Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Уже вечерело, когда ко мне зашел один молодой человек. Он уже не раз заходил ко мне и даже в тот день приценивался к плащу, но цена казалась ему высока. Теперь он бросил на прилавок кошель с золотом. «Ей Богу, Зулейко! По миру пойду, а твой плащ получу!» И он стал отсчитывать червонцы. Я был в большом затруднении: ведь, собственно, я совсем не собирался продавать плаща; я только хотел выследить незнакомца, а тут явился молодой повеса и давал баснословную цену. Что было делать? С другой стороны мне не неприятно было такое неожиданное вознаграждение за ночное происшествие. Юноша набросил на себя плащ и пошел; на пороге он обернулся, отцепил какую-то бумажку, которая висела у плаща и бросил мне ее. «Вот тут что-то, Зулейко, что к плащу не относится». Я равнодушно взял бумажку и вдруг вижу там стоит:

«Ночью, в известный тебе час, отнеси плащ на Ponte Vecchio. Получишь четыреста цехинов».

Меня словно громом ошеломило. Выходит, что я совсем не то сделал, что надо было, и сам свое счастье прозевал! Но я недолго думал, схватил деньги и побежал за юношей. «Вот ваши деньги, возьмите их, оставьте мне плащ, я не могу отдать его». Сначала тот принял все за шутку, но, потом, когда я стал настаивать, он рассердился, выругал меня и ударил. Во время свалки мне удалось сорвать с него плащ и я хотел уже бежать с ним, когда тот позвал на помощь полицию и потащил меня к суду. Судья был крайне удивлен жалобою и присудил плащ моему сопернику. Я стал предлагать юноше двадцать, пятьдесят, восемь-десять, наконец, сто Цехинов сверх двухсот, только бы он отдал плащ. Где бессильны оказались мои просьбы, там подействовало золото. Он взял мои цехины, а я с торжеством унес плащ и поневоле прослыл сумасшедшим в глазах у всех. Но мнение людей было мне довольно безразлично; я знал, что не прогадаю.

С нетерпением дождался я ночи. К указанному времени, с плащом под рукою, я был на Ponte Vecchio. С последним ударом колокола появилась знакомая фигура. То был несомненно мой незнакомец. «У тебя плащ?» – спросил он. «У меня, господин, но он мне стоит чистых сто червонцев». – «Знаю», – сказал тот. – «Взгляни, вот тебе четыреста». Он подошел со мною к широким перилам моста и стал отсчитывать червонцы. Их было ровно четыреста; они так чудно блестели при лунном свете; блеск их веселил мое сердце. Ну, мог ли я подозревать, что это последняя радость в моей жизни! Я сунул деньги в карман и хотел поближе разглядеть щедрого незнакомца, но у него была маска на лице и из-под нее гневно сверкали темные глаза. «Благодарю вас за щедрость, – сказал я, – чем могу быть полезен? Только заранее оговариваюсь, что на нечестное не пойду». – «Напрасная забота», – отвечал он, набрасывая плащ; – «мне нужна помощь врача, но не для живого, а для мертвого».

– «Это как?» – воскликнул я, пораженный. «Я приехал сюда издалека с сестрою», – начал он и при этом подал мне знак следовать за ним, – «и поселился у одного друга нашего дома. Сестра моя внезапно скончалась вчера и родственники завтра собираются ее хоронить. Но в нашей семье издревле существует обычай хоронить всех своих членов в фамильном склепе; кто даже в чужих странах умер, все лежат там набальзамированные. На этот раз мне придется уступить родственникам тело, но голову я желал бы отвезти отцу, чтоб он хоть еще раз взглянул на нее».

Странный обычай отрезать головы дорогим покойникам показался мне прямо отвратительным, Но я не посмел это высказать, чтоб не обидеть незнакомца! Я ответил, что умею обращаться с бальзамированием и готов идти к покойнице. Только отчего все это так таинственно и непременно среди ночи? На это он отвечал, что родные ни за что добровольно не дадут ему выполнить такого намерения; а раз голова будет отнята, им останется только покориться совершившемуся факту. Конечно, он мог бы сам доставить мне голову, но вполне естественное чувство мешало ему самому ее отделить.

Тем временем мы подошли к большому, роскошному дому. Спутник мой остановился у маленькой дверцы, минуя главные ворота дома. Мы вошли, незнакомец заботливо притворил за собою дверь и мы в полнейшей темноте стали подниматься по винтовой лестнице. Она выходила в слабо освещенный коридор; оттуда мы прошли в комнату, освещенную прикрепленною к потолку лампою.

В комнате этой стояла нарядная кровать. На ней лежал труп. Незнакомец отвернулся, как бы желая скрыть слезы. Он указал мне на кровать, просил поскорее справиться с делом и вышел из комнаты.

Я взял свои инструменты – они всегда были при мне – и подошел к кровати. Из-под покрывала виднелась одна голова, но она была так прекрасна, что у меня невольно сердце сжалось. Темные пряди волос спускались почти до пола; лицо было бледно, глаза крепко закрыты. Я сделал легкий надрез на коже, как всегда делают врачи перед тем как отнять член. Потом взял самый острый из своих ножей и одним разом перерезал горло. Но вот ужас! Мертвая вдруг открыла глаза, взглянула и смолкла. Струя горячей крови хлынула на меня из раны. Я с ужасом понял, что убил несчастную. От этой раны не было спасения. Я стоял как окаменелый. Обманул меня Красный плащ или сестра была вероятно мнимоумершая? Последнее казалось мне вероятнее. Но как сказать брату умершей, что, может быть, будь я осмотрительнее, легкая рана могла разбудить ее, не лишая жизни? Мне оставалось только окончательно отделить голову. Но тут умирающая снова простонала, потянулась и скончалась. Волосы дыбом встали у меня; я выронил нож и опрометью бросился из комнаты. Но там все было темно; лампа погасла, спутник мой исчез бесследно; я двигался наугад, ощупывая стену, наконец, добрался до лестницы. Полупадая, полускользя я спустился по ней. Внизу никого не было. Дверь была полуотворена и я вздохнул свободнее, когда очутился на свежем воздухе. Не помню как я добежал домой, бросился на софу и зарылся в подушки, чтоб как нибудь спрятаться от этих ужасов. Но сон бежал от меня; только к утру я немного опомнился и понял, что необходимо приободриться. Было мало вероятия, чтоб тот, кто подвел меня на это проклятое дело, стал выдавать меня. Я постарался принять беспечный вид и пошел в свою лавочку. Но тут я впервые заметил одно обстоятельство, весьма печальное для меня. Исчезла моя шапка, мой пояс, а также мой ножик и я совсем не помнил, оставил ли их в комнате убитой или потерял во время бегства. К сожаление, последнее было вероятнее, и по ним могли найти убийцу!

Я открыл лавку в обычное время. Вошел ко мне сосед. Он, положим, всегда заходил ко мне по утрам немного поболтать. «Слышали вы об этом ужасе», – начал он, – «о том, что ночью-то произошло?» Я притворился, что ничего не знаю. «Как? не знаете, о чем весь город уже знает? Не знаете, что жемчужина Флоренции, прекрасная Бианка, дочь губернатора, зарезана сегодня ночью. Ах, просто сердце разрывается! Она еще вчера такая веселая проезжала по улице с женихом. Ведь сегодня была свадьба назначена». Каждое его слово было для меня острым ножом в сердце. И этому мучению предстояло повторяться каждую минуту; каждый покупатель считал своим долгом сообщать потрясающую новость, прикрашивая ее все новыми и новыми ужасами; однако, ужаснее того, что я видел, никто не мог придумать. Около полудня вошел в лавку один из судейских и просил всех посторонних удалиться. «Синьор Зулейко», – спросил он, вынимая утраченный мною вещи, – «ваши ли это вещи?» Я нашел, что отпираться не стоит: со всех сторон выглядывали любопытный лица моих знакомых и легко могли уличить меня во лжи. Я признал вещи, мне пришлось идти за полицейским и скоро я очутился в отдельном помещении обширной городской тюрьмы.

Положение мое было действительно ужасно. Мысль, что я убил, хотя и невольно, не давала мне покоя. Тяжело мучило и сознание, что блеск золота ослепил меня, иначе я не попал бы так грубо в ловушку. Два часа после моего ареста, меня вывели из комнаты, повели по разным ходам и лестницам, наконец, ввели в огромный зал. За длинным столом, покрытым черным сукном, сидело двенадцать судей, большею частью стариков. По бокам зала тянулись скамьи; на них сидели представители знати Флоренции. На хорах теснились бесчисленные зрители. Когда я подошел к черному столу, из-за него встал высокий мужчина с печальным лицом. То был губернатор. Он заявил, что в качестве отца убитой, устраняет себя от суда и передает свои права старшему из сенаторов. Старшим оказался почтенный старец, лет девяноста. Он стоял согнувшись и на висках его торчали жидкие белые волосики, но глаза его пылали и голос был крепок и спокоен. Он начал с того, что спросил, признаю ли себя виновным? На это я просил выслушать меня и без утайки рассказал ему все, что сделал и все, что знал. Во время моего рассказа губернатор, то краснел, то бледнел, наконец, не выдержал и гневно крикнул: «Негодяй! Ты из корысти затеял убийство, а хочешь свалить вину на другого». Сенатор строго напомнил ему, что он сам отказался от права суда, да и к тому же не доказано, чтоб я из корысти решился на преступление, так как по собственному же показанию отца ничего не было похищено из комнаты дочери. Он пошел даже дальше. Он объяснил губернатору, что необходимы точные сведения о прежней жизни его дочери; только тогда, говорил он, выяснится, правду ли я говорю, или нет. На этом он прекратил суд и просил губернатора представить ему на рассмотрение бумаги покойной. Меня увели обратно в отведенное для меня помещение. Я провел ночь в тоскливом ожидании, не раскроется ли какая-нибудь связь между покойною и Красным плащом.

На следующий день я несколько обнадеженный вступал в зал. На столе лежало нисколько писем. Старик сенатор спросил, моя ли это рука. Я взглянул и увидел, что почерк тот же, как на тех двух записках, что я получил. Я заявил это сенатору, но никто не принял этого во внимание. Все решили, что письма написаны мною, так как, по их мнению, подпись очевидно стояла моя: письма были подписаны 3., начальною буквою моего имени. В письмах угрожали покойной и предостерегали от предполагаемого брака.

Губернатор успел всех настроить враждебно против моей особы. Ко мне относились как-то недоверчивее и строже, чем накануне. Напрасно ссылался я на свои бумаги, мне отвечали, что все обыскали и ничего не нашли. Тут у меня вся надежда пропала, а когда на третий день я явился в зал суда, мне прочли приговор: обвиненный в преднамеренном убийстве, я был присужден к смерти. Так вот до чего дело дошло! Вдали от всего, что только сердцу было мило, вдали от родины, я погибал невинно в полном цвете сил.

Вечером того ужасного дня я сидел в своей одинокой тюрьме и готовился к смерти, как вдруг открылась дверь и вошел человек. Он долго молча разглядывал меня. «Так это ты, Зулейко?» – спросил он. Я сначала не узнал его при слабом свете тюремной лампы, но звук его голоса пробудил старые воспоминания. То был Валетти, один из немногих друзей моих в бытность мою в Париже. Он сказал, что случайно попал во Флоренцию, что отец его здесь всеми уважаемый человек, что он услышал обо мне и пришел лично расспросить меня обо всем. Я ему все рассказал. Рассказ произвел на него сильное впечатление. Он умолял меня ничего не скрывать. Я клялся, что говорю истинную правду и что никакой вины за собою не знаю, кроме той, что, ослепленный блеском золота, не понял насколько неправдоподобен рассказ незнакомца. «Так ты раньше не был знаком с Бианкою?» Я поклялся, что даже никогда не видел ее. Валетти сообщил мне, что во всем этом деле какая-то тайна, что губернатор как-то особенно торопил приговор; в городе же прошел слух, что я раньше был знаком с Бианкою и убил ее из мести. Я согласился, что все это очень подходит к Красному плащу, но что, к сожалению, я ничем не могу доказать его участия в этом деле. Валетти со слезами обнял меня и обещал сделать все, чтоб хоть жизнь мою спасти. Двое суток я томился в неизвестности, наконец, он явился. «Несу тебе утешение, хотя и горестное. Ты останешься жив и свободен, но лишишься руки». Я с чувством благодарил друга. Он сказал, что губернатор был неумолим и ни за что не соглашался на пересмотр дела. Чтоб не казаться несправедливым он дал согласие лишь на одно: если в книгах истории Флоренции найдется подходящий случай, пусть назначат мне наказание такое же, как там присуждено. Валетти вдвоем с отцом двое суток рылись в старинных книгах и, наконец, напали на случай подобный моему. Там приговор гласил: отрубить левую руку, лишить имущества и навеки изгнать из страны. Такова будет и моя участь. Не стану описывать вам тяжелого часа, когда я, стоя на лобном месте, положил руку на плаху и жгучая струя собственной крови обагрила меня!

Валетти увел меня к себе, ухаживал за мною, пока я не поправился, дал мне денег на дорогу и проводил из города. Я уехал из Флоренции в Сицилию, а оттуда с первым же пароходом в Константинополь. По приезде я попросил друга, с которым всегда вел свои дела, дать мне временный приют в своем доме. Тот очень удивился и спросил, почему я не хочу жить в своем собственном доме; ведь я должен знать, что какой-то чужеземец приобрел на мое имя дом в греческом квартале и заявил соседям, что я скоро сам приеду жить в нем. Я тотчас же пошел туда с моим другом; все старые знакомые радостно приветствовали меня, а один старый купец передал мне письмо, оставленное незнакомцем.

Я прочел.

«Зулейко! Две руки готовы непрерывно работать на тебя, чтобы ты не чувствовал потери одной. Дом и все, что в нем – твое и ежегодно ты будешь получать достаточно, чтоб считаться богачом среди своих. Постарайся простить тому, кто несчастнее тебя».

Я понял, кто это писал, а купец еще добавил, что господин этот по-видимому франк и что на нем был красный плащ. Тут я должен был сознаться, что мой незнакомец все же не лишен был некоторого благородства. В новом доме ни в чем не было недостатка, а товары в лавке оказались лучше, чем когда либо у меня были. С тех пор прошло десять лет. От времени до времени я предпринимаю торговые путешествия, но больше по привычке, чем по необходимости; той же страны, где меня постигло несчастье, я больше не видал. Каждый год я получаю по тысяче золотых; меня, конечно, радует такое благородство со стороны того несчастного, но не выкупить ему печали души моей и вечно стоит перед моими глазами ужасное видение зарезанной Бианки.

* * *

Зулейко кончил рассказ. Все с волнением слушали его, особенно незнакомец. Он несколько раз глубоко вздыхал, а Мулею показалось даже, что у него блеснули слезы на глазах. Долгое время обсуждали происшествие. «И вы ненавидите того человека, что так коварно лишил вас руки и даже жизнь вашу подвергнул опасности?» – спросил Селим.

– «Не скрою, были часы в моей жизни, когда я горько жаловался на него Богу, когда я не мог простить ему, что он отравил мне жизнь и оставил вечное бремя на моей совести. Но потом я нашел утешение в вере своих предков, а вера наша повелевает любить своих врагов. К тому же он несчастнее меня».

– «Вы благородный человек!» – воскликнул незнакомец и с чувством пожал руку греку.

Тут прервал их начальник охраны. Он с озабоченным видом вошел в палатку и советовал не ложиться отдыхать, так как в этой местности очень часто бывают нападения на караваны и караульным даже показалось, что вдали приближаются всадники.

Купцы встревожились; Селим Барух крайне удивился их тревоге; караван по его мнению был так хорошо вооружен, что нечего было бояться толпы хищников-кочевников.

– «Да, конечно, если б только в них было дело», – возразил начальник охраны. – «Но беда в том, что тут снова появилась шайка известного Орбазана и уж с ним надо быть настороже».

Незнакомец спросил, кто такой этот Орбазан, и Ахмет, старый купец отвечал: «Разные слухи ходят в народе про этого удивительного человека. Одни считают его за какое-то сверхъестественное существо, так как он иногда один борется с пятью или шестью людьми, другие говорят, что это какой-то отважный франк, которого несчастье загнало в нашу страну; одно лишь верно, что это отчаянный вор и разбойник».

– «Ну, этого нельзя утверждать», – возразил Лезза, один из купцов. – «Он разбойник, положим, но человек благородный!, и он это доказал с моим братом. Я потом расскажу вам. Он все свое племя держит в строгом порядке и пока он скитается по пустыне, ни одно другое племя не смеет на глаза показаться. Да он и не грабит как другие, а просто берет известную дань с караванов и, кто ему добровольно заплатит, тот может спокойно продолжать путь, так как Орбазан – повелитель пустыни».

Купцы продолжали разговаривать между собою, но караульные не могли успокоиться. Вдали действительно появилась довольно значительная шайка вооруженных людей. Они ехали прямым путем на лагерь. Один из караульных пришел предупредить друзей, что надо ждать нападения. Купцы стали совещаться, идти ли им навстречу или ждать нападения. Ахмет и двое старших советовали ждать, но Зулейко и Мулей были того мнения, что лучше предупредить их. Они звали с собою незнакомца, но тот спокойно вынул из-за пояса небольшой голубой платок с красными звездами, привязал его к копью и велел невольнику выставить копье на верху палатки. Он головою ручался, что всадники спокойно удалятся, как только увидят платок. Мулей не особенно этому верил, но невольник беспрекословно водрузил копье на палатку. Тем временем все уже выстроились в боевом порядке и ждали всадников. Но те, по-видимому, заметили знак, мгновенно переменили направление и широкою дугою повернули в сторону.

Несколько минут путешественники не могли опомниться от удивления. Они смотрели то на удалявшихся всадников, то на незнакомца. Но тот равнодушно стоял как ни в чем не бывало и смотрел задумчиво в даль. Наконец, Мулей прервал молчание:

– «Кто ты, могучий незнакомец», – воскликнул он. – «Кто ты, что одним мановением смиряешь дикие шайки пустыни?» – «Вы слишком высокого мнения о моей власти», – отвечал Селим Барух. – «Я просто запасся этим значком, когда бежал из плена; что он значит, не знаю, но знаю наверное, что кто едет с ним, считается под особенно высокою охраною».

Купцы благодарили незнакомца и называли его своим спасителем. Действительно, число всадников было настолько велико, что караван не мог бы долго сопротивляться.

С облегченным сердцем все пошли отдыхать, а когда солнце стало близиться к закату и над песчаною равниною повеяла вечерняя прохлада, караван снова пустился в путь.

На следующей день остановились на расстоянии дня пути от границы пустыни. Когда снова все собрались в большой палатке, Лезза купец заговорил:

– «Я вам вчера говорил, что гроза пустыни, Орбазан, человек благородный. Я вам расскажу, что случилось с моим братом, и вы в этом убедитесь:

Отец мой был кади в Акаре. У него было трое детей: я, самый старший, затем брат и сестра много моложе меня. Когда мне исполнилось двадцать лет, меня пригласил к себе брат моего отца. Он обещал сделать меня своим наследником с условием, чтоб я остался у него до его смерти. А жил он очень долго, так что я только года два тому назад вернулся на родину и ничего не знал о том несчастье, которое постигло наш дом, и о том, как милостиво устроил все Аллах».

* * *

Спасение Фатимы

Брат мой Мустафа и сестра Фатима были приблизительно одного возраста. Между ними было не более двух лет разницы. Они искренно любили друг друга и сообща старались, насколько возможно, скрасить жизнь болезненному отцу. В день рождения Фатимы, когда ей исполнилось шестнадцать лет, брат устроил праздник. Он пригласил всех подруг девушки, приготовил им в саду роскошное угощение, а вечером предложил им прокатиться немного по морю в большой лодке, которую нарочно для этого нанял и разукрасил. Все были в восторге, вечер был чудный, а с моря город был необыкновенно красив, особенно вечером. Девушкам так нравилась прогулка, что они все просились дальше и дальше в море. Мустафа долго не соглашался; он слышал, что где-то невдалеке видели несколько дней тому назад разбойничий корабль. Недалеко от города выдавалась в море коса. Туда стремились девушки, чтоб полюбоваться оттуда на закат солнца. Барка только обогнула мыс, как в отдалении показалась лодка, наполненная вооруженными людьми. Брат немедленно приказал гребцам править обратно к берегу. По-видимому, тревога Мустафы была не напрасна. Чужая лодка быстро бросилась вслед за нашей, обогнала ее, так как гребцов на ней было больше, и стала крейсировать между берегом и нашею лодкою. Девушки же, как только поняли опасность, стали вскакивать с мест, кричать, стонать; напрасно убеждал их брат сидеть смирно, говорил, что своими скачками они того и гляди опрокинут лодку – ничто не помогало. Чужая барка была совсем близко, девушки в ужасе метнулись все в одну сторону и лодка опрокинулась. Тем временем с берега давно уже следили за движениями чужой лодки, а так как последнее время опасались морских разбойников, лодка возбудила подозрение. Нисколько барок поспешно поплыли нам на выручку. Они поспели как раз вовремя, чтоб спасать утопавших. В суматохе, неприятельская лодка куда-то исчезла, а на тех лодках, который подхватили погибающих, не знали с точностью, все ли спасены. Съехались, сверились – оказывается, не хватало моей сестры и одной ее подруги; вместо них сидел какой-то человек, которого никто не знал. Ему пригрозили и он сознался, что он с того корабля, что стоит в море мили на две к востоку, что товарищи забыли о нем и бежали, пока он бросился выуживать девушек. Он сообщил также, что видел, как двух из наших везли на корабль.

Горе отца невозможно описать, но и Мустафа быль огорчен до глубины души. Помимо того, что любимая сестра его погибала, как ему казалось, по его вине, ту подругу, которая исчезла с нею, он считал своею невестою; только старик отец об этом еще ничего не знал: Мустафа скрывал это до поры до времени.

Отец был очень суровый человек. Когда горе немного улеглось, он призвал сына и сказал: «Твоя глупость лишила меня утешения моей старости, услады очей моих. Иди, скройся с глаз моих навеки, будь проклят ты и все твое потомство! Можешь вернуться только вдвоем с Фатимой; тогда снимется с тебя проклятие отца».

Этого брат не ожидал; он уже раньше решил искать сестру и ее подругу и только ждал на это благословение отца, а тут пришлось пускаться в свет под бременем его проклятия. Но если то несчастье сразило его, зато незаслуженно жестокая кара окрылила его мужество.

Он пошел к пойманному разбойнику и расспросил его, куда держит путь их корабль. Оказалось, что они ведут торговлю невольниками и сбывают их обыкновенно на большой рынок в Бальсору.

Он собрался в дорогу; гнев отца видимо улегся, так как он в последнюю минуту выслал ему кошель с золотом. Мустафа зашел проститься с родителями Зораиды, своей невесты, и направился в Бальсору.

Мустафа поехал сухим путем, потому что из нашего городка не шло кораблей прямо на Бальсору. Ему приходилось спешить, чтоб разбойники не успели намного опередить его. Конь у него был прекрасный, поклажи не было и он надеялся на шестые сутки добраться до места. Но к вечеру четвертого дня на него вдруг напали трое вооруженных всадников. Они покушались видимо не столько на жизнь одинокого путника, как на его золото и коня. Мустафа счел сопротивление бесполезным и крикнул, что сдается. Ему связали ноги под брюхом животного, поставили его в средине и, подхватив повод его коня, помчались с ним в сторону от дороги. Во все время не было произнесено ни одного слова.

Мустафою овладело тупое отчаяние, проклятие отца давило его. Как мог он надеяться спасти сестру и Зораиду, когда последнее средство ускользало из рук его? Мустафа и молчаливые спутники его тем временем въехали в небольшую ложбинку. Ложбинка была окаймлена высокими деревьями; посреди расстилался мягкий сочный луг; где-то в стороне журчал ручей. Местность так и манила к отдыху. Там стояло от пятнадцати до двадцати палаток; вокруг к шестам были привязаны верблюды и кони; из одной из палаток раздавались веселые звуки цитры и два приятных мужских голоса. Брату почему-то казалось, что люди, избравшие такое приятное местоположение, не могли замышлять злодейства, и потому он без особенного страха пошел за своими проводниками. Его ввели в палатку большую, чем остальные, и внутри отделанную не только богато, но даже красиво. Во всяком другом месте все эти роскошным подушки, ковры, золочения трубки свидетельствовали бы о богатстве владельца, здесь они видимо являлись трофеями разбойничьих набегов. На одной из подушек сидел маленький пожилой человечек. Он был почти уродлив лицом, а темно-коричневая блестящая кожа и какая-то противная черта вкруг глаз и рта придавали ему отталкивающий вид. Хотя человек этот напускал на себя важности, но Мустафа скоро заметил, что палатка очевидно разукрашена не для него. То же подтвердили переговоры проводников. «Где Могучий?» спросил один. «Он на малой охоте», – отвечал человечек, – «но поручил мне распорядиться за него». «Вот уж не кстати», – возразил разбойник, – «нам как раз надо решить, что делать с этим негодяем: повесить его или требовать выкупа. Могучий лучше тебя рассудит».

Человечек вскочил с чувством оскорбленного достоинства и вытянулся во весь рост с поднятою рукою, словно намереваясь ударить противника; но он не дотянулся даже до кончика его уха и со злости стал ругаться. Тот не остался у него в долгу и скоро вся палатка огласилась гневными криками. Вдруг полы палатки распахнулись и на пороге остановился высокий, статный человек, молодой и прекрасный как персидский принц. Оружие его и одежда были просты и скромны, но твердый взгляд и неотразимое благородство осанки внушали уважение, не внушая страха.

– «Кто смеет затевать ссору в моей палатке?» – строго крикнул он. Мгновенно все притихли. Наконец один выступил и рассказал в чем дело. Лицо «Могучего», как его называли, вспыхнуло гневом. «Когда это ставил я тебя за себя, Гассан?» – обратился он к человечку. Тот весь съежился от страха и прокрался к выходу. Один шаг Могучего и карлик головою вперед вылетел из палатки.

Когда он исчез, Могучий спокойно лег на подушки и трое мужчин подвели к нему Мустафу. «Вот тот, кого ты приказал нам привести». Тот долго и пристально смотрел на пленника. «Басса Сулиейки! Твоя собственная совесть подскажет тебе, почему ты стоишь перед Орбазаном», – сказал он. Тут брат бросился на колени перед грозным разбойником: «Господин мой! ты ошибаешься, я просто несчастный человек, а не тот басса, за которого ты меня принимаешь». Все удивленно переглянулись. «Тебя не спасет притворство, я позову людей, которые знают тебя». Ввели какую-то старуху. «Узнаешь бассу Сулиейки?» спросили ее. «Узнаю! Клянусь гробом пророка, это никто другой, как басса», был ответ. «Видишь ты, презренный, что вся твоя хитрость ни к чему?» – продолжал Орбазан. – «Ты слишком ничтожен, чтоб я стал позорить о тебя свой кинжал. Завтра с восходом солнца привяжу тебя к хвосту своего коня и буду гонять с тобою по лесам, пока солнце не спрячется за холмами Сулиейки!» Бедный брат совсем упал духом. «Вот плоды проклятий жестокого отца», – со слезами воскликнул он, – «погибла ты, сестра, погибла и ты, Зораида!» «Не помогут тебе жалобы», – сказал один из разбойников, прикручивая ему руки за спину, – «лучше скорее выбирайся из палатки. Могучий уж губы себе покусывает и посматривает на кинжал. Если еще ночку прожить хочешь, пойдем».

Разбойники только что выводили брата из палатки, как встретили трех других и с ними пленного. «Вот тот басса, которого ты велел сюда доставить», – сказали они и подвели пленника к Орбазану. Брат мельком взглянул на несчастного и ему бросилось в глаза действительное сходство его с собою; только лицо было смуглее и борода чернее. Могучий, по-видимому, очень удивился появлению второго пленного. «Кто же из вас настоящий?» – спросил он, поглядывая то на моего брата, то на другого. «Если ты спрашиваешь, кто басса Сулиейки», – отвечал гордо пленник, – «это я!» Могучий долго разглядывал его спокойным проницательным взором, затем молча подал знак увести бассу. Затем он подошел к брату, перерезал кинжалом веревки и пригласил его знаком сесть на подушку.

– «Мне искренне жаль, чужеземец, что я принял тебя за этого негодяя. Вини в этом судьбу, которая привела тебя к нам как раз в час, назначенный для гибели этого несчастного». Брат просил, как милости, отпустить его скорее, так как всякое промедление было гибелью для него. Могучий осведомился куда он спешит; брат чистосердечно рассказал все и Орбазан уговорил его спокойно переждать до следующего утра, а потом обещал сам вывести его на более короткую дорогу в Бальсору. Брат с благодарностью согласился, подкрепил свои силы и отлично проспал всю ночь в палатке разбойника.

Когда он проснулся, он быль один; сквозь стенки палатки до него доносились громкие голоса и среди них голос Могучего и темнокожего карлика. Он прислушался и к ужасу своему услышал, что карлик усиленно убеждает предводителя убить чужеземца, а то, говорил он, он всех нас предаст, как только освободится.

Мустафа понял, что карлик возненавидел его за то, что он был невольною причиною гневной вспышки Могучего. Он с ужасом ждал ответа. «Нет», – послышался ему сильный голос Орбазана, – «он мой гость, а право гостеприимства для меня свято. Да у него совсем не такой вид».

С этими словами он откинул полу палатки и вошел. «Мир с тобою, Мустафа», – сказал он, – «выпьем чтоб освежиться и отправимся в путь-дорогу». Они выпили по кубку шербета, потом взнуздали лошадей и поскакали. Скоро палатки остались позади, они выехали на широкую тропинку к лесу. Могучий рассказал брату, что тот басса, которого они захватили, обещал им полную безопасность в своих владениях, а вместо того, оказывается, захватил одного из храбрейших из них и повесил после страшных мучений. Они долго выслеживали его и уж теперь не выпустят его живым. Мустафа не решился возражать: он был слишком рад, что сам-то цел выбрался.

При выезде из леса Могучий придержал лошадь, объяснил брату дорогу, подал ему руку на прощанье и сказал: «Мустафа, ты нечаянно стал гостем разбойника Орбазана, не считаю нужным тебя убеждать не выдавать того, что ты видел или что слышал. Ты несправедливо претерпел муки смертельного ужаса: я обязан тебе вознаграждением. Возьми на память этот кинжал: если тебе понадобится помощь, пошли его ко мне и я поспешу к тебе на выручку. А кошель может понадобиться тебе доро́гою». Брат сердечно благодарил его за великодушие, взял кинжал, но отказался от кошелька. Орбазан еще раз пожал ему руку, словно невзначай уронил кошелек на землю и как стрела пустился к лесу. Мустафе ничего другого не оставалось как поднять кошелек. Он был поражен щедростью своего нового друга, до того значительна была оставленная сумма. Тут он благодарил Аллаха за спасете, поручил его милосердию благородного разбойника и с радостным сердцем поскакал в Бальсору.