. Он пододвинул к себе лист чистой бумаги и задумался. Нужно написать ответ на запрос Томаззо Верди, он и так с ним задержался.

За окном блеяли козы. Нога начинала ныть – предвестник новой сырости. Три года до конца службы на чертовом Севере…