Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Когда двор занял приготовленные места, Маленький Мук важно выступил на луг и премило поклонился всему обществу.

Единодушный крик радости огласил воздух при появлении карлика: такого удивительного создания еще никто не видел. Хорошенькое тельце с огромною головою, куцый кафтанчик, широкие шаровары, длинный кинжал сбоку и необъятной величины туфли, все это было так забавно, что нельзя было не хохотать. Маленький Мук ничуть не растерялся. Он гордо стоял, опираясь на тросточку, и ждал противника. Смотритель, по собственному желанию карлика, выбрал лучшего скорохода. Оба соперника встали рядом, принцесса Амарза махнула покрывалом – то был условленный знак – и, как две стрелы, пущенные из лука, понеслись скороходы по лугу.

Сначала соперник Мука значительно опередил его, но скоро тот нагнал его, перегнал и уже давно стоял у цели, когда тот, еле переводя дух, был еще на полпути. В первую минуту все онемели от неожиданности; когда же король первый захлопал в ладоши, вся толпа заволновалась, все радовались и кричали: «Да здравствует крошка Мук! Слава победителю!»

Мука подвели к королю. Карлик бросился на колени. «Великий государь», – сказал он, – «я дал тебе лишь маленький образец своего искусства: позволь мне удостоиться чести встать в ряды твоих скороходов». Но король милостиво поднял Мука и сказал: «Нет, милый Мук, ты будешь моим лейб-скороходом и всегда будешь при моей особе, будешь получать ежегодно по сто золотых, а обедать за столом слуг первого разряда».

Тут уже Мук решительно уверовал, что нашел счастье, и на душе у него стало совсем легко. Он очень быстро попал в особую милость у короля, так как всегда с величайшею точностью и невероятною быстротою исполнял самые трудные и сложные поручения.

Это не могло нравиться остальным слугам короля; им было страшно досадно, что приходилось уступать место неизвестному карлику, который и делать-то ничего не умел, только бегал скоро.

Они составляли заговор за заговором, чтоб погубить его, но все заговоры разбивались о полное доверие короля к своему оберлейб-скороходу. Вот на какую высоту забрался Мук в короткое время.

Мук не мог не заметить окружающей его неприязни. Он не думал о мести: он был слишком добр для этого; он мечтал только, как бы стать необходимым своим врагам и заставить их полюбить себя. Он вспомнил о волшебной тросточке, про которую совсем было забыл последнее время. Вот если б найти клад, думалось ему, они бы примирились с ним.

Мук не раз слышал, что отец теперешнего короля, во время нашествия какого-то неприятеля, зарыл в саду часть сокровищ. Говорили также, что он не успел сообщить своей тайны сыну. Мук стал часто расхаживать с тросточкою в руке по отдаленным уголкам сада, в надежде напасть на сокровища; и, действительно, он однажды почувствовал, как палочка дрогнула в его руке и очень отчетливо стукнула три раза о землю. Мук тотчас же сделал мечем отметку на близстоящем дереве и побрел обратно в замок. К ночи он снова с заступом в руке вышел в сад.

Клад нелегко дался в руки Маленькому Муку. Силы его были очень невелики, а заступ очень тяжел. В два часа работы он вырыл лишь едва заметное углубление. Почти всю ночь проработал он, пока наконец наткнулся на нечто твердое. Он стал рыть усерднее и скоро открыл большую железную крышку. Тогда он спустился в яму, поднял крышку и увидел под нею большой горшок с золотыми монетами. Слабые ручки его не в силах были поднять такой тяжести; он просто набрал сколько мог золота в шаровары, за пояс, наполнил ими кафтан, потом заботливо прикрыл остальное землею, взвалил узел на спину и вернулся во дворец.

Теперь, думал он, все пойдет иначе и все враги обратятся в друзей и приверженцев. Не тут-то было. Бедный Маленький Мук по неопытности не знал, что за золото истинной дружбы не приобретешь. Что бы ему было повертеться на каблучке и исчезнуть с своим кафтанчиком!

Мук щедрою рукою сыпал золото направо и налево, но это возбуждало не благодарность, а зависть. Главный повар, Ачули, говорил: «Он фальшивомонетчик». Смотритель Ахмет пожимал плечами и сообщал: «Он все выманивает у короля». Архаз, казначей, злейший враг Мука, сам не пренебрегал случаем залезть в царскую казну и потому решил: «Он ловко ворует». Они сговорились между собою и главный кравчий короля, Коршуц, предстал раз перед своим повелителем с таким расстроенным видом, что тот невольно обратил внимание. «Ах, государь! Я вижу, что свет твоего благоволения померк для меня». – «Что за глупые выдумки, друг?» – возразил король. – «Кажется, я не отвращал от тебя своей милости». Главный кравчий смущенно отвечал, что с некоторых пор государь задаривает скорохода и совсем забывает своих верных слуг.

Король не мог понять, что все это значит. Ему рассказали о небывалой щедрости Маленького Мука и постарались навести его на подозрение, что карлик тем или другим способом обкрадывает Царскую казну. Такой оборот особенно был на руку казначею, который недолюбливал отчетов. Король приказал тайно следить за Муком и, если возможно, подкараулить его.

Касса Мука скоро истощилась, надо было вновь идти пополнять ее. Он взял заступ и прокрался в сад. Он только что собирался наложить золото в разостланный для этого кафтанчик, как на него напали караулившие его заговорщики и повели к Королю.

Король очень немилостиво принял бедного скорохода, да к тому же был не в духе от прерванного сна. Он решил немедленно разобрать дело. Горшок с кладом вырыли из земли и вместе с заступом и кафтанчиком поставили у ног короля. Казначей показал, что он с своими людьми застал Мука как раз в ту минуту, как он зарывал горшок в землю.

Маленький Мук в полном сознании своей невинности возразил, что нашел горшок в саду и не зарывал, а отрывал его.

Все присутствующие подняли на смех его объяснение, а король, возмущенный, как ему казалось, спокойною дерзостью малыша, воскликнул: «Как, негодяй! Ты воображаешь, что так глупо и нахально проведешь своего повелителя? Казначей, та ли тут сумма, которой не хватает в моей казне?»

Казначей отвечал, что никакого сомнения быть не может, что именно эта сумма и даже больше пропала за последнее время из казначейства и что он готов поклясться, что это краденое добро.

Тогда король приказал заковать Мука в цепи и посадить в тюрьму, а казначею передал золото, чтобы снова вложить его в казну. Казначей ног под собою не чувствовал от радости; он поспешил домой считать свои червонцы. Конечно, негодяй никому не сознался, что на самом дне горшка лежала записочка:

«Враг наводнил страну, я должен скрыть часть своих сокровищ; кто найдет их и не вернет тотчас же сыну моему, да падет на того мое проклятие. – Король Саади».

Маленький Мук печально провел ночь в заключении; он знал, что кража королевской собственности влечет за собою смерть; но не мог же он выдать тайну волшебной тросточки! Прости тогда и тросточка, и туфли. Туфли его теперь никакой службы сослужить не могли: цепь была настолько коротка, что он никак не мог перевернуться на пятке. Когда же утром пришли за ним, чтобы вести его на казнь, он подумал, что все же лучше жить без волшебной тросточки, чем умирать из-за нее; он просил тайной аудиенции у короля и открыл ему в чем дело. Король сначала не хотел верить, но Маленький Мук предложил испытать силу волшебной палочки. Зарыли в саду известное количество золота и пустили туда Мука искать его. Палочка очень быстро указала место, отчетливо стукнув три раза по земле. Король понял, что казначей обманул его и послал ему, по восточному обычаю, шелковый шнурок, т. е. приказание удавиться. «Вот что Мук», – сказал он затем карлику, – «я даровал тебе жизнь, но, мне кажется, у тебя должны быть другие тайны помимо волшебной палочки. Поэтому предоставляю тебе выбор: или вечное заточение, или сознайся, какое отношение все это имеет с быстротою твоих ног». Ночь в темнице отняла у Мука последнюю охоту ко всякого рода приключениям; он сознался, что вся сила его в туфлях, но все же не открыл королю тайны троекратного повертывания на пятке. Король сейчас же шмыгнул ногами в туфли и понесся как безумный по саду; он скоро захотел остановиться, да не знал как задержать туфли, а Мук не мог отказать себе в такой невинной мести и предоставил ему бегать, пока тот в обморок не упал.

Можно представить себе ярость короля на Мука. «Я дал тебе слово даровать жизнь и свободу и слова не нарушу, но чтоб к концу дня ты был за пределами государства, а то повешу тебя на первом дереве». Туфли же и палочка были тотчас отнесены в королевскую сокровищницу.

Беднее чем когда либо вышел Мук из дворца, проклиная свою глупость. И как мог он вообразить, что сумеет играть выдающуюся роль при дворе! Хорошо еще, что страна была невелика и он мог к ночи достигнуть границы; он так привык к своим милым туфелькам, что совсем разучился ходить без них.

На границе Мук свернул с дороги. Люди опротивели ему; он решил бежать от света куда-нибудь в леса и жить там сам по себе. Лесок скоро нашелся, нашлось там и прелестное местечко, как раз подходящее. Вокруг стояли огромные тенистые смоковницы; под ними журчал чистый ручеек. Он бросился на мягкую сочную траву и решил уморить себя голодом. Однако, усталость взяла свое: он не умер, а спокойно заснул. Когда же проснулся и почувствовал мучительную пустоту в желудке, он подумал, что голодная смерть в сущности прескверная вещь и стал посматривать по сторонам, нет ли чего поесть.

Над самой его головою висели спелые, крупные смоквы; он полез за ними, с наслаждением съел несколько штук и спустился к ручью напиться. Но ужас обуял его, он не узнал себя: из воды смотрела на него огромная голова с отвратительным толстым носом и чудовищными ушами. Он схватился за голову; да, то были его собственный уши с добрых пол-аршина длиною!

– «Да, я заслужил ослиные уши!» – вскричал бедняжка. – «Я как осел затоптал свое собственное счастье». Он печально присел под деревом, но скоро опять встал, так как все еще был голоден. Ничего съедобного нигде не оказалось; приходилось снова взяться за смоквы. На этот раз он поел их досыта. Потом ему впало на ум, нельзя ли припрятать уши под тюрбан, чтоб хоть немного себя скрасить; пощупал уши – тех уже нет. Он бросился к ручью, чтоб убедиться; действительно, безобразные уши пропали и ужасный нос принял прежние размеры. Неужели виною во всем смоквы, мелькнуло в его уме: после первого дерева появились уши и страшный нос, после второго все исчезло как по волшебству. Неужели счастливая звезда снова дает ему средство вернуть счастье? Он набрал смокв с обоих дерев сколько мог снести и пошел обратно в ту страну, откуда вышел. В ближайшем городке он переоделся и пошел дальше в тот город, где жил неблагодарный король.

Случилось это как раз в такое время года, когда фрукты были особенно редки. Маленький Мук сел у ворот дворца; он по старой привычке знал, что сюда выходит главный повар закупать всякие редкости для царского стола. Ему не пришлось долго ждать. Главный повар прошел мимо торговцев, разглядывая товар, вдруг увидел смоквы в корзиночке Мука. «A-а! Вот это редкость. Этим наверное угожу его королевскому величеству. Сколько вся корзинка?» Мук назначил умеренную цену; повар передал корзиночку невольнику и пошел дальше, а Мук поспешно удалился; он боялся, что как только проявится при дворе несчастье с головами, потребуют на суд продавца.

Король был особенно в духе за столом и не раз принимался хвалить главного повара за его искусство и старание выискивать всякие редкости; а главный повар стоял в сторонке, весело ухмылялся и таинственно ронял от времени до времени: «Не видав вечера и хвалиться нечего», или: «Все хорошо, что хорошо кончается», так что принцессы сгорали от любопытства поскорее узнать, что он там еще припас. Когда же торжественно подали роскошные смоквы, все присутствующие ахнули от удивления. «Какие спелые, какие аппетитные!» – воскликнул король. «Повар, ты просто молодец и заслуживаешь нашего высокого расположения!» С этими словами король собственною рукою стал раздавать смоквы присутствующим. Надо сказать, что великодушием на лакомства он не отличался. Каждый принц и каждая принцесса получили по две, придворные дамы, визири и аги по одной, а остальные он поставил перед собою и с наслаждением стал уничтожать их.

– «Но, отец, какой ты вдруг забавный стал!» – воскликнула принцесса Амарза. Все оглянулись на короля: огромные уши свешивались у него до самых плеч, длинный нос спускался до подбородка. Все переглянулись между собою; у всех в большей или меньшей мере красовались те же украшения!

Легко представить себе ужас двора! Созвали тотчас же всех врачей города; они сбежались толпами, прописали горы пилюль и микстур, но уши и носы не уменьшались. Один из принцев согласился даже на операцию, но уши мгновенно выросли вновь.

Как только слух о странном происшествии облетел город и дошел до Мука, Мук понял, что настала пора действовать. Он уже припас себе подходящий наряд и длинную бороду из козьего волоса. Он взял мешочек целебных смокв, пошел во дворец и предложил свои услуги в качестве иностранного врача. Сначала боялись довариться ему, но, наконец, один из принцев решился съесть целебную смокву и вмиг уродство пропало; после этого все бросились к искусному врачу. Король же молча взял его за руку и повел в сокровищницу. «Вот все мои сокровища», – сказал король, – «выбирай любое, только избавь меня от такого постыдного уродства». Слова его звучали как музыка для Маленького Мука; он уже при входе заметил свои туфли на полу, а рядом с ними тросточку. Он обошел залу, словно разглядывая сокровища, но только дошел до туфель, как поспешно скользнул в них, схватил тросточку, сорвал фальшивую бороду и явился к королю в слишком знакомом образе Маленького Мука. «Вероломный король», – крикнул он, – «так-то ты награждаешь верных слуг? Прими же заслуженное наказание за свою неблагодарность. Оставляю тебе уши на память о Маленьком Муке».

С этими словами он быстро повернулся на пятке, и не успел король рта открыть, чтоб позвать на помощь, как карлик исчез. С тех пор Маленький Мук живет здесь в довольстве, но одиноко, так как презирает человеческий род. Опыт умудрил его и, хотя наружность его по-прежнему осталась странная, он заслуживаете скорее удивления, чем насмешки.

Так говорил мой отец. Я глубоко раскаивался в своей грубости относительно карлика и отец простил меня. Через меня все товарищи узнали о чудесных приключениях крошки Мука и мы так полюбили его, что никто более не осмеливался смеяться над ним. Мы чтили его всю жизнь и всегда кланялись ему даже ниже, чем кади или муфтию.

* * *

Путешественники решили остаться еще на день в караван-сарае, чтоб дать отдохнуть усталым животным. Веселость уже не покидала их и они весь день забавлялись всевозможными играми. Во время обычного послеобеденного отдыха товарищи напомнили пятому купцу, Али-Сиза, что настала его очередь развлекать общество. Али-Сиза оговорился, что жизнь его слишком бесцветна и бедна приключениями, так что лучше он расскажет им простую сказку, а именно: Сказку о Принце-Самозванце.

Сказка о Принце-Самозванце

У одного знаменитого портного в Александрии жил честный подмастерье по имени Лабакан. Назвать его бестолковым в работе было нельзя: он прекрасно владел иглою и мог делать самые тонкие работы. Назвать его лентяем тоже было бы грешно, а все же чего-то у него в голове не хватало. Сидит бывало он часами за работой, шьет так усердно, что игла в руках пышет и нитка дымит; другой раз – и, к сожалению, очень часто – сидит, задумается, уставится глазами куда-то в одну точку и такой странный делается у него вид, что мастер и другие подмастерья только руками разводят глядя на него: «Опять Лабакан вельможей смотрит», – говорят.

В пятницу, когда все другие спокойно расходились после молитвы, Лабакан, важный и нарядный, – он с великим трудом ухитрился сшить себе дорогое выходное платье – спускался по лестнице мечети, и медленным, гордым шагом выступал по улице; а если кто из товарищей, проходя, крикнет бывало ему: «Мир с тобою», или: «Как дела, друг Лабакан?» он только милостиво кивнет рукою, а уже, если кто поважнее, слегка головою. Когда в таких случаях мастер скажет в шутку: «Эх, родиться бы тебе принцем, Лабакан», он обрадуется и ответит: «Вы находите?» или: «Я уж часто об этом думал!»

Так жил поживал добрый малый, Лабакан. Хозяин терпел его глупости, так как Лабакан был человек смирный и работник искусный. Но вот однажды брат султана, Селим, проездом через Александрию послал мастеру в переделку роскошный кафтан, а мастер передал работу Лабакану, как самому искусному. Когда вечером мастер и другие подмастерья вышли отдохнуть от дневных трудов, Лабакана непреодолимо потянуло обратно в мастерскую, где висело платье царского брата. Он долго стоял в раздумьи перед ним, то любуясь блеском вышивки, то восторгаясь переливами бархата и шелковой ткани. Нет, он прямо не в силах, он должен примерить его! Действительно, платье сидело на нем превосходно, словно нарочно для него сшитое. «Ну, чем я хуже того?» – рассуждал он, важно расхаживая вдоль и поперек по мастерской. – «Не говорил ли сам мастер, что я рожден быть принцем?» С одеждою вселилось в малого и совсем царственное настроение; он вообразил себя не много ни мало как неизвестным принцем и решил ехать в свет искать счастья и покинуть презренный город, где люди слишком ничтожны, чтоб узнать под скромною личиною подмастерья прирожденное достоинство царской крови. Раз благодетельная фея доставила ему приличное его сану платье, пренебрегать им не следовало. Он остался в нем, забрал с собою свои скромные сбережения и, под покровом ночи, выбрался из города.

Самозванный принц невольно возбуждал удивление всякого встречного; его роскошная одежда и строгий величественный вид совсем не соответствовали скромному положению пешехода. На все вопросы он отвечал таинственно, что на то есть особые причины. Наконец, он заметил, что все попросту издеваются над его паломничеством; тогда он решился за ничтожную цену купить себе старую клячу. Животное как нельзя более подходило ему своим положительным и смирным нравом; в наездники Лабакан не годился.

Раз ехал он шажком на своей Мурве, так звали лошадь, и повстречался с одним всадником. Тот тоже ехал один и тою же дорогою, так что предложил Лабакану продолжать путь вместе. Всадник был веселый молодой человек, красивой наружности и приятного обращения. Он быстро завел с Лабаканом разговор, кто, куда и откуда и оказалось, что он так же, как наш подмастерье, странствует по свету без определенной цели. Он объявил, что зовут его Омаром, что он племянник Эльфи Бея, Каирского басса, и едет исполнять поручение, возложенное на него умирающим дядею. Лабакан воздержался от излишних подробностей насчет своего происхождения, но дал понять, что тоже высокого рода и путешествует для своего удовольствия.

Молодые люди понравились друг другу и, весело болтая, продолжали путь. На второй день совместного путешествия, Лабакан стал расспрашивать Омара, какого рода возложенное на него поручение, и узнал следующее: Эльфи Бей, басса Каира, воспитывал Омара с самого детства и тот даже не знал своих родителей. Тут случилась война. Эльфи Бей, теснимый врагами после трех неудачных сражений, был смертельно ранен и должен был бежать. Перед смертью он открыл юноше, что тот совсем не был его племянником, но был сыном могущественного султана; что принц в младенчестве был удален от двора вследствие какого-то предсказания звездочетам его отца и что тот поклялся не видеть его до двадцати двух лет. Эльфи Бей не называл ему имени отца, но очень определенно приказал ему явиться на четвертый день месяца Рамазана к знаменитой колонне Эль-Серуджа, в четырех днях пути к востоку от Александрии; там будут ждать его люди и он должен подать им свой кинжал и сказать: «Я тот, кого вы ищете!» Ему ответят: «Хвала пророку, сохранившему тебя». Тогда пусть смело идет за ними: они сведут его к отцу.

Подмастерье Лабакан с напряжением слушал таинственную повесть; он смотрел на принца Омара завистливым оком и негодовал. Ведь надо же было судьбе наградить того саном царского сына, когда он и так уже считался племянником могущественного басса; а ему, несчастному, одаренному всеми достоинствами настоящего принца, дано словно на зло лишь темное происхождение и серенькая жизнь. Он стал сравнивать себя и Омара. Конечно, нельзя было отрицать, что наружность того говорила в его пользу: прекрасные живые глаза, смелый орлиный нос, благородная мягкость и приветливость в обращении – одним словом, все, что может расположить к человеку с первого взгляда. Но, как бы ни было, Лабакан сознавал, что, пожалуй, царственному отцу он сам подойдет не хуже, чем настояний принц.

Соображения эти весь день преследовали несчастного портного; с ними он и заснул. Когда же утром он проснулся и взгляд его упал на спящего рядом с ним Омара, может быть, грезившего в тот миг о верном счастье, у него разум помутился от зависти. Хитростью или насилием он должен был овладеть тем, в чем отказывала ему судьба. Кинжал, знак признания возвращенного принца, торчал за поясом спящего; Лабакан вытащил его с злобным намерением всадить в грудь владельца… Но мысль об убийстве тотчас же устрашила мирную душу подмастерья. Он удовольствовался тем, что насмешливо посмотрел на обманутого принца, сунул к себе кинжал, взнуздал коня Омара и прежде, чем тот проснулся и осознал свое положение, вероломный спутник был уже на несколько миль впереди.

Был как раз первый день священного месяца Рамазана; значит, Лабакану оставалось четыре дня, чтоб добраться до колонны Эль-Серуджа. Хотя местность, где стояла колонна – он хорошо ее знал – была всего на два дня пути, он все-таки спешил доехать, чтоб предупредить настоящего принца.

К концу второго дня Лабакан увидел вдали колонну. Она стояла на небольшом холме среди равнины и видна была часа за два – за три впереди. Сердце Лабакана громко стучало; хотя ему за два дня было достаточно времени, чтоб подготовиться к своей роли, но все же совесть нисколько мучила его. Он утешался, однако, мыслью, что рожден быть принцем и потому берет от судьбы лишь должное.

Местность вкруг колонны Эль-Серуджа была совсем пустынна и новому принцу пришлось бы плохо насчет пропитания, если б он не имел осторожности запастись на несколько дней. Поэтому он без боязни расположился с лошадью в тени пальм и стал ждать.

К полудню следующего дня на равнине по дороге к колонне Эль-Серуджа показалась значительная толпа со множеством коней и верблюдов. Все остановились у подножия холма, на котором стояла колонна, и разбили палатки. Лабакан подозревал, что вот эти люди собрались, вероятно, ради принца, и с удовольствием сразу показал бы им будущего властителя, но сдержал свое страстное желание выступить в новой роли; ведь свидание было условлено на следующий день.

Первые лучи солнца пробудили безумно счастливого Лабакана. Наконец-то настал счастливейший день его жизни и он вырвется из своей низкой доли прямо в объятия царственного отца! Пока он седлал лошадь, у него мелькнуло, конечно, в уме неблагородство поступка, горе, может быть, отчаяние обманутого Омара, но жребий был брошен; что суждено, то должно свершиться. К тому же самолюбие подсказывало ему, что он достаточно красив и статен для сына любого властителя. Ободренный подобными мыслями, он смело вскочил в седло, собрал всю свою храбрость, чтоб пустить коня в галоп и через четверть часа стоял у подножия холма. Он вынул кинжал принца Омара и пешком поднялся к колонне. Там стояло шесть мужчин, а среди них высокий старик с благородною величественною осанкою; великолепный кафтан, расшитый золотом, пояс из белой кашемировой ткани, белоснежный тюрбан, украшенный драгоценными камнями, все обличало в нем знатного человека.

Лабакан подошел прямо к нему, низко поклонился и сказал, подавая кинжал: «Я тот, кого вы ищете!» «Хвала пророку, сохранившему тебя», – отвечал старик со слезами на глазах. – «Обними старика отца, возлюбленный сын мой, Омар.» Мягкосердечный подмастерье был так тронут торжеством встречи, что, сгорая от волнения, а также и стыда, упал в объятия старого князя.

Минута восторга была кратковременна; не успел он освободиться из объятий царственного старца, как на равнине показался всадник. Он несся прямо к холму. И всадник и конь представляли странное зрелище. Конь из упрямства или от усталости упирался насколько было сил; он шел ни шагом, ни рысью, лягался, спотыкался; ездок же погонял его и руками, и ногами. Лабакан тотчас же узнал почтенную Мурву и настоящего принца Омара; но дух лжи так крепко вселился в него, что он решил, не дрогнув, отстаивать незаконно присвоенные права.

Уж издали видно было, как всадник что-то махал рукою; теперь он достиг холма, соскочил с лошади и в один миг был у колонны. «Стойте, стойте», – кричал он, – «кто бы вы там ни были! Не поддавайтесь обману! Я зовусь Омаром и ни одному смертному не позволю злоупотреблять моим именем».

На всех лицах изобразилось недоумение; особенно был поражен старик. Он вопросительно смотрел то на того, то на другого. Лабакан с трудом пересилил волнение: «Великодушный повелитель мой и отец!» – сказал он, – «да не смутят тебя слова несчастного. Это, насколько мне известно, один сумасшедший портной из Александрии. Его зовут Лабакан. Он достоин жалости, а не гнева».

Слова эти привели принца в ярость. Он бросился на Лабакана, но присутствующее бросились между ними. «Ты прав, сын мой», – сказал тогда старый князь, – «несчастный помешался; свяжите его и посадите на верблюда; может быть, возможно еще вылечить бедняка».

Ярость принца улеглась и он со слезами бросился к отцу: «Сердце говорить мне, что ты мой отец; памятью матери умоляю выслушать меня!»

– «Да сохранит меня Бог», – отвечал тот. – «Он что-то опять начинаете, заговариваться… Ведь надо же человеку напасть на такую глупость!» Он взял Лабакана за руку и стал спускаться с холма. Им подали коней, покрытых богатыми попонами, свита разместилась сзади них, а несчастного принца поместили связанного на одного из верблюдов. Двум всадникам было приказано ехать рядом и следить за каждым его движением.

Царственный старик был Саауд, султан Векабитов. У него долго не было детей, наконец, родился сын. Тотчас же вопросили астрологов о судьбе младенца и получили ответ: «До двадцати двух лет принцу грозить опасность быть вытесненным врагом». Вот почему султан для безопасности поручил его другу своему, Эльфи Бею, и тоскливо ждал его целых двадцать два года.

Султан все это рассказал своему предполагаемому сыну и был видимо очень доволен его статным видом и благородным обхождением.

Когда они въехали в свою страну, всюду их встречали радостными криками: весть о благополучном возвращении принца успела облететь все села и города. Всюду по улицам пестрели арки из цветов и ветвей, роскошные ковры украшали дома, народ единодушно славил пророка за спасение прекрасного принца. Все это наполняло гордостью сердце высокомерного портного; тем несчастнее чувствовал себя Омар на своем дромадере в конце шествия. Никто не вспомнил о нем при всеобщем ликовании. Имя Омара выкрикивали тысячи и тысячи голосов, но на него, истинного носителя этого имени, никто не обратил внимания; изредка спросит тот или другой: кого это везут так крепко связанным? и тогда звучал ужасный для принца ответ: это сумасшедший портной из Александрии.

Наконец, шествие достигло столицы, где встреча была еще торжественнее и блестящее, чем в остальных городах. Султанша, пожилая, почтенная женщина, ждала их со всею свитою в пышно убранной зале дворца. Весь пол был затянут ковром, вдоль стен на серебряных крючках спускалась светло-голубая ткань; меж складок блестели золотые шнуры и кисти.

Было уже темно, когда шествие подошло ко дворцу, так что вся зала была освещена большими круглыми лампами и сияла тысячью разноцветных огней. Всего наряднее и ярче сверкало в глубине зала, где сидела на троне султанша. Трон был из чистого золота, украшенный крупными аметистами. Четыре эмира поддерживали над головою султанши балдахин из красного шелка, а шейх Медины навевал ей прохладу опахалом из павлиньих перьев.

Так ждала султанша супруга и дорогого сына. Она тоже не видала его с детства, но благодетельные сны так часто являли ей его образ, что она узнала бы его из тысячи. Все ближе и ближе раздавался шум приближающегося шествия, звуки труб и барабанов мешались с восторженными криками толпы, топот коней загремел во дворе, все яснее и яснее слышались шаги, наконец, двери зала широко распахнулись и, сквозь ряды упавших ниц слуг, быстро прошел султан, ведя за руку давно ожидаемого сына, наследника престола.

– «Вот тот, о ком ты так долго тосковала», – сказал он, подводя сына к супруге.

Султанша с волнением взглянула на мнимого принца. «Нет, нет, это не мой сын!» – вскричала она. – «Это не те черты, что пророк показывал мне во сне!»

Султан только что начал доказывать ей всю неосновательность ее предрассудков, как дверь залы с шумом разлетелась и туда ворвался принц Омар, преследуемый сторожами. Он бросился, задыхаясь, к подкожно трона: «Вот здесь умру я, пусть велит казнить меня жестокий отец, я больше не стану выносить этого срама!» Все всполошились, все столпились вокруг несчастного и подоспевшие сторожа хотели уже снова связать его, как вдруг султанша, в немом удивлении следившая за сценою, вскочила с своего места. «Прочь!» – закричала она. – «Вот этот и никто другой настояний принц! Глаза мои никогда не видели его, но сердце всегда его знало!»

Стража невольно отступила. Султан, вне себя от гнева, крикнул немедленно связать безумного. «Я один имею право приказывать», – властно прозвучал его голос. – «Тут судить приходится не по бабьим снам, а на основании верных признаков. Вот (он указал на Лабакана) мой сын; он принес мне условный знак друга моего, Эльфи, его кинжал».

– «Он украл его», – кричал Омар, – «он вероломно злоупотребил моим доверием!» Но султан был глух к мольбам сына; он слишком привык во всем руководиться собственным приговором; несчастного Омара силою поволокли из зала. Султан же удалился с Лабаканом в собственные покои, негодуя на султаншу, свою супругу, с которою до того прожил двадцать пять лет в полном мире и согласии.

Султанша была сильно расстроена всем случившимся; она ни минуты не сомневалась в том, что именно Омар был ее сыном; вещие сны не даром столько раз указывали на него. Каким путем мог обманщик так быстро овладеть сердцем султана, оставалось для нее тайною.