Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

* * *

Лезза замолк и посмотрел на Ахмета. «Что-же, если так, я смягчаю свой приговор насчет Орбазана», – сказал тот, – «надо отдать справедливость, что он прекрасно поступил относительно твоего брата».

– «Он поступил как добрый мусульманин!» – воскликнул Мулей; – «но надеюсь, что повесть твоя на этом не закончилась. Мы все, насколько понимаю, жаждем узнать, что случилось потом с твоим братом и освободил ли он сестру и прекрасную Зораиду?»

– «Если вам не наскучило слушать, я охотно буду продолжать».

* * *

В полдень следующего дня Мустафа въезжал в ворота Бальсоры. Не успел он сойти с коня, как осведомился, когда открывается невольничий рынок в Бальсоре. Оказалось, он опоздал на два дня. Вокруг все выражали сожаление, говорили, что он много потерял, что торг шел необыкновенно хорошо и что в последний день привели двух невольниц такой совершенной красоты, что все глаза на них проглядели. Порядочно ссорились и спорили из-за них и заломили наконец такую цену, что только теперешнему их хозяину под силу. Мустафа подробно расспросил о невольницах и убедился, что это те, кого он искал. Ему сообщили также, что человек, который их обеих купил, жил в сорока часах езды от Бальсоры и звали его Тиули-Кос. Он был очень знатный и богатый, но уже пожилой человек; был раньше наместником калифа в Бальсоре, а теперь удалился на покой.

Первою мыслью Мустафы было сесть на коня и лететь вслед за Тиули, который был всего на день пути впереди его. Но потом он рассудил, что один он все равно ничего сделать не может, так что лучше придумать что-нибудь другое. Тут ему встало на ум воспользоваться сходством своим с бассою Сулиейки, чтоб под именем последнего проникнуть в дом Тиули-Коса и попытаться спасти девушек. Он нанял нисколько слуг и коней, достал себе и слугам великолепные одежды и отправился во дворец Тиули. Дворец был расположен в красивой долине и окружен высокими стенами, над которыми лишь слегка возвышались постройки. Мустафа подчернил себе бороду и волосы, а лицо подкрасил, так что до неузнаваемости стал похож на казненного басса. Одного из слуг он послал вперед просить ночлега от имени басса Сулиейки. Слуга вернулся в сопровождении четырех невольников. Они взяли под уздцы лошадь Мустафы и повели его к замку. Там четверо других слуг ввели его под руки по широкой лестнице во дворец.

Тиули приветливо встретил гостя, угостил его на славу и очень доверчиво отнесся к нему. После обеда Мустафа осторожно навел разговор на вновь купленных невольниц; Тиули восторгался их красотою, и жаловался только, что они очень грустны, но что это, вероятно, обойдется. Брат был вполне счастлив и лег спать с самыми радужными надеждами.

Спал он может быть не более часа, когда его разбудил яркий свет прямо в глаза. Он вскочил и первую минуту думал, что все это сон: перед ним стоял с лампою в руке и с отвратительною улыбкою на безобразном лице темнокожий карлик Орбазана. Мустафа щипнул себя за руку, дернул за нос, чтоб убедиться, что не спит. Видите не исчезало. «Что тебе надо от меня?» воскликнул Мустафа, соскакивая с постели. «Не волнуйтесь так, прошу вас!» начал тот. «Я угадал, зачем вы здесь. Да к тому же ваше приятное лицо было мне памятно, хотя, клянусь честью, если б я собственноручно не помогал вешать бассу, вы бы и меня провели. А теперь я зашел предложить вам небольшой вопрос».

– «Прежде всего объясни, как ты сюда попал?» – остановил его Мустафа, в ярости, что его открыли.

– «Сейчас, сейчас! Я не мог больше уживаться с Могучим и потому бежал. Но ведь ты, Мустафа, был, собственно, причиною нашей ссоры и потому должен отдать мне в жены свою сестру и я помогу вам бежать; а если не отдашь – я бегу к своему новому господину и объявляю, кто такой новый басса».

Мустафа не помнил себя от ужаса и гнева. Он уже чувствовал себя у цели; надо же было явиться этой гадине, чтоб предать его! Оставалось лишь одно спасение – убить злодея. Одним прыжком сорвался он с места и набросился на карлика, но тот видимо ожидал нечто подобное, бросил на пол лампу, так что она потухла, и исчез в темноте, отчаянно сзывая на помощь.

Настала пора действовать; приходилось временно забыть о девушках и думать лишь о собственном спасении; он бросился к окну посмотреть нельзя ли оттуда спрыгнуть. Было довольно высоко от земли, а с другой стороны приходилась высокая стена, через которую предстояло перелезть. Мустафа стоял, не зная на что решиться. Вдруг раздались голоса за дверью. В отчаянии он накинул платье, схватил кинжал и бросился из окна. Удар был силен, но он чувствовал, что руки, ноги целы; живо вскочил, побежал к стене, к удивлению преследовавших перемахнул через нее и очутился на свободе. Он остановился только когда добежал до маленького леска и упал там в изнеможении. Коней и слуг приходилось бросить на произвол судьбы; счастье еще что золото осталось при нем.

Изобретательный ум его выискивал уже другой путь к спасению. Он прошел лесок, дошел до небольшого селения, а там купил за незначительную цену лошадь, сел на нее и доехал до ближайшего городка. Там он отыскал одного старого опытного врача и убедил его дать ему такое средство, которое вызвало бы сон вроде смерти, но чтоб можно было другим средством снова вернуть человека к жизни. Щедро заплатив за лекарство, он пошел дальше, купил себе фальшивую бороду, черный кафтан, всевозможный баночки и скляночки, одним словом, полный прибор странствующего врача, – нагрузил вещи на осла и поехал снова ко дворцу Тиули-Коса. Он не боялся быть узнанным; он сам себя не узнавал в таком наряде. По приезде он велел доложить о себе как о странствующем известном враче – Хакаманка-буди-баба. Расчет его оказался верен. Необычайное имя пленило старого простофилю; он тотчас же пригласил его к себе. Хакаманка-буди-баба предстал перед Тиули. Не прошло и получаса, как старик решил подвергнуть своих невольниц осмотру знаменитого врача. Тот с трудом скрыл свою радость при мысли видеть сестру, и с сильно бьющимся сердцем шел в сераль за Пули-Косом. Они пришли в богато убранную, но совершенно пустую комнату. «Хамбаба, или как тебя там зовут», – сказал Тиули, – «взгляни на это отверстие в стене: каждая из моих невольниц поочередна вложит туда руку, а ты щупай пульс и говори, которая здорова, которая больна». Как ни убеждал его Мустафа, старик не соглашался показать девушек; он добился лишь того, что Тиули обещал сообщать ему каждый раз как они себя чувствовали до того. Тиули вытащил из-за пояса длинный список и стал громко вызывать невольниц по имени. При каждом имени в отверстии появлялась ручка и врач щупал пульс. Шесть из них были уже осмотрены и врач объявил их вполне здоровыми; вдруг Тиули прочел «Фатима» и в отверстии показалась нужная дрожащая ручка. Мустафа схватил ее и, покачивая головою, объявил, что девушка больна. Тиули приуныл и просил скорее прописать ей хорошее лекарство. Врач вышел, написал на записочке:

«Фатима, я спасу тебя, если ты решишься выпить лекарство, от которого умрешь на два дня; не тревожься, у меня есть средство вернуть тебя снова к жизни. Согласна – скажи лишь, что питье тебе не помогло и это будет условным знаком».

Врач вернулся в комнату, где ждал его Тиули. Хакаманка-буди-баба принес с собою какой-то безвредный напиток, еще раз пощупал пульс Фатиме, причем подсунул ей записочку под браслет, затем подал ей лекарство. Тиули был настолько озабочен болезнью Фатимы, что оставил осмотр остальных до другого раза. Выходя из комнаты, он печально спросил Мустафу: «Как думаешь, Хади-баба? опасна болезнь Фатимы?» Мнимый врач только глубоко вздохнул. «Ах, господин! да смягчит пророк горе ваше, у нее изнурительная лихорадка и вряд ли она поправится». «Что ты врешь, негодный врач? Чтоб она, за которую дано 2000 червонцев, пропала как скотина? Да если ты ее не вылечишь, я голову с тебя сниму!» Тут брат увидел, что поторопился и стал немного обнадеживать Тиули. Тем временем к ним подошел черный невольник и от имени Фатимы передал врачу, что напиток не помог. «Приложи все свое искусство, Хакамдабабелда, я заплачу тебе все, что хочешь», – кричал Тиули, почти воя от ужаса потерять такие деньги. «Не тревожься, я дам ей успокоительного, она скоро оправится», – отвечал врач. «Да, да, дай ей скорее успокоительного», – рыдал старик. Мустафа поспешно приготовил свой сонный порошок, передал его невольнику, а Тиули сказал, что ему надо еще пойти на берег, поискать кой-каких целебных трав. Дойдя до берега, Мустафа сбросил свой наряд, сорвал бороду, кинул все в воду, а сам спрятался в кусты, выждал там ночь и затем осторожно пробрался в усыпальницу при дворце Тиули.

Не прошло часа после ухода Мустафы, как Тиули послали сказать, что его невольница, Фатима, умирает. Пули велел послать скорее за врачом на берег моря, но посланные вернулись с известием, что врача нигде нет, что он, бедный, верно утонул, так как черный кафтан его плавает у берега; им даже показалось, что в воде мелькнула его роскошная черная борода. Тиули в отчаянии рвал на себе бороду, колотился головою о стену, проклинал себя и весь свет – все тщетно. Фатима угасла на руках подруг. Тиули не терпел в доме покойников; он немедленно распорядился перенести труп в фамильную усыпальницу. Носильщики подхватили несчастную красавицу, спустили ее в склеп и поспешили убраться; им показалось, что кто-то стонал и вздыхал за гробами.

Мустафа – он нарочно спугнул носильщиков – вышел из своей засады, зажег лампу и, с лекарством в руке, подошел к Фатиме. Но представьте его ужас, когда он при свете огня увидел совсем незнакомое ему лицо. То была и не сестра, и не Зораида, а совсем, совсем другая! Он долго не мог оправиться от нового удара судьбы. Наконец, жалость превозмогла гнев. Он вылил лекарство в рот девушки. Покойница открыла глаза и долго соображала, где она. Наконец, вспомнила о происшедшем, вскочила и бросилась к ногам Мустафы.

– «Как благодарить тебя, благородный человек, что ты спас меня из той ужасной тюрьмы!» Мустафа остановил ее вопросом: как случилось, что она, а не сестра его, Фатима, очутилась здесь? Та с удивлением смотрела на него. «Теперь только понимаю, откуда пришло спасете», сказала она. «Дело в том, что меня во дворце звали Фатимой и ты мне передал свою записочку и спасительное снадобье». Брат стал расспрашивать спасенную о сестре и о Зораиде, узнал, что они тоже в замке, но что Тиули по обыкновению переменил им имена; они звались теперь Мирзою и Нурмагаль.

Фатима была в большом горе, что брат так убит своею ошибкою; она подбодрила его и обещала открыть средство выкрасть девушек. Мустафа не мог успокоиться пока не вызнал все.

– «Я только месяцев пять тому назад сделалась невольницею Тиули и с первой минуты помышляю о бегстве, но одной слишком трудно это осуществить. Ты, может быть, заметил большой водоем во дворе замка. Вода стекает в него из десяти труб. Водоем почему-то особенно обратил мое внимание. Я вспомнила, что у отца моего был более или менее такой же. Туда шла вода через очень объемистый водопровод. Мне хотелось знать как устроен тот же фонтан у Тиули и я нарочно стала хвалить ему это роскошное сооружение и спросила, кто его устраивал. «Я сам его строил», – похвастался старик, – «и то, что ты видишь, еще самое последнее. Ведь вода в него проведена из ручья шагов за тысячу отсюда и идет она через сводчатый ход почти в рост человека; и все это моя мысль!» Я часто после того горевала, что будь у меня сила мужчины, чтоб отвалить камень в стенке колодца, я бы могла бежать на все четыре стороны. Устье водопровода я могу тебе показать; чрез него ты легко проникнешь ночью в замок и можешь освободить своих. Но тебе пришлось бы прихватить с собою еще человек двух на случай, если стража сераля поднимет тревогу».

Два раза был обманут Мустафа в своих ожиданиях, но он решился еще раз попытать счастья. Он обещал невольнице всячески содействовать ее возвращение на родину, только бы она помогла ему проникнуть в замок. Одна лишь забота печалила его: где взять двух или трех верных помощников? Он вспомнил о кинжале Орбазана и об его обещании явиться на помощь при первом зове. Случай был подходящий.

В том же городке, где он преобразился во врача, купил он на последние деньги коня, устроил Фатиму у одной бедной женщины, а сам поспешил в горы, где в первый раз встретил Орбазана. Он неожиданно предстал перед разбойником и поведал ему свою повесть. Суровый Орбазан не мог удержаться от смеха, слушая про его неудачные попытки, особенно когда дело дошло до врача Хакаманка-буди-баба. Зато предательство карлика привело его в ярость; он поклялся повесить его собственными руками, как только тот ему попадется. Брату он предложил остаться переночевать, а поутру выехать вместе к замку. Мустафа провел ночь в палатке Орбазана. На заре Орбазан прихватил с собою трех хорошо вооруженных товарищей, из самых храбрых, и все двинулись в путь. Через двое суток они были в городке, где оставили Фатиму, взяли ее с собою и проехали в небольшой лесок, откуда хорошо был виден замок Тиули. Здесь они выждали наступления ночи и под покровом темноты спустились к тому ручью, где начинался водопровод. Фатима еще раз повторила все подробно, а именно, что они через водопровод выйдут в колодезь, а оттуда во внутренний двор, откуда увидят направо и налево две башни; за шестою дверью, считая с правой башни, находятся Фатима и Зораида, их охраняют два черных невольника. Мустафа, Орбазан и двое разбойников спустились в водопровод, третьего оставили стеречь коней и Фатиму. Мужчины оказались по пояс в воде, но это не мешало им бодро продолжать путь. Через полчаса они уже были у стенки колодца; плиты были толстые, плотные, но четверо мужчин дружно принялись за дело и скоро пробили отверстие достаточно широкое, чтоб можно было удобно пролезть в него. Орбазан вышел первый и помог другим.

Они стали рассматривать замок, чтоб найти указанную дверь. Но тут вышло разногласие: они не могли определить которая, так как от правой башни к левой шестою приходилась заделанная дверь и они не знали, считала ли ее Фатима или нет.

Орбазан не стал долго думать: «Мой клинок всякую дверь отворотит», – крикнул он и принялся за шестую дверь. За нею оказалось шесть черных невольников; они лежали на полу и спали. Орбазан хотел уж бесшумно закрыть дверь, видя, что попал не туда, как вдруг в углу поднялась фигура и отчаянно закричала на помощь. То был карлик из лагеря Орбазана. Но прежде чем остальные могли сообразить, в чем дело, Орбазан бросился на малыша, разодрал на двое пояс, заткнул ему рот и прикрутил руки за спиною. Тем временем Мустафа и разбойники справлялись с остальными. Невольников под страхом смерти заставили указать, где Мирза и Нурмагаль. Они указали на соседнюю комнату. Мустафа бросился туда и вывел Фатиму и Зораиду, уже разбуженных шумом. Оба разбойника предложили Орбазану пограбить, что найдется, но тот запретил: «Пусть не говорят об Орбазане, что он пользуется ночью, чтобы грабить». Мустафа и девушки быстро скользнули к водопроводу Орбазан же несколько замешкался. Он и один из разбойников подхватили карлика, вывели во двор и повесили на самой верхушке фонтана. Потом он шмыгнул с своими спутниками вслед за Мустафою. Со слезами благодарили все великодушного спасителя, но Орбазан советовал спешить, так как весьма вероятно, что Тиули-Кос разошлет погоню по всем направлениям. На следующее утро друзья расстались. Мустафа с глубоким волнением проводил Орбазана и никогда не мог забыть о нем. Фатима же, освобожденная рабыня, переодетая отправилась в Бальсору, а оттуда на родину.

Мои вернулись домой. Старик отец чуть не умер от радости. На другой день он устроил пир и созвал весь город. Брату пришлось при всем собрании рассказать свои приключения и все хвалили его и благородного Орбазана.

Когда брат кончил, отец встал и подвел к нему Зораиду. «Снимаю», – произнес он торжественно, – «проклятие с твоей головы; возьми девушку, как награду за твое неутомимое усердие. Прими вместе с тем мое родительское благословение и да будет в нашем городе побольше людей, подобных тебе, одушевленных такою же братскою любовью, одаренных таким же умом и рвением».

* * *

Караван дошел до границы пустыни и путешественники с радостью приветствовали зеленые лужайки и тенистые деревья; они давно скучали о них. Там, в чудной долине стоял караван-сарай; они решили остановиться в нем на ночлег. В тот вечер маленькое общество чувствовало себя еще бодрее и веселее, чем когда либо. Мысль, что все трудности и и опасности пути уже пройдены, располагала всех к веселому настроению: всем как-то хотелось шутить и дурачиться. Мулей принялся сперва танцевать, потом петь и все это так забавно, что даже мрачный Зулейко не мог удержаться от смеха. Потом он сел, передохнул немного после своих отчаянных прыжков и стал рассказывать обещанную сказку:

* * *

Сказка о Маленьком Муке

В Никее, милой родине моей, жил человек. Звали его Маленький Мук. Он как живой стоит перед моими глазами, хотя я был еще мал тогда. Поневоле не забудешь, когда отец раз до полусмерти поколотил меня из-за него. Маленький Мук был уже стариком в то время, а ростом не больше трех, четырех локтей. Фигурка у него была престранная: туловище маленькое, хотя вполне правильное, а голова огромная, много больше и тяжелее, тем у всех добрых людей. Жил он один в большом доме, сам себе стряпал и на улицах показывался не чаще, как раз в месяц. Никто не знал бы, жив он или мертв, если б в полдень не дымилась труба; да еще вечером иногда расхаживал он по крыше своего дома и тогда с улицы казалось, что катится по краю лишь огромная голова. Мы, мальчишки, были бедовый народ; не было лучшего удовольствия, как кому нибудь насолить, над кем нибудь насмеяться. Для нас был настоящий праздник, когда Мук показывался на Улице. Мы собирались тогда заблаговременно перед его домом и ждали с волнением. Сперва открывалась дверь, потом выплывала огромная голова с чудовищным тюрбаном; за головою появлялось тельце, совсем крошечное, в широком халате с подрезанными полами, необъятными шароварами, огромным поясом, за которым торчал кинжал, такой длинный, что трудно было решить, Мук ли подвязан к кинжалу или кинжал к Муку. Только он появлялся – воздух оглашался неистовыми криками, мы бросали свои шапки на воздух, вертелись, кривлялись как бешеные вокруг него. Маленький Мук обыкновенно очень важно раскланивался с нами и шел себе спокойно вперед, причем несколько волочил ноги; на нем были такие объемистые туфли, что я бо́льших нигде в мире не видал. Он шел, а мы бежали за ним и без перерыва кричали: «Маленький Мук, Маленький Мук!» У нас даже такая песенка была, нарочно про него сложенная:

В большом доме слышен стук;

Там похаживает Мук!

Выползает в месяц раз

Он народу на показ;

Головенка, что горшок,

А сам ростом-то в вершок.

Оглянись-ка… тук-тук-тук…

Догони нас, крошка Мук.

Все это мы очень часто проделывали и к стыду своему, должен признаться, что я лично был еще хуже остальных; я постоянно дергал его за кафтанчик, а раз так ловко наступил ему сзади на туфлю, что он тут же растянулся. Мне это показалось ужасно смешно, но охота смеяться живо у меня пропала; Мук встал и спокойно направился к дому моего отца. Я спрятался за дверь и ждал, что дальше будет. Мук выходил оттуда с отцом моим. Отец почтительно держал его за руку и низко кланялся ему. Мне стало совсем не по себе и я нескоро вышел из засады. Наконец голод выгнал меня; я, с поникшею главою, смиренно побрел к отцу. «Ты смеялся и потешался над бедным Муком?» – строго спросил он. – «Постой, я расскажу тебе его повесть и у тебя пройдет охота смеяться над ним. Ну, а сперва получи заслуженное». С этими словами он отвинтил трубку от чубука и отделал меня так, как никогда.

После этого он рассказал мне все, что знал о Маленьком Муке.

Отец Маленького Мука – настоящее имя его было Мукра – был человек бедный, но всеми уважаемый. Он вел очень уединенную жизнь. Жену он потерял рано, а сына возненавидел за малый рост. И потому не счел нужным учить его чему-нибудь. Маленький Мук в шестнадцать лет был еще совсем ребенком и отец его, человек серьезный, всегда упрекал его: «Давно бы пора, кажется, скинуть детские башмаченки», а сын все так же глуп и ребячлив.

Старик как-то раз упал, сильно расшибся и умер. Маленький Мук остался один на свете без гроша в кармане. Жестокие родственники, которым покойный остался должным, выслали крошку из дома и советовали ему идти искать счастья по свету. Маленький Мук просил на дорогу одежду отца и ему со смехом отдали ее. Надо вам сказать, что отец Мука был очень большого роста и полный; конечно, его платье не могло годиться на Мука. Но Мук недолго думал; он обрезал там, где было слишком длинно и кое-как оделся. Он только потерял из вида, что одежда так же мало подходила в ширину как в длину; вот и получился тот странный наряд, что ты видишь теперь на нем: огромный тюрбан, широкий пояс, широкие шаровары, куцый кафтанчик – все это наследство его отца, с которым он с тех пор не расставался. Для храбрости прихватил он с собою дамасский клинок старика, взял палку в руку и вышел из города.

Он бодро шагал целый день в полном убеждении, что идет за счастьем; чуть увидит стеклышко на дороге, сейчас его в карман, в приятной уверенности, что оно, того гляди, обратится в бриллиант; завидит вдали купол мечети, сверкающий на солнце, озеро, сияющее как зеркало – сейчас бежит туда со всех ног, думает, что нашел волшебную страну. Но, увы! Заманчивые призраки исчезали вблизи и снова голодный желудок и усталые ноги напоминали ему, что он все еще в стране смертных.

Он шел так два дня, измученный, голодный и начинал уже отчаиваться, что найдет счастье; спал он на сырой земле, питался кореньями и лесными плодами. На третий день утром увидел он вдали большой город. На стенах блестел полумесяц, на крышах развевались пестрые флаги и Муку казалось, что они приветливо кивают ему. Он стоял, очарованный, любовался на город и мечтал. «Да, да, там ждет тебя счастье, Маленький Мук!» Он даже привскочил от радости. «Там или нигде». Он собрался с силами и пошел к городу. Ему еще долго пришлось идти; крошечные ножки едва двигались и ему приходилось часто присаживаться, чтоб не упасть от усталости. Но вот дошел он до ворот. Он поправил тюрбан, расправил кушак еще шире, а длинный меч заткнул еще более вбок; смахнул пыль с сапожков, подхватил свою палочку и бодро зашагал по городу.

Он прошел уже нисколько улиц, но нигде не открывались двери, нигде не кричали ему, как он ожидал: «Маленький Мук, зайди скорее, ешь, пей, дай ножкам отдохнуть».

Он уже с тоскою поглядывал на высокие, богатые дома, как вдруг открылось окно, оттуда выглянула старая женщина и затянула певучим голосом:

Сюда,

Сюда,

Скорей, скорей,

Собирайтеся живей!

Столь накрыть, давно вас ждет

Кашка сварена что мед!

Ей, соседи, поскорей.

Собирайтеся живей.

Двери дома открылись и туда вбежало нисколько кошек и собачек. Мук несколько минут стоял в нерешительности, идти ли на приглашение; голод пересилил робость, он вошел. Перед ним шла пара котят; он пошел за ними в полной уверенности, что они скорее его найдут дорогу в кухню.

Взойдя по лестнице, Мук встретил ту старуху, которая выглядывала из окна. Она ворчливо посмотрела на него и спросила, что ему надо. «Да ведь ты всех сзывала есть кашку», – отвечал Маленький Мук, – «а я так голоден, что зашел».

Старуха рассмеялась: «Откуда ты явился, странный человечек? Весь город знает, что я стряпаю только для своих милых кошечек, да иногда, как видишь, приглашаю к ним на пир соседей». Маленький Мук рассказал старухе, как плохо ему пришлось после смерти отца, и просил ее покормить его сегодня заодно с кошками. Женщине понравился чистосердечный рассказ малыша, она разрешила ему быть гостем и досыта накормила его. Старуха долго смотрела на него, пока он ел, потом предложила: «Маленький Мук, оставайся у меня в услужении; работы будет тебе немного, а содержание хорошее».

Маленькому Муку так понравилась кошачья кашка, что он тотчас же согласился и остался на службе у старухи Агафзи. Служба его была, пожалуй, легкая, но очень странная. У старухи было два кота и четыре кошки; Муку приходилось каждое утро расчесывать им шерстку и натирать их душистыми мазями; когда старухи не было дома, он должен был присматривать за ними; когда они ели, надо было подавать им кушанье на красивых блюдцах, а к ночи надо было укладывать их на шелковый подушки и прикрывать бархатными одеяльцами. Было еще нисколько собачек в доме, за которыми ему приходилось ухаживать, но с ними не так возились как с кошками; кошек старуха любила и баловала как детей. Первое время все шло хорошо; он был всегда сыт, утомляться было не с чего и старуха была, по-видимому, довольна им. Но постепенно кошки стали беспокойнее: когда старухи не было дома, они принимались скакать по комнатам как бешеные, все роняли, рвали, ломали по пути, а, чуть заслышат шаги хозяйки, мигом все рассядутся по подушкам и тихонько хвостиками помахивают, как ни в чем не бывало. Старуха сердилась на беспорядок в доме и во всем обвиняла Мука, как тот ни оправдывался; она верила ему меньше, чем своим кошечкам: они так мило и невинно смотрели на нее.

Маленький Мук был в отчаянии, что и тут счастья не нашел, и решил уйти от старухи. Но он уже убедился по первому опыту, что без денег путешествовать плохо и что надо так или иначе выручить ту плату, которую старуха все ему обещала, но не думала отдавать. В доме была комната, постоянно закрытая, и куда ему еще никогда не приходилось заглянуть. Он часто слышал, как старуха возится там, и ему всегда страшно хотелось знать, что там хранится. Он не раз подумывал, не там ли сокровища старой Агафзи? Но дверь всегда была на замке и до сокровищ нельзя было добраться.

Раз утром, когда старуха только что вышла, подбежала к Муку маленькая собачка. Агафзи почему-то ее недолюбливала, но Мук всегда предпочитал остальным и животное особенно привязалось к нему. Собачка тихонько дергала карлика за шаровары, словно приглашая идти за собою. Мук любил поиграть с собачкою; он пошел за нею и оказалось, что собачка привела его в спальню Агафзи и остановилась у маленькой двери, которую он никогда еще не замечал. Дверь была полуоткрыта. Собачка вошла, Мук за нею. Какова же была его радость, когда он увидел, что попал именно туда, куда так долго стремился. Он стал выглядывать всюду, нет ли где золота. Золота не оказалось, но зато много валялось всякого платья и причудливых сосудов. Один особенно привлек его внимание. Он был хрустальный и весь украшен резьбою. Мук вертел его в руках и вдруг, о, ужас! Крышка слетала и разбилась в дребезги.

Маленький Мук чуть не умер от испуга. Теперь уж ничего не оставалось, как бежать; старуха могла убить его на месте! Он еще раз оглянулся, чтоб прихватить что-нибудь подходящее на дорогу. Ему попались на глаза туфли; они, положим, красотою не отличались и были страшно велики, но его собственные совсем развалились. К тому же те особенно соблазняли его своею величиною; уж если их надеть, то все сразу увидят, что он давно «стоптал детские башмачки!» Он скорее сбросил свои туфельки и залез в большие. Понравилась ему также тросточка с набалдашником в виде львиной головы; он захватил ее и бросился вон из комнаты. Быстро снарядился он в путь-дорогу и побежал настолько быстро, насколько ноги позволяли; он не успокоился пока не миновал городские ворота и даже самый город не исчез из вида. Никогда еще так быстро он не бегал; ему даже казалось, что какая-то невидимая сила несет его, что он не может остановиться. Он тщетно пытался задержать свой бег; туфли плясали под ним и тащили его за собою. Наконец, в отчаянии, он крикнул сам себе, как кричат лошадям: «Тпру-у! стой!» Туфли тотчас же остановились и Мук свалился носом прямо в землю.

Он несказанно был рад драгоценной находке.

Значит, он все-таки приобрел себе кое-что службою и теперь, пожалуй, легче будет ему найти счастье. С этою отрадною мыслью Мук заснул: его крошечное тельце не могло долго выдержать груза огромной головы. Во сне явилась ему его благодетельница собачка и сказала: «Милый Мук, ты еще не знаешь всей прелести туфель: знай, если перевернешься в них три раза на каблуке, ты полетишь всюду, куда вздумаешь; а с тросточкой – любой клад отроешь: где золото зарыто, там она стукнет три раза, а где серебро – два». Хоть это было сказано во сне, все же Мук решил попытать счастья: уж очень было соблазнительно! Только одна беда: как перевернуться на каблуке? И более ловкий мог оказаться в затруднении, а тут еще туфля была чересчур велика, да голова Мука чересчур грузна, так что перевешивала все тело. Немудрено, что Муку не сразу посчастливилось и он порядочно таки расшиб себе нос, прежде чем удалось проделать фокус. Наконец, он колесом перекрутился на пятке, пожелал лететь в ближайший город  – и туфли взвились на воздух, помчались по облакам и Мук не успел опомниться, как очутился на базарной площади какого-то большого города. Он попробовал было сновать между народом, но скоро предпочел благоразумно удалиться в пустынную улицу. На базаре его то толкали со всех сторон, то наступали на туфли, то грозили побить его за длинный меч, который всех задевал.

Маленький Мук серьезно раздумывал о том, как бы что-нибудь заработать. Была у него, конечно, тросточка, с нею он мог найти зарытый клад, но куда идти искать его? Можно было еще в крайнем случае показываться за деньги, но тут самолюбие мешало. Он вспомнил о быстроте своих ног. Разве попробовать туфлями промышлять пропитание? Можно было в скороходы наняться. Больше всего могли понадобиться такие услуги при дворе. Недолго думая, он направился во дворец. У ворот его остановила стража: кто, что, зачем и куда идешь? Мук отвечал, что хочет поступить на службу; его повели к смотрителю дворца. Маленький человечек с достоинством поклонился и предложил свои услуги в качестве королевского гонца. Смотритель смерил его взглядом с головы до пят и расхохотался: «Ах ты, плут! С твоими-то ножками, в ладонь величиною, и наниматься в скороходы? Поди вон, пока цел, мне некогда шутки шутить». Но маленький Мук стал уверять, что он совсем не шутит и что готов выдержать состязание с самым быстрым из быстрейших. Смотрителю захотелось позабавиться. Он велел Муку быть наготове к вечеру, сам отвел его в кухню и велел хорошенько накормить для бодрости. Потом он отправился к королю и доложил ему о Маленьком Муке и его забавном предложении. Король был веселого нрава; он обрадовался случаю лишний раз посмеяться. Наскоро устроили эстраду на большом лугу за дворцом, чтоб весь двор мог удобно полюбоваться предстоящим зрелищем. Король сообщил обо всем принцам и принцессам, те своим приближенным, приближенные своим знакомым, и к вечеру все, у кого только были ноги, явились на луг посмеяться над хвастливым карликом.