Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– «Вот как!» – сердито крикнул сапожник. – «Он все это тебе рассказал? Ах ты, негодяй. Я час тому назад все ему выболтал, а теперь он к тебе идет и за свое выдает? Так ты был заколдован, сынок? Постой-ка, я тебя расколдую!» Он схватил пучок ремней и с такою яростью набросился на карлика, что тот опрометью бросился вон.

Немного на свете сострадательных людей и редко кто придет на помощь несчастному, особенно если в нем есть что-нибудь смешное. Бедный Яша весь день пробродил по городу; никто не приютил и не накормил его. Измученный и голодный он приткнулся к ночи на ступеньках какой-то церкви.

Первые лучи солнца разбудили его; он серьезно сталь раздумывать, как устроиться, чтоб не голодать, раз отец с матерью не приняли его. Самолюбие не позволяло ему служить вывескою у цирюльника, он не хотел обратиться в шута или показываться за деньги. Так что же предпринять? И вдруг вспомнил он про свое искусство на кухне. Он чувствовал, что любого повара за пояс заткнет, и решил воспользоваться своими знаниями.

Он зашел в церковь, помолился и пошел своею дорогою. Властителем той страны был один герцог, известный лакомка и хлебосол; он любил изысканный стол и сзывал к себе поваров со всех стран света. Карлик направился прямо к его дворцу. У ворот его остановили привратники, спросили, кого ему надо, и смеялись над ним. Он, не смущаясь, потребовал, чтоб его провели к начальнику над поварами. Один из привратников вызвался его проводить; они пошли по разным дворам и закоулкам, и всюду, где они проходили, люди останавливались, смеялись и шли за ними; так что мало-помалу образовалась целая толпа. Конюхи побросали скребницы, скороходы пустили в ход свои длинным ноги, ковровщики забыли о своих коврах, все кричали, толкались, шумели, давка была такая, словно неприятель стоял у ворот. «Карлик, карлик! Видели вы карлика?» – разносилось по воздуху.

На шум вышел смотритель дворца. Лицо его было сурово; в руках он держал огромный хлыст. «Эй вы, негодяи, чего раскричались? Не знаете разве, что его светлость почивает?» И он взмахнул бичом и мазнул им, не особенно, впрочем, нежно, по спинам ближайших зрителей. «Ах, господин, да разве вы не видите? Мы карлика ведем, карлика, да какого уморительного!» – загудела толпа. Смотритель взглянул и даже рот зажал, чтоб не расхохотаться: он боялся уронить свое достоинство. Он разогнал весь лишний народ, увел Яшу к себе и спросил, что ему надо. Тот заявил, что желал бы видеть начальника поваров. «Ты ошибаешься, дружок! Ты верно ко мне направлялся; ведь ты просишься в лейб-карлики к его светлости, не так ли?»

– «О, нет, господин. Я повар и довольно искусный, сумею готовить всякие затейливым кушанья. Может быть, мои познания пригодятся обер-кухмистеру».

– У каждого свой вкус, человечек. Только безрассудный же ты малый. На кухню! Как карлик его светлости ты бы жил припеваючи, работы никакой, а ел бы, да пил всласть и одет на славу. А тут вряд ли твоего искусства хватит на повара, а для поваренка ты слишком хорош. А впрочем, как знаешь! – И он повел его к обер-кухмистеру.

– «Господин», – сказал карлик и поклонился так низко, что носом почти коснулся ковра, – «нужен вам хороший повар?»

Обер-кухмистер окинул его взглядом с головы до пят и разразился громким смехом. «Как? Ты повар? Ты воображаешь, что у нас такие плиты, что ты сможешь дотянуться до них, даже на цыпочках, даже если голова выскочит из плеч? Ах ты, малютка! Кто тебя сюда направил, тот насмеялся над тобою!» И обер-кухмистер залился смехом, а за ним и смотритель и все слуги, что были поблизости.

По карлик не растерялся. «Что за важность лишнее яйцо, да щепотка муки или чего другого в доме, где полная чаша? Поручите мне приготовить что нибудь из вкусных блюд; доставьте мне все необходимое; я на ваших же глазах все сготовлю и придется вам сознаться: он настоящий повар по всем правилам искусства». – Так говорил малютка и при этом глазенки его блестели, длинный нос презабавно крутился из стороны в сторону, а тонкие пальцы судорожно двигались. «Ну, будь по твоему!» – сказал, наконец, обер-кухмистер, взяв под руку смотрителя, – «будь по твоему, хотя бы шутки ради! Идем на кухню».

Кухня представляла огромное строение, богато обставленное: посредине пылало до двадцати очагов; между ними был расположен бассейн чистой воды, который вместе с тем служил садком для рыбы; вдоль стен стояли шкафы из мрамора и дорогого дерева: в них хранились те запасы, которые надо было иметь под рукою, а по обеим сторонам кухни тянулось десять зал; там сложено было все, что только можно найти лакомого во всех странах мира. Кухонная прислуга бегала во все стороны, суетилась с котлами и сковородками, ложками и поварешками. Все разом застыли на своих местах, как только появился обер-кухмистер; слышно было лишь потрескивание огня, да журчание воды.

– «Что сегодня к завтраку?» – резко спросил обер-кухмистер у главного повара.

– «Датский суп и красные гамбургские клецки», – был ответ.

– «Хорошо! Слышишь, что заказано его светлостью? Берешься приготовить эти сложный кушанья? Клецки ты вряд ли приготовишь, это тайна».

– «Нет ничего легче», – возразил Яша ко всеобщему удивлению. Он не раз готовил эти клецки еще белочкою. «Дайте мне для супа таких-то пряностей, кабаньего жиру, кореньев, яиц, а для клецек», – он понизил голос, чтоб слышал только обер-кухмистер и главный повар, – «для клецек требуется такое-то мясо таких-то сортов, немного вина, утиного сала, имбирю и травку, что зовется «услада желудка».

– «О-хо-хо. Клянусь Св. Бенедиктом! Да у какого волшебника ты учился?» – воскликнул пораженный повар: – «все, все он перечислил, а травку «усладу желудка» я даже и не знал; это вероятно еще лучший вкус придаст. Вот чудо повар!»

– «Ну, уж признаться, не ожидал», – сказал обер-кухмистер: – «Пусть начнет. Дайте ему все, что нужно, посуду и припасы».

Вмиг все было выставлено на плите. Но оказалось, что карлик едва доставал носом до края. Тогда поставили два стула, положили на них мраморную доску и пригласили человечка показать свое искусство. Повара, поварята, вся кухонная прислуга и многие другие расположились кругом и смотрели и восторгались как все спорилось в руках карлика, как он быстро и красиво все проделывал. Заготовка кончилась, Яша приказал поставить кушанье на огонь и держать, пока он не велит снимать. Он стал считать про себя и вдруг крикнул: «будет!» Горшки сняли и карлик просил обер-кухмистера попробовать.

Подали золотую ложку. Обер-кухмистер торжественно подошел к очагу, попробовал, зажмурил глаза, прищелкнул языком. «Восхитительно, клянусь всем на свете, восхитительно! Не хотите ли попробовать, господин смотритель?» Тот поклонился, взял ложку, попробовал… и закатил глаза от восторга.

– «Уж вы простите, милый друг», – обратился он к главному повару, – «вы очень искусны по своей части, но так даже вы не готовили!» Повар тоже попробовал, почтительно потряс руку карлику и заметил: «Ты, малютка, просто волшебник. Твоя травка какую-то особую прелесть придала».

Тут пришел на кухню камердинер и доложил, что герцог требует завтрак. Кушанье быстро переложили на серебряное блюдо и послали герцогу; обер-кухмистер же увел карлика к себе. Не прошло пяти минут, как пришел посланный от его светлости и потребовал обер-кухмистера к герцогу.

Герцог был видимо в духе. Он съел все, что было на блюде, и благодушно утирал себе бороду, когда вошел обер-кухмистер. «Послушай, мой милый, я всегда доволен был твоими поварами, но скажи, кто из них сегодня завтрак готовил? Ни разу не едал ничего подобного с тех пор, как сижу на престоле своих отцов; скажи, как зовут того повара, чтобы послать ему несколько червонцев в виде поощрения?»

Обер-кухмистер рассказал, как утром привели к нему карлика, который напросился в повара и как он всех в кухне поразил. Герцог тотчас же велел привести удивительного человечка и спросил, кто он такой и откуда. Бедный Яша не посмел сказать, что был околдован и служил поваром в образе белочки. Он сказал только, что круглый сирота, а учился стряпать у одной старухи. Герцог не стал больше расспрашивать. Его очень пленил необыкновенный вид нового повара.

– «Оставайся у меня», – сказал он, – «получишь пятьдесят червонцев в год, нарядный костюм и две пары штанов. За это должен ежедневно готовить мне завтрак, присмотреть за обедом и вообще следить за всею кухнею. Потом, вот еще что, мой милый. Здесь во дворце я всем даю свои собственные имена: ты будешь зваться Носом, а по должности помощником кухмистера».

Карлик Нос преклонил колено перед герцогом, поцеловал кончик ноги его и обещал служить верою и правдою.

Таким образом крошка был пристроен и, надо сказать, сделал честь своему назначению. Даже герцог стал совсем другим человеком с тех пор, как карлик Нос появился при дворе. Прежде нередко случалось, что блюдо и подносы летали в головы поваров; сам обер-кухмистер чуть было не погиб, от брошенного в него телячьего жаркого, недостаточно мягкого по мнению его светлости. Несчастный три дня пролежал в постели с обвязанною головою. Положим, герцог обыкновенно искупал свои вспышки пригоршнями дукатов, но все же никто не приближался к нему без трепета. С тех пор, как завелся на кухне карлик, все переменилось как по волшебству. Герцог ел пять раз в день вместо трех, чтоб вполне насладиться искусством крошки повара, а все же был всегда неизменно весел, находил все прекрасным, был благосклонен и приветлив со всеми и изо дня в день становился полнее.

Часто среди обеда призывал он обер-кухмистера и карлика, садил их по обе стороны стола и собственною рукою клал им в рот кусочки какого-нибудь лакомого блюда; такая высокая милость глубоко трогала их.

Карлик сделался достопримечательностью города. Как милости, выпрашивали у обер-кухмистера позволения посмотреть на его готовку; знатные люди добивались у герцога чести послать своих поваров поучиться у карлика; доход был немалый: каждый платил не меньше пол-червонца в день. Карлик Нос не гнался за наживою; он предоставлял весь доход остальным поварам и все были довольны и рады его успеху.

Так жил себе Нос года два, в полном почете и уважении, и был бы совсем счастлив, если б не тоска о родителях. Все шло спокойно до следующего случая. Карлик Нос был необыкновенно искусен и счастлив на покупки. Поэтому он, когда мог, всегда сам ходил на рынок закупать птицу и фрукты. Раз утром пошел он гусей купить. Он несколько раз прошел по рынку, выискивая особенно жирных и тяжелых гусей, как любил их герцог. Теперь карлик свободно мог ходить по городу. Вид его не возбуждал более смеха: все уважали в нем знаменитого повара владетельного герцога.

Карлик Нос увидел в конце ряда женщину с корзинкою гусей. Она сидела спокойно и не зазывала покупателей как остальные. Яша подошел к ней, нашел птиц подходящими, купил три штуки вместе с клеткою и взвалил их себе на плечи. Птицы были все на подбор, только его удивило, что два гуся гоготали, а третья, гусыня, сидела как-то особенно тихо, вздыхала и словно тихо стонала как человек. «Она полубольная», – подумал карлик, – «придется поскорее прикончить се».

Вдруг гусыня ясно прошипела за его спиною:

Ой, не тронь, смотри, меня:

Ущипну и я тебя.

Если-ж шею мне свернешь,

Сам в тот день ты пропадешь.

Испуганный Нос спустил клетку на землю. Гусыня пристально смотрела на него умными глазами и вздыхала: «Тьфу, пропасть!» – воскликнул карлик. – «Умеешь говорить, прекрасная гусыня? Ну, не бойся! Сами умеем жить и цену жизни знаем такой редкой птицы. Бьюсь об заклад, не всегда ты в этой шкурке была. Ведь был же и я белочкою».

– «Правда твоя», ответила тихо гусыня. «Не всегда я была в этой гнусной оболочке. Ах, кто бы поверил, что Мими, любимая дочь могучего Буревоя, покончит дни свои на кухне герцога!»

– «Говорят тебе, не беспокойся, Мими, бедняжка», – утешал карлик. – «Клянусь тебе честью, никто тебя не тронет. Я устрою тебе помещение в собственной комнате и кормить буду всласть, а в свободное время буду болтать с тобою. Я скажу всем, что откармливаю тебя особым способом к столу герцога, а при первом случай освобожу тебя».

Гусыня со слезами благодарила его.

Карлик, по приходе домой, заколол других гусей, а для Мими устроил помещение у себя, под предлогом, что ему надо особым образом откормить птицу. Он снабжал ее в изобилии печеньем и всякими лакомствами. Каждую свободную минуту он бежал к ней. Они рассказывали друг другу свои приключения; Нос узнал, что Мими дочь волшебника Буревоя, что живет он на острове Готланде. Он как-то поспорил с одною волшебницею и та, чтоб отомстить, превратила дочь его в гуся и унесла далеко от родины. Карлик Нос рассказал ей про то, что с ним случилось. «Я довольно сведущая по этой части», – сказала Мими; – «отец кое-что передавал мне и сестрам из своего искусства. Спор у корзины, внезапное пробуждение, как только ты понюхал травку в кладовой у старухи, все это доказываете что ты заговорен на ту травку и заговор рушится, если ты нападешь на ту травку, которую задумала старуха».

Утешение было слабое: как найти ту неведомую травку?

К тому времени приехал к герцогу погостить один соседний князь, его друг. Карлика позвали к герцогу. «Слушай, друг», – сказал тот, – «теперь случай доказать, насколько ты мне предан и предан своему делу. Гость мой, насколько мне известно, известный знаток кухни и привык к тонкому столу. Постарайся поразить своею стряпнею. Чтобы ни разу во время его пребывания здесь не повторялось то же кушанье! Можешь брать от казначея сколько вздумается, можешь хоть золото и бриллианты в масле топить, одним словом – действуй, не стесняясь. Я готов раззориться, лишь бы не краснеть перед гостем».

Карлик почтительно поклонился герцогу. «Да будет по слову твоему, милостивый повелитель. Я все силы употреблю, чтоб угодить гостю-знатоку».

Крошка повар пустил в ход все свое искусство. Он не жалел казны своего господина, но не жалел и своих трудов. Весь день он стоял в облаках дыма и огня и голос его неумолчно гремел под сводами кухни. Ведь он полновластно распоряжался всеми поварами и поварятами.

Чужой князь был уже две недели у герцога и все шло как по маслу. Они ели раз пять в день и герцог не мог нахвалиться искусством карлика. Он видел по лицу гостя, что тот тоже доволен. На третью неделю карлика потребовали к столу. Герцог представил его другу и спросил, как от доволен его работою?

– «Ты замечательный повар», – отвечал гость, – «и понимаешь, что значит хорошо поесть. Ты еще ни разу не повторил ни одного кушанья и все превосходно готовил. Но скажи, почему до сих пор не вижу царя всех паштетов, паштета Сюзерен?» Карлик смутился. Он никогда не слышал о подобном паштете. Однако, он скоро оправился и отвечал:

– «Ваша светлость! Я надеялся, что ваш светлый образ еще долго будет осенять наш двор своим присутствием, и приберегаю это кушанье. Какое же лучшее угощение, чем этот паштет, может припасти повар ко дню разлуки?»

– «Вот как?» – засмеялся герцог. – «А для меня ты ждешь дня смерти, чтобы меня им приветствовать при переходе в царство теней? Ведь ты и меня ни разу не угостил этим паштетом. Ну, друг, придумывай другое блюдо на прощанье, а завтра подавай нам паштет».

– «Как прикажете, ваша светлость», отвечал покорно карлик. Но он сильно приуныл. Он был посрамлен. Он даже не знал, как взяться за этот паштет. Печально вошел он в свою комнату и залился слезами. «Что случилось?» спросила Мими. Карлик рассказал в чем дело. «Не горюй», – сказала птица, – «я приблизительно знаю, как готовится этот паштет. Его часто подавали у моего отца. Надо взять того-то и того-то и если даже не все тут, вряд ли у этих господ достаточно тонкий вкус, чтобы это заметить». Карлик припрыгнул от радости, благословляя тот день, когда купил гусыню! Он тотчас же приготовил маленький паштет на пробу: вышло очень удачно, обер-кухмистер был в упоении от его искусства.

Настал следующий день. Нарядный паштет, украшенный цветами, только что пронесли к столу; за ним, в полной парадной форме, направился в столовую сам карлик. Когда он входил, герцог только что подносил ко рту первый кусочек. Он поднял глаза к небу, причмокнул и сказал: «А-а-ах! вот так по истине царь паштетов! Но ведь и повар мой – царь поваров, так ведь, любезный друг?»

Гость, не спеша, взял кусочек, пожевал, подумал и улыбнулся высокомерною и таинственною улыбкою. «Вещь очень порядочно сготовлена», – вымолвил он, отставляя тарелку, – «но это все-таки не на-стоящий Сюзерен, как я, впрочем, и был уверен».

Герцог гневно сдвинул брови и покраснел от стыда. «Ах ты, негодный карлик! Ты смел так посрамить своего господина! Что ж, мне голову с тебя снять за твою стряпню?»

– «Ах, ваша светлость! клянусь, я приготовил паштет по всем правилам искусства; не может быть, чтоб не так!» – сказал карлик дрожащим голосом.

– «Врешь, дурак!» – возразил герцог, отталкивая его ногою. – «Гость не сказал бы тогда, что чего-то не хватает. Самого тебя изрубить, да и зажарить в паштете!»

– «Сжальтесь надо мною!» – воскликнул бедняк, падая на колени перед гостем. – «Скажите, чего же не хватает в паштете? Что вам не нравится в нем? Не обрекайте меня смерти из-за какой-нибудь горсточки мяса или муки».

– «Вряд ли тут что поможет тебе, милый», – насмешливо отвечал князь. – «Я уж вчера думал, что этого кушанья ты не сготовишь, как мой повар. Тут не хватает одной травки – ее совсем здесь не знают – травки «чихай на здоровье». Без нее нет в паштете пряности и не есть его твоему господину, как едал я».

Тут герцог совсем рассвирепел. «А вот поем во что бы то ни стало», – крикнул он, сверкая глазами; – «клянусь герцогскою честью, или угощу вас завтра настоящим паштетом, или покажу всем голову этого урода на воротах дворца! Иди, негодяй, дарую тебе двадцать четыре часа на раздумье».

Карлик поспешно удалился к себе. Спасенья нет, думал он: о травке «чихай на здоровье» он даже не слыхал. Но гусыня не унывала. «Если только в этом дело, я тебе помогу; меня отец всем травкам обучил. К счастью же теперь полнолуние; травка эта как раз цветет в это время. Есть тут где нибудь каштановые деревья?»

– «О, да, не больше как в двухстах шагах от дворца целая группа таких деревьев».

– «Травка цветет только под каштанами, – продолжала Мими. – «Нечего терять времени, бери меня и пойдем искать».

Карлик Нос подхватил гуся и спустился с лестницы. У входа привратник загородил ему дорогу. «Бедный Нос, пропал ты видно, из двора нельзя! Строго приказано не пускать».

– «Да я только в сад», – возразил карлик. «Пошли, голубчик, к смотрителю, узнай, можно ли мне в сад, одну травку поискать?»

Разрешение было дано. Сад был обнесен высокою стеною и не представлял возможности побега. Когда они подошли к озеру, Нос спустил птицу в траву и стал ждать. Он твердо решился броситься в пруд в случае неудачи. Гусыня долго искала, бродила под каштанами, переворачивала носом все травинки, а между тем начинало темнеть и с каждою минутою труднее было различать предметы. Тут карлик крикнул ей: «Смотри, там по той стороне дерево стоит; может там притаилось мое счастье». Гусыня полетала, а карлик побежал по берегу за нею. Каштановое дерево бросало от себя густую тень и вокруг почти ничего нельзя было различить. Вдруг гусыня остановилась, радостно взмахнула крыльями, быстро нырнула головою в густую траву и что-то сорвала. «Вот твоя травка!» – сказала она. – «Ее тут много, надолго ее хватит».

Карлик схватил травку и поднес к носу. Нужный запах пахнул на него и в голове его разом воскресла картина его превращения. Да, тот же голубовато-зеленый стебель и листья, и ярко-красный цветок с желтою коронкою.

– «Слава Богу!» – воскликнул он, – «вот чудо! Знаешь, мне кажется, это та травка, что превратила меня из белочки в такого урода. Попробовать, что ли?»

– «Нет, нет», – остановила Мими, – «возьми горсточку травки, пойдем к себе, а там уж попробуем».

Сердце карлика учащенно билось. Он вернулся во дворец, собрал в узелок деньги и нужные вещи, проговорил: «Если Богу угодно, я избавлюсь от этого бремени», сунул нос в травку и сильно втянул в себя ее запах.

Затрещали суставы, раздвинулись кости, голова потянулась из плеч; он скосил глаза на нос и видел, как тот уменьшается; спина и грудь распрямились, ноги стали длиннее и тоньше.

– «Ой, да какой ты рослый, красивый стал!» – воскликнула Мими. – «Ничего из прежнего не осталось!» Яша был вне себя от радости, он прижимал к сердцу Мими, называл ее своею спасительницею и, как не стремился скорее повидать родителей, но, решил он, благодарность прежде всего. «Кому как не тебе обязан я спасением, дорогая Мими? Без тебя я век бы остался уродом или, всего вероятнее, погиб бы от руки палача. Поедем к твоему отцу; он, может быть, сумеет расколдовать дочь».

Мими плакала от радости. Они вместе вышли из дворца и, конечно, никто не узнал в красивом юноше безобразного карлика Носа.

Больше, кажется, нечего рассказывать. Путешественники благополучно добрались до Буревоя; обрадованный волшебник расколдовал дочь и щедро наградил Яшу. Тот вернулся на родину, родители без труда признали его. Они зажили снова вместе счастливо и покойно. Яша на свои деньги завел лавочку и скоро сделался богатым и всеми уважаемым человеком.

Надо еще сказать, что исчезновение карлика возбудило страшный переполох во дворце. Когда на другой день герцог вспомнил о поваре и хотел его казнить, карлика нигде не могли найти. Чужеземный же князь уверял, что герцог нарочно припрятал его, чтобы не потерять лучшего повара, и упрекал его в нарушении данного слова. Последствием всего этого произошла война между обоими владетелями, война, известная в истории под именем «травяной войны». Немало было славных сражений и доблестных подвигов с обеих сторон. Потом заключили мир под названием Паштетного мира. В день заключения его, повар князя подал великолепный паштет Сюзерен и герцог вкушал его с полнейшим наслаждением.

Так, нередко, малые причины приводят к большим следствиям. И вот, о милостивый повелитель, вся повесть о Карлике Носе».

Невольник кончил; шейх Али-Бану приказал угостить фруктами его и его товарищей. Некоторое время все гости мирно разговаривали, потом снова подали знак и второй невольник начал свой рассказ.

* * *

Абнер, еврей, который ничего не видал

Господин, я родом из Могадора, на берегу большого моря, и то, что я сейчас расскажу, произошло во времена владычества могущественного повелителя Феца и Марокко, Мулея Измаила.

Жиды, как тебе известно, водятся всюду и всюду они те же: пронырливые, хитрые, страшно прозорливые на всякую выгоду, забитые и приниженные, тем приниженнее, чем хуже с ними обращаются; они даже свою приниженность возводят в какую-то добродетель. Но случается и им, несмотря на ум, попадаться впросак. Вот это-то и случилось с жидом Абнером во время прогулки за стенами Марокко.

Он шел себе спокойным шагом по полю; на голове остроконечная шляпа, на теле скромный, не слишком опрятный халат, а в кармане золотая табакерка. Он от времени до времени осторожно вытаскивал ее – ведь такие вещи нельзя на показ выставлять – брал шепотку, препровождал в нос и умиленно поглаживал себе бороду. Вообще, несмотря на блуждающий взор с искоркою какого-то страха перед чем-то и исканием чего-то, вся физиономия еврея светилась довольством. Ему удалось сегодня обделать хорошее дельце. Он и врач, и купец, и все что угодно, раз дело идет о деньгах. Он продал сегодня раба с тайным пороком, необыкновенно дешево прибрел целый груз гумми, да помог отправиться к праотцам одному богатому больному.

Он выходил из небольшой рощицы, когда услышал громкий крик бежавших за ним людей. То бежали царские конюхи с обер-шталмейстером во главе. Они бежали и оглядывались, словно искали кого-то или что-то.

– «Эй ты, мудрец», – крикнул запыхавшийся обер-шталмейстер. «Не видал ли царского коня с седлом и уздою?»

Абнер остановился. «Скакун каких мало, крошечное копыто, подковы чистого серебра, масти золотистой, как светильники в школе в день шабаша, рост пятнадцать пядей, хвост три с половиною фута, удила чистого золота двадцати трех каратов?»

– «Он самый!» – радостно закричал обер-шталмейстер. «Он самый!» – крикнули хором все конюха. «Это несомненно Эмир», – кричал старый берейтор. «Я двадцать раз твердил принцу Абдалла, что нельзя на Эмире ездить с трензелем. Я знаю Эмира, я всегда предсказывал, что он сбросить и придись мне своею головою ответить за ушибы принца, все то же повторю. Но скорее, куда он делся?»

– Да я никакого коня не видал, – отвечал улыбаясь Абнер. – Откуда мне знать, где он, этот конь?

Удивленные таким противоречием, конюхи обступили Абнера, требуя объяснения, но тут случилось еще нечто.

Вдали показалась толпа черных невольников и уже издали слышались крики: «Где она, где? Не видал ли кто царицыной собачки?» Оказалось, что пропала комнатная собачка султанши.

– Вы собачку ищете? – спросил Абнер.

– «Ну, да, собачку, Алину, где она?»

– Небольшого роста, уши длинные, хвост пушистый, хромает на правую переднюю ножку?

– «Вот, вот, как живая стоить перед глазами!» – воскликнули все хором. – «Это Алина! Султанша в обмороке, все сбились с ног во дворце. Где Алина? Как вернуться в гарем без нее? Скорей, скорей, куда она побежала?»

– Я не видал никакой собачки, не знал даже, что у нашей султанши, да хранить ее Бог, есть собачка.

Тогда конюха и гаремные невольники пришли в бешенство от бесстыдства жида, который шутил над собственностью султана, и ни минуты не сомневались, как ни казалось это неправдоподобным, что он украл и коня, и собачку. Часть людей осталась продолжать поиски, а шталмейстер и главный евнух схватили Абнера и потащили к султану.

Наскоро был созван совет и, в виду важности события, Мулей Измаил сам председательствовал. Для начала присудили виновному с полсотни ударов по пяткам. Как ни кричал и ни визжал Абнер, как ни уверял в своей невинности, как ни обещал рассказать все чистосердечно, как ни взывал: «Немилость султана, что рычание молодого льва, а милость его, что роса для травы!» или «Не опускай длани своей, пока очи и уши твои закрыты» – Мулей Измаил дал знак и поклялся бородою Пророка и своею собственною, что жид заплатит головою за страдания принца и обмороки султанши, если не найдутся беглецы.

Еще не смолкли крики несчастного Абнера, как пришла весть, что и конь, и собачка найдены. Алину застали в обществе нескольких мопсов, особ приличных, но все же общество неподходящее для нее, придворной дамы; а Эмир, набегавшись вволю, нашел, что травка на берегу соседнего ручья много вкуснее овса придворных конюшен.

Мулей Измаил потребовал от жида объяснения. Тот обрадовался случаю, хотя несколько поздно, высказаться, трижды прикоснулся лбом к подножию трона и начал.

– «Великий государь, царь царей, повелитель востока, звезда правды, зеркало истины, пучина премудрости. Ты, сверкающий как золото, сияющий как алмаз, твердый как сталь, выслушай меня, раз дозволено рабу твоему возвысить голос пред светлым престолом твоим. Клянусь Богом отцов своих, Моисеем и пророками, не видал я ни священного коня твоего, ни прелестной собачки кроткой повелительницы нашей. Выслушай, как было дело.

Я спокойно прогуливался после дневных трудов, ровно ни о чем не думая, когда, выходя из рощи, удостоился чести встретить его великолепие, господина обер-шталмейстера, и его бдительность, черного стража твоего благословенного гарема. На мелком песке между пальм я заметил следы какого-то животного; насчет следов меня не проведешь: я тотчас же узнал следы маленькой собачки; другой след, рядом с передними ногами, след как бы слегка заметенного песка, указал мне, что у собачки чудные длинные уши; а так как местами на больших промежутках песок был нисколько взрыт, я подумал: верно у крошки длинный пушистый хвост и она порою обмахивалась им. От меня не ускользнуло и то, что один след все время был мельче, чем остальные; значит, собачка, если смею так выразиться, прихрамывает.

Что касается до коня твоей светлости, я заметил след его на одной тропинке. Как только я увидел крошечное, благородное копыто, тонкую, но резкую стрелку, я сказал себе: это конь из породы ченнер, благороднейшей из всех. Ведь еще четырех месяцев нет, как милостивый мой государь и повелитель продал одному чужеземному принцу целый табун этой породы; брат Рубен присутствовал при торге и мой милостивый повелитель еще большую прибыль получил. Так вот, видя, что следы равномерны и далеко друг от друга, я невольно подумал: вот галоп благородный! такой конь лишь царю в пору! Я вспомнил того коня, о котором поется в песне: «Он бьет копытом и ликует в гордом сознании своей силы; он смеется над опасностью и не знает страха, не бежит от меча, хоть грозно звенят вокруг колчаны и ярко блещут пики и копья». Что-то заблестело на земле, я нагнулся, как всегда делаю, когда вижу что-нибудь блестящее, и поднял камень. На нем остался след копыта и по нем я узнал, что подкова серебряная; ведь одной черты с меня довольно, чтоб знать чистый ли металл или нет. Тропинка, по которой я шел, была семи футов ширины и местами пыль с пальм была стряхнута. Конь хвостом смахнул, подумал я, значит хвост трех с половиною футов длины. Под деревьями, крона которых начиналась футов пять от земли, валялись свеже-сорванные листья; вероятно быстроногий беглец стер их своею спиною. Тут же попалось несколько золотистых волосков, значит конь золотистой масти. А как вышел я из кустов, вижу по дороге утес, а на утесе черта. Ну, уж эта черта тебе знакома, думаю, не так ли? Тоненькая как волос черточка, а все же золотая. Вероятно, животное при скачке задело за камень удилом. Как тут ошибиться? Разве не знает весь свет твою благородную любовь к роскоши, о величайший из властителей? Разве последний из твоих коней не устыдится прикоснуться к другому удилу, как из чистого золота? Так вот и оказалось, что…»

– Ну, клянусь Меккою и Мединою! – воскликнул Мулей Измаил, – вот это называются глаза! Тебе бы такие не помешали, обер-егермейстер; они заменили бы тебе стаю гончих, а ты, министр полиции, пожалуй больше бы ими высмотрел, чем своими сыщиками да сторожами. Ну, мудрец, на этот раз мы с тобою милостиво поступим ради твоей необыкновенной проницательности. Нам она по сердцу. Те пятьдесят ударов, что ты получил, зачтутся тебе в пятьдесят цехинов, на пятьдесят, значит, меньше из твоего кармана; остается доплатить пятьдесят. Тащи свой кошель и впредь воздержись от насмешки над нашею собственностью. Впрочем, пребываем к тебе всегда благосклонны.