Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Когда она немного успокоилась, она стала выискивать средство убедить супруга в роковой ошибка. Дело было нелегкое. Мнимый принц представил султану кинжал друга, условленный знак, и, как ей доложили, так много знал от него самого о прежней жизни Омара, что превосходно играл свою роль.

Она потребовала к себе тех, кто сопровождал султана к колонне Эль-Серуджа, подробно расспросила их, а затем созвала на совет самых преданных невольниц. Много было предложено и отвергнуто средств, наконец, одна старая черкешенка сказала: «Насколько я поняла, всемилостивейшая повелительница, тот, кто подал кинжал, назвал того, кого ты считаешь своим сыном, Лабаканом, сумасшедшим портным из Александрии?»

– Вот именно, но что из этого?

– «А что, если обманщик дал принцу свое собственное имя? и, если так, нетрудно уличить преступника. Позвольте тайно сообщить вам средство».

Невольница что-то долго шептала на ухо своей повелительнице, а, немедленно затем, султанша собралась и велела доложить о себе султану.

Султанша была очень умная женщина и прекрасно знала слабые стороны супруга, причем умела пользоваться ими. Она сделала вид, что уступает ему и готова признать сына, но только просит небольшой милости. Султан уже раскаивался в вспышке против любимой супруги и готов был на все, чтоб доставить ей удовольствие. «Мне бы хотелось испытать искусство и того и другого», – мягко заговорила султанша. – «Другая заставила бы их скакать верхом, фехтовать, метать копья, но ведь это всякий сумеет. Нет, мне хочется такое задать, чтоб они немного головы себе поломали. Пусть каждый из них сошьет мне по халату и по паре шаровар: мы тогда увидим, у кого лучше выйдет!»

Султан захохотал: «Вот так умно придумала. Чтоб мой сын соперничал с твоим сумасшедшим портным в шитье кафтанов? Ну, уж этому не бывать».

Султанша напомнила, что он заранее обещал исполнить ее просьбу. Султан никогда не изменял раз данного слова и потому, скрипя сердце, согласился, но поклялся, что как бы хорошо ни сшил кафтана сумасшедший портной, он никогда не признает его своим сыном.

Султан сам пошел к мнимому принцу и просил его снизойти к капризу матери, которой непременно хочется иметь кафтан, сшитый его рукою. У Лабакана сердце прыгало от радости: уж коли за этим дело стало, подумал он, порадую я строптивую султаншу.

Отвели две комнаты; одну для принца, другую для портного; дали им каждому по достаточному куску шелковой материи, ножницы, ниток, иголки и предоставили им наедине изощряться в искусстве.

Султан с любопытством ждал, какой кафтан смастерить его сын, а у султанши тоже неспокойно билось сердце: а вдруг ее хитрость не удастся.

Обоим дали два дня на работу; на третий день султан призвал супругу и послал за обоими соперниками и их изделиями.

Лабакан с торжеством взглянул на султаншу и развернул перед пораженным султаном великолепно сшитый кафтан! «Посмотри, отец», – сказал он, – «посмотри, глубокоуважаемая матушка, разве это не произведете искусства? Да бьюсь об заклад с любым придворным портным, что он лучше не сделает».

Султанша улыбнулась и обратилась к Омару: «А ты что сработал, сын мой?» Тот с досадою бросил на пол материю и ножницы. «Меня учили владеть мечом и управлять конем; я за шестьдесят шагов попаду в цель копьем, ну, а игла не по моим рукам. Да это было бы и недостойно воспитанника Эльфи Бея, повелителя Каира».

– «Истинный сын господина моего!» – воскликнула султанша. – «Ах, когда же дозволят мне обнять тебя, назвать открыто своим сыном! Прости, супруг и повелитель», – добавила она, обращаясь к султану. – «Я должна была прибегнуть к хитрости, чтоб убедить тебя. Неужели и теперь ты не уверен, где принц и где портной? Признаю, кафтан вашего любезного сына сшит великолепно; мне так и хочется спросить, у кого он учился?»

Султан сидел, задумавшись; он смотрел, то на супругу, то на Лабакана. Последний тщетно старался побороть свое смущение и отчаяние, что так глупо предал себя. «Вздор, все это не доказательство», – сказал, наконец, султан. – «Хвала Аллаху, я уж знаю средство узнать правду».

С этими словами он вышел, сел на коня и поскакал в лес, лежаний недалеко от города. Там, по преданию, жила одна благодетельная фея; она часто в тяжелые минуты помогала своим советом повелителям этой страны; туда спешил султан.

В глубине леса была полянка, окруженная кедрами. Там жила фея. Нога смертного редко заходила туда: все как-то боялись уединенной местности и этот страх передавался от отца к сыну.

Султан сошел с коня, вышел на средину полянки и проговорил громким голосом: «Если правда, что ты милостивым советом не раз спасала моих предков, явись мне, благодетельная Адользаида, не отвергни мольбы недостойного потомка, дай совет там, где бессилен человеческий разум».

Не успел он проговорить последних слов, как один из кедров раздался и в отверстии показалась закутанная в белое покрывало женщина. «Я знаю, зачем ты здесь, султан Саауд. Желание твое честно и я готова помочь тебе. Возьми эти две шкатулки. Пусть те двое, что называют себя твоими сыновьями, выбирают. Я знаю, что настоящий выберет подобающее». Так говорила таинственная незнакомка и подала султану две шкатулки из слоновой кости, богато выложенные золотом и жемчугами; на крышке, которую тщетно пытался открыть султан, стояли надписи, выведенные бриллиантами.

По пути домой султан все время ломал себе голову, что бы могло быть в ящичках? В них не было замков, а, между тем, они не открывались да и надпись ничего не объясняла. На одном стояло: «Честь и Слава», на другом: «Счастье и Изобилие». Султан подумал про себя, что обе надписи настолько соблазнительны, что даже он затруднился бы выбором.

По приезде он тотчас же призвал к себе султаншу, сообщил ей слова феи, и у султанши вспыхнула надежда, что тот, к кому влекло ее сердце, сумеет выбрать ту шкатулку, где кроется доказательство его царского происхождения.

Принесли два стола, поставили их перед троном султана; султан собственноручно положил на них шкатулки, затем взошел на трон и кивнул невольнику открыть двери зала. Оттуда хлынул целый поток блестящих басс и эмиров государства; они заняли места на роскошных подушках вдоль стен.

Когда все успокоилось, султан второй раз махнул рукою и ввели Лабакана. Он гордо прошел через залу, преклонился перед троном и спросил: «Что прикажет отец мой и повелитель?»

– «Сын мой», – заговорил султан, – «возникли сомнения насчет законности твоих прав на это имя. Один из этих ящичков содержит доказательства твоего истинного происхождения; выбирай со спокойным сердцем. Я не сомневаюсь, что ты выберешь настоящее!»

Лабакан выпрямился и подошел к шкатулкам; он долго разглядывал их, наконец, сказал: «Отец и милостивый повелитель! Что может быть выше счастья быть твоим сыном? Что может быть благороднее изобилия твоей милости? Я выбираю «Счастье и Изобилие». – «Мы узнаем потом, так ли ты выбрал, а пока садись рядом с бассою Медины», – сказал султан и снова махнул невольнику.

Ввели Омара. Взгляд его был мрачен, лицо печально, и появление его возбудило всеобщее участие. Он преклонился перед троном и стал ждать распоряжения султана.

Султан указал на ящички и велел ему выбирать.

Омар внимательно прочел обе надписи и с горечью сказал: «Последние дни убедили меня насколько непрочно счастье и обманчиво богатство. Они показали мне также, что в груди каждого человека живет несокрушимое благо – честь, и что яркая звезда славы не меркнет одновременно со счастьем. Пусть это сто́ит мне венца, но жребий брошен. Честь и Слава, я выбираю вас!»

Он положил руку на выбранную им шкатулку, но султан остановил его и сделал знак Лабакану тоже подойти и положить руку на свой ящичек.

Тогда подали султану сосуд с священною водою из колодца Земзем в Мекке; он омыл руки, повернулся лицом к востоку, распростерся ниц и молился: «Бог отцов моих! Ты, который столько столетий хранил род наш чистым и нерушимым, не допусти, чтобы недостойный опозорил имя Абассидов! Охрани моего сына в час тяжелого испытания».

Султан встал и снова сел на престол.

Все присутствующие замерли от ожидания; задерживали дыхание, чтобы не нарушить тишины; задние ряды вытягивали шеи, чтобы что-нибудь видеть, и все взоры с напряжением устремились на шкатулки.

– «Откройте ящички», – приказал султан и вмиг крышки сами собою отскочили.

В ящичке Омара лежала на бархатной подушке крошечная корона и скипетр; в ящичке Лабакана – большая игла и моток ниток. Оба поднесли шкатулки султану. Султан взял корону в руки и, как только он прикоснулся к ней, она стала расти и расширяться, пока не приняла размеров настоящей короны. Он возложил ее на голову коленопреклоненного Омара, поцеловал его в лоб и посадил по правую руку рядом с собою. Лабакану же сказал: «Видно права пословица: знай сверчок свой шесток! Приходится тебе сидеть над своею иглою. Хоть не заслужил ты моей милости, но за тебя просил кто-то, кому я сегодня ни в чем не могу отказать; потому дарю тебе жизнь, но советую тебе поторопиться покинуть мой край».

Пристыженный, уничтоженный подмастерье не в силах был вымолвить слова; он бросился на колени перед принцем и залился слезами: «Простишь ли ты меня, принц?» – воскликнул он.

– «Будь верен другу, великодушен с врагом, вот гордость Абассидов», – отвечал принц, поднимая его, – «иди с миром». – «Узнаю сына своего!» – с волнением проговорил султан и опустил голову на грудь Омара; и все эмиры, и басса и все знатные страны́ повскакали с своих мест и кричали «ура!» царскому сыну. Лабакан же с своей шкатулочкою под мышкою воспользовался суматохою, чтоб ускользнуть из дворца.

Он прошел в конюшню, оседлал свою почтенную Мурву и поплелся домой, обратно в Александрию. Кратковременная блестящая жизнь принцем мелькнула перед ним как сквозь сон; не будь при нем роскошного ларца, он сам бы не поверил, что все случилось наяву.

В Александрии он прямо отправился к дому прежнего мастера, привязал лошадь к двери и вошел в мастерскую. Мастер даже не узнал его сразу, почтительно раскланялся с ним, спросил, чем может ему услужить; но когда внимательнее рассмотрел гостя и узнал своего Лабакана, он разом рассвирепел. На крик сбежались подмастерья и ученики, все яростно набросились на несчастного, толкали, щипали его, колотили его мерками, кололи иглами, тыкали острыми ножницами, пока он не упал в изнеможении на кучу старого платья.

Мастер гневно упрекал его за украденную одежду. Напрасно уверял его Лабакан, что он с тем и приехал, чтоб заплатить убытки, напрасно предлагал тройную цену; никто ничего слушать не хотел и беднягу вытолкали за дверь. Ему ничего не осталось, как сесть на свою Мурву и ехать в караван-сарай. Там, избитый, усталый, преклонил он голову и погрузился в печальные размышления о бедствиях земных, о непризнанных заслугах, о бренности и ничтожности всех благ.

Он заснул с твердым решением навек отречься от всякого величия и сделаться простым честным гражданином.

Решение только окрепло на следующий день: тяжелые кулаки мастера и его учеников, казалось, выбили из него всякое высокомерие.

Он продал за дорогую цену волшебный ларец, купил себе дом и устроил мастерскую. Перед окошком он прикрепил вывеску: «Лабакан, портной», а сам сел в уголок чинить свое платье, порванное во время свалки у мастера. Он взял для этого ту иголку и те нитки, что лежали в ящичке. Кто-то отозвал его и когда он снова вернулся за работу, он онемел от удивления. Игла усердно шила сама по себе и выводила такие мелкие, красивые стежки, какие не вывести бы самому Лабакану в минуты самого художественного настроения.

Выходит, что ничтожнейший подарок благодетельной волшебницы не лишен ценности! Еще одно преимущество: нитка никогда не истощалась, как бы усердно ни работала игла.

Заказчики не замедлили явиться и скоро Лабакан приобрел огромную известность; он только кроил одежду и делал первый стежок, а иголка продолжала одна работать без перерыва, пока все не было готово. Скоро Лабакан работал на весь город, так как работал прекрасно и необыкновенно дешево. Люди только на одно покачивали головою: он все дело справлял один без помощников и всегда при закрытых дверях.

Так сбылось на нем изречение: «Счастье и Изобилие». Счастье и Изобилие шли по пятам честного портного, а когда до него долетали слухи о подвигах молодого султана Омара, когда он слышал, что этот герой честь и отрада своего народа и страх врагов, бывший принц думал про себя: «Пожалуй лучше, что я портным остался; путь чести и славы слишком опасная вещь». Так жил Лабакан, довольный собою, в почете у сограждан, и если игла не потеряла своей силы, она и теперь еще шьет вечною ниткою прекрасной Адользаиды.

К закату солнца караван снялся и скоро достиг Биркет-эль-Гада или колодца пилигримов, откуда всего три часа до Каира. К этому времени уже ожидали караван и навстречу купцам выехали их друзья. Вот вошли в город воротами Бебель-Фальх, так как считается счастливым предзнаменованием возвращаться из Мекки этими воротами, через которые в былое время въезжал пророк.

На базаре четыре турецких купца простились с Селим Барухом и греком Зулейко и удалились с своими друзьями, Зулейко же указал незнакомцу хороший караван-сарай и пригласил его пообедать вместе. Незнакомец согласился и обещал прийти, но хотел раньше переодеться.

Грек сделал все необходимые распоряжения, чтоб хорошо принять чужеземца, с которым он очень сошелся дорогою; когда весь стол был уставлен в надлежащем порядке разными яствами и напитками, он сел и стал ждать гостя.

Вот раздались по коридору медленные тяжелые шаги. Зулейко встал, чтоб приветливо встретить его на пороге комнаты и отступил в ужасе: к нему шел тот роковой Красный Плащ. Он не ошибался: та же высокая, повелительная фигура, та же маска, из под которой сверкали темные глаза, тот же знакомый красный плащ, расшитый золотом.

Противоречивые чувства боролись в душе Зулейко; он давно примирился с этим образом в воспоминаниях и давно простил ему; но вид его снова разбередил заживили было раны. Страшные часы предсмертного ужаса, тоска, отравившая лучшие годы его жизни, все вмиг всплыло перед ним.

– «Что тебе от меня, страшное видение?» – воскликнул грек, видя, что незнакомец недвижно стоит на пороге. – «Прочь отсюда, чтоб я не проклял тебя».

– «Зулейко!» – раздался из под маски знакомый голос. – «Зулейко! Так то ты принимаешь гостя?» Говорящий снял маску, откинул плащ: то был Селим Барух, неизвестный купец.

Но Зулейко не мог успокоиться; ему жутко стало от незнакомца; слишком ясно узнал он в нем таинственного иностранца Ponte Vecchio. Однако, старая привычка гостеприимства взяла верх, он молча поклонился и пригласил гостя к столу.

– «Угадываю твои мысли», – начал тот; – «взор твой вопросительно смотрит на меня; – я мог бы молчать и никогда не показываться тебе на глаза, но я в долгу перед тобою, и потому, даже под страхом быть проклятым тобою, решился явиться тебе в прежнем виде. Ты ведь сказал: Вера отцов моих велит мне простить ему, да к тому же он несчастнее меня. Верь этому, друг, и выслушай мое оправдание.

Я должен начать издалека, чтоб тебе было понятно. Родился я в Александрии от христианских родителей. Мой отец, младший представитель старинного французского рода, был консулом своей страны в Александрии. На десятом году меня отправили во Францию к брату матери и только вскоре после начала революции в нашем отечестве я снова переплыл море в сопровождены дяди; он не чувствовал себя более в безопасности в стране предков и искал убежища у моих родителей. Мы высадились с ним в полной надежде снова найти в отеческом доме мир и спокойствие, которого лишило нас народное восстание во Франции, но жестоко ошиблись. В доме отца далеко не все было благополучно; внешние волнения тяжелого времени еще не успели дойти до них, но тем неожиданнее и глубже поразило несчастье всех членов нашей семьи. Брат мой, молодой, способный человек, первый секретарь отца, незадолго до того обвенчался с одною молодою девушкою, дочерью флорентийского дворянина, проживавшего по соседству с нами. И вдруг дня за два до нашего приезда она исчезла и исчезла так внезапно, что ни наша семья, ни даже ее отец не могли найти ни малейших следов ее. Решили, что она как-нибудь зашла слишком далеко от дома и попала в руки разбойников. Это, пожалуй, было бы утешительнее для брата, чем то, что он вскоре узнал. Бесчестная женщина бежала с одним неаполитанцем, с которым познакомилась в доме отца. Брат, до глубины души возмущенный коварством жены, сделал все, что мог, чтоб привлечь виновную к ответу: все было напрасно. Его розыски послужили лишь к тому, чтоб довершить наше несчастье. Флорентиец тем временем вернулся в свое отечество, якобы для того, чтоб помочь брату, но в сущности для того, чтоб нас погубить. Он затормозил во Флоренции все розыски, начатые братом, и сумел так устроить, благодаря своим связям, что отец мой и брат подпали под подозрение своего правительства, были захвачены обманом, отвезены во Францию и там казнены. Несчастная мать моя помешалась с горя и десять месяцев спустя скончалась на моих руках, придя в полное сознание в последние дни жизни. Я остался один на белом свете, но лишь одна мысль наполняла мое сердце, одна мысль вселяла в меня мужество переносить горе: то было могучее пламя, вспыхнувшее от предсмертных слов матери.

Она послала за мною, когда почувствовала приближение смерти; она спокойно говорила о нашей судьбе и о своем конце и вдруг сделала всем знак удалиться, торжественно выпрямилась на жестком ложе и потребовала с меня клятву отомстить флорентийцу и его вероломной дочери за все несчастья нашей семьи.

Мысль о мести давно дремала в груди моей, теперь же проснулась с новою силою. Я собрал кое-какие крохи отцовского состояния и решил положить все на задуманное дело, отомстить или умереть.

Скоро я прибыль во Флоренцию, где счел необходимым тщательно скрыть свое имя. Положение моих врагов значительно затрудняло исполнение плана.

Старый флорентиец сделался тем временем губернатором и у него были в руках все средства погубить меня при первом подозрении. Мне помог один случай. Как-то раз встретил я на улице человека в знакомой, ливрее. Он шел нетвердою поступью, мрачно уставив глаза в землю и вполголоса бормоча что-то вроде «черт побери» и «провались ты». Я узнал старого Пиетро, слугу флорентийца. Очевидно, он был чем-то недоволен своим господином, а такое настроение было мне очень кстати. Пиетро чрезвычайно удивился моему появлению, сталь жаловаться на судьбу, бранить своего господина, которому нет возможности угодить с тех пор, как он стал губернатором. Мое золото еще подогрело его гнев и он сделался моим союзником. Главная трудность была осилена: у меня был под рукою человек, который во всякую минуту мог впустить меня в дом врага. План мести назрел. Жизнь старого флорентийца не казалась мне достаточным возмездием за погибель нашего дома; пусть он лишится того, что для него всего дороже, а именно Бианки, дочери своей. Раз она так вероломно поступила с братом, она и должна ответить за все. Как раз вовремя дошел до меня слух, что она собирается второй раз выйти замуж. Она должна умереть, но как? Сам я не решался выполнить кровавый замысел, Пиетро тоже был на это неспособен; мы стали присматриваться, нет ли где подходящего человека. Из флорентийцев ни на кого нельзя было положиться: против губернатора никто бы не пошел. Тут Пиетро пришел в голову тот план, который я потом выполнил: он же указал мне на тебя, как на врача и иностранца. Дальше тебе все известно. Ты также знаешь, как мое предприятие чуть не рухнуло из за твоей осмотрительности и честности. Тут вышла эта история с красным плащом.

Пиетро открыл нам дверцу во дворец губернатора и выпустил бы нас так же тайно, если б мы не бежали тогда в ужасе от всего, что увидели в полуприкрытую дверь. Гонимый ужасом и раскаянием, я забежал далеко вперед и упал на ступени какого то собора. Только тут я снова пришел в себя и первою моею мыслью был ты и твоя судьба, если застанут тебя в доме.

Я снова прокрался во дворец, но не нашел ни тебя, ни Пиетро; дверка была однако открыта и я надеялся, что ты успел бежать.

Когда же наступило утро, жгучее чувство раскаяния и страх перед возмездием заставили меня покинуть Флоренцию. Я бежал в Рим. Там вскоре услыхал я рассказ об ужасном убийстве Бианки с прибавлением, что нашли убийцу, какого-то греческого врача. Я тотчас же вернулся во Флоренцию; если и без того месть казалась мне чересчур жестокою, тут я проклинал ее, раз она стоила жизни невинного человека. Я поспел в тот день, когда отняли у тебя руку. Не стану передавать всего, что перечувствовал, когда ты так мужественно взошел на эшафот. Я с ужасом видел, как высоко брызнула струя алой крови и дал обет себе отныне всю жизнь заботиться о тебе. Что было дальше ты знаешь сам, мне остается только объяснить, почему я предпринял это путешествие.

Мысль, что ты все еще не простил меня, тяжелым бременем лежала на моей душе; я решил провести с тобою несколько дней и открыто сознаться во всем».

Грек молча выслушал гостя, затем с кроткою улыбкою протянул ему руку. «Я же знал, что ты несчастнее меня. Это ужасное дело навеки темною тучею омрачило твои дни. От всего сердца прощаю тебе. Но позволь один вопрос: как попал ты в этом виде в пустыни? что делал ты с тех пор, как купил мне дом в Константинополе?»

– «Я вернулся в Александрию», – отвечал тот; – «в груди моей кипела ненависть против всего человечества, особенно ненависть против тех наций, которым считают себя цивилизованными. Поверь, мне было легче среди кочевников! Я всего несколько месяцев был в Александрии, как произошла высадка моих земляков.

Я видел в них лишь палачей моего отца и моего брата; поэтому собрал вокруг себя одинаково настроенных молодых людей и примкнул с ними к мамелюкам, недавней грозе французских войск. Когда поход кончился, я не решился вернуться к мирным занятиям. Я продолжал вести с своими друзьями беспокойную, бродячую жизнь, посвященную битвам и охоте. Так живу я и теперь, довольный своею судьбою, среди людей, которые считают меня своим князем. Видишь ли, мои азиаты может быть не так образованы, как ваши европейцы, но в них нет той страстной зависти и жажды клеветы, того себялюбия и корысти».

Зулейко благодарил незнакомца за сообщение, но не скрыл, что он считал бы более подходящим при его положении и образовали жить и действовать среди христианских народов. Он схватил его руку и умолял ехать с ним, жить у него до самой смерти.

Гость с волнением посмотрел на него: «Теперь я вижу, что ты от души простил меня. Прими мою искреннюю благодарность». Он стоял перед греком и тот почти с робостью смотрел на высокую, статную фигуру, воинственную осанку, темный сверкающий взор незнакомца. «Твое предложение делает честь твоему сердцу, оно могло бы соблазнить всякого другого, но я – я не могу его принять. Уж конь мой готов, слуги ждут меня; прощай, будь счастлив, Зулейко!».

Друзья, так таинственно сведенные судьбою, крепко обнялись на прощанье. «Как звать мне тебя? Как звать гостя, который навеки будет жить в моем воспоминании?» – спросил грек.

Незнакомец пристально посмотрел на него, еще раз пожал его руку и ответил: «Меня зовут повелителем пустыни; я – разбойник Орбазан».

ШЕЙХ АЛЕКСАНДРИИ И ЕГО НЕВОЛЬНИКИ

Шейх Александрии, Али-Бану, был странный человек. Всякий мог видеть, как он шел утром по улицам Багдада, в великолепном тюрбане из дорогой кашмирской ткани, в богатой одежде и поясе ценою в пятьдесят верблюдов. Он выступал спокойным, размеренным шагом, с глубокими складками на лбу, сурово сдвинув брови, опустив глаза и каждые пять шагов задумчиво поглаживая свою длинную черную бороду. Так он шел в мечеть, где, как того требовал его сан, читал правоверным изречения из Корана; а люди стояли на улице, смотрели ему вслед и говорили между собою:

– Какой, однако, красивый, статный мужчина!

– И богатый, очень богатый, – добавлял другой. – Слышали про его дворец в гавани Стамбула? А имения и поля, и тысячи скота, и сотни невольников?

– Да, да, – вступался третий, – тот татарин, что на днях приезжал к нему из Стамбула, от самого султана, – да хранит его Пророк – тот говорил, что наш шейх в большом почете у рейс-эффенди, у всех, даже у самого султана. Пророк благословил его. Он богатый, знатный господин, но-но – вы ведь знаете, про что я говорю?

–Да, да! – шептали все, – правда, у него тоже свое горе, завидовать нечего; он богатый, знатный господин; но… но!

У Али Бану был великолепный дом на самом лучшем месте Александрии. Перед домом шла огромная терраса, выложенная мрамором и окаймленная пальмами. Там он часто сидел по вечерам и курил свой кальян. В почтительном расстоянии от него стояли наготове двенадцать невольников в нарядных одеждах. Один нес его бетель, другой держал зонтик, третий стоял с сосудами кованого золота, наполненными шербетом, четвертый стоял с опахалом из павлиньих перьев, чтоб отгонять мух от господина; были тут и певцы с лютнями и духовыми инструментами, был и чтец с свитками дорогих рукописей.

Но напрасно ждали они знака повелителя; он не требовал ни музыки, ни пения; не просил ни шербета, ни бетеля; даже опахальщик и тот стоял без дела: шейх даже и не замечал назойливых мух.

Часто прохожие останавливались, пораженные великолепием дома, нарядом невольников, всею роскошью обстановки; но когда видели шейха, неподвижно сидящего под пальмами, видели его мрачный печальный взор, устремленный на голубоватый дымок кальяна, все покачивали головою и думали про себя: «Воистину можно сказать, этот богач бедняк. Он, имеющий много, беднее того, у кого ничего нет. Пророк не дал ему способности наслаждаться радостями жизни».

Так говорили люди, посмеивались и проходили.

Раз вечером шейх снова сидел на своем любимом месте под пальмами, окруженный всем земным великолепием и, как всегда, печально и одиноко покуривал свой кальян. Невдалеке проходило несколько молодых людей. Они остановились, посмотрели в его сторону и улыбнулись.

– «Что ни говори, презабавный человек этот шейх Али-Бану», – сказал один. – «Будь у меня его сокровища, я уж сумел бы употребить их. Как бы весело проводил время! Я бы собирал к себе друзей в обширных покоях дворца и эти угрюмые стены огласились бы веселым смехом и ликованием».

– «Да», – возразил другой, – «это было бы недурно, только пиры немало съедают добра, будь его столько, как у султана, да хранит его Пророк. Нет, если б я сидел вот так вечерком под пальмами, я бы призвал невольников, велел им петь и плясать передо мною, а сам бы сидел, покуривал свой кальян, пил роскошный шербет и чувствовал бы себя счастливым как калиф Багдадский».

Тут вступился третий молодой человек, по занятно писец. «Шейх вероятно человек ученый и умный; его объяснения Корана доказывают глубокую начитанность и знакомство со всеми поэтами и научными сочинениями. А разве подходит его жизнь здравомыслящему человеку? Вон стоит невольник с целою охапкою свитков. Я бы все отдал за то, чтоб прочитать хоть один из них; наверное там преинтересный вещи. А он! Он сидит и курит и не смотрит на книги. Будь я шейх Али-Бану, тому малому пришлось бы мне читать пока горло не перехватит или пока ночь не наступит. И тогда он бы все читал, да читал, пока я от сна не свалюсь».

– «Ого! Вот как вы понимаете прелесть жизни»! – засмеялся четвертый. – «Задавать пиры, петь и танцевать, да читать изречения и стихи всяких поэтов! Нет, я иначе бы устроился. У него есть чудеснейшие кони, верблюды и золото в изобилии. Я бы на его месте ездил, ездил на край света, хотя бы к московитам или франкам. Мне никуда не казалось бы слишком далеко, я все бы прелести мира осмотрел. Вот что бы я сделал, будь я на его месте».

– «Юность – чудная пора жизни, блаженный возраст; тогда все веселье вокруг», – вступился какой то старичок невзрачного вида. Он стоял рядом с ними и слышал все. – «Но, позвольте заметить вам, юность так же часто безрассудна и часто болтает на ветер то, чего не знает».

– «Что ты этим хочешь сказать, старик? – с удивлением спросили молодые люди. – Ты про нас говоришь? Что тебе до того, браним или хвалим мы шейха?»

– «Если кто знает что лучше, чем другой, – исправь ошибку его, сказал Пророк. Шейх, действительно, щедро наделен земными благами и, казалось бы, что ему нечего более желать. Но у него есть причина задумываться и тосковать. Вы думаете, что всегда так было? Нет, я видел его лет двенадцать тому назад; он был весел и бодр, как газель, жил широко и наслаждался жизнью. Тогда был у него сын, радость и гордость его жизни, красивый лицом и сильный умом. Ему было всего девять лет и он всех поражал своею начитанностью и ученостью, достойной двадцатилетнего юноши. Все завидовали шейху: сын был лучшее сокровище его дома.

– «И он умер? Бедный шейх!» – воскликнули молодые люди.

– «Ему было бы утешительнее знать его мертвым. Он был бы счастливее в селении праведных, чем даже у отца в Александрии. Но он не умер, а гораздо хуже. Это было время, когда французы рыскали по стране как голодные волки и воевали с нами. Они взяли Александрию и отсюда шли все дальше в глубь страны и теснили мамелюков. Шейх был умный человек и отлично умел уживаться с ними. Но, потому ли, что они зарились на его богатства, потому ли, что он заступался за своих единоверцев – в точности не знаю; дело в том, что они пришли однажды в дом и обвинили шейха в том, что он тайно снабжал мамелюков оружием, лошадьми и жизненными припасами. Как он ни оправдывался, франки слышать ничего не хотели; это грубый, жестокий народ, когда дело идет о деньгах. Кончилось тем, что франки захватили с собой заложником маленького сына шейха, Кайрама. Он предлагал за него большой выкуп, но они требовали все большего и большего. Тем временем им вдруг пришел от какого-то начальника приказ плыть обратно. Никто в Александрии ничего не подозревал и вдруг франки оказались в открытом море и, вероятно, утащили с собою и сына шейха, так как с тех пор никто о нем ничего не слыхал».

– «Вот несчастный! Каким горем наказал его Аллах!» – воскликнули молодые люди и с состраданием обернулись в сторону шейха, печального и угрюмого под тенью пальм.

– «Любимая жена его скончалась с тоски по сыне. Сам же он снарядил корабль и убедил одного врача, проживавшего здесь, ехать с ним в страну франков, искать пропавшего сына. Они странствовали долгое время, объехали много городов страны, но ничего не добились. Там у франков произошло что то ужасное. Они умертвили своего султана и многих басса; все богатые и бедные дрались между собою, рубили друг другу головы и никакого порядка в стране не было. Кайрам исчез без следа; пришлось им бежать обратно к морю, чтоб не поплатиться своими головами в общей свалке.