Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Как описать негодование горожан! «Что? Обезьяна? Орангутанг в нашем обществе? Молодой англичанин простая обезьяна?» – кричали все. Никто и верить не хотел, никто ушам своим не доверял. Мужчины бросились осматривать племянника: он был и остался самою естественною обезьяною.

– «Но это прямо невозможно!» – кричала бургомистерша. – «Сколько раз он мне стихи читал? Сколько раз он, как самый настояний человек, обедал у нас?»

– «Что?» – волновалась докторша. – «Да ведь он пил и ел с нами, не раз курил и спорил с моим мужем».

– «Да что вы, как это возможно!» – вступались мужчины: – «ведь он в кегли не раз с нами играл, не раз как равный с равными спорил о политике».

– «Не может быть», – чуть не плакали девицы. – «Да ведь он на всех наших балах танцевал! Обезьяна, обезьяна! Это просто наваждение какое-то!»

– «Да, да, дьявольское наваждение и колдовство», – сказал бургомистр, подавая галстук племянника. – «Посмотрите, все волшебство в этом платке и через него он всем нам стал мил. Видите, там эластичный пергамент, а на нем странные знаки. Полагаю, что по латыни; кто сумеет прочесть?»

Главный пастор, человек очень образованный, который не раз играл в шахматы с несчастною обезьяною, подошел, прочел пергамент и сказал:

«Весьма забавна обезьяна,

Подчас как яблоки грызет».

– «Да, да, это чертовский обман, почти колдовство», – продолжал он, – «и подлежит строгому наказанию!»

Бургомистр был того же мнения и тотчас же направился к дому старого господина. За ним шесть солдат несли обезьяну. Решено было тотчас же допросить незнакомца.

Около пустынного дома собралась огромная толпа. Каждый хотел видеть, чем дело кончится. Звонили, стучали в дверь; ответа не было, никто не показывался. Тогда бургомистр приказал выломать дверь и вошел в дом. В доме тоже ничего не нашли, кроме разного старого хлама. Незнакомец пропал без вести. Только на рабочем столе лежал большой запечатанный пакет на имя бургомистра. Взбешенный бургомистр прочел следующее:

«Милые мои Грюнвизельцы! Когда вы это прочтете, меня уже не будет в городе, а к тому времени вы уже успеете обстоятельно узнать, к какому роду и племени принадлежит мой милый племянник. Примите проделанную мною над вами шутку как добрый урок не тащить к себе насильно в общество человека, раз он желает жить сам по себе. Я считал для себя неудобным выносить вашу вечную болтовню, ваши странные нравы, ваш забавный образ жизни. Вот почему я воспитал на свое место молодого орангутанга, который вам пришелся так по душе. Будьте здоровы и да пойдет вам на пользу мой урок».

Неприятно было горожанам выставить себя в таком свете перед соседями. Они утешались мыслью, что тут не обошлось без нечистой силы. Особенно стыдно было молодежи, перенявшей все изысканные манеры обезьяны. Теперь уж пошло не то: они не расставляли более локтей на столе, не качались в кресле, умели молчать, когда их не спрашивали, бросили очки и стали скромны и воспитаны как прежде. Когда же кто снова принимался за старое, все смеялись и говорили: «Вот обезьяна!» Обезьяна же, так долго игравшая роль молодого человека, была отдана ученому. Он пускает ее бегать по двору, кормит ее и показывает как редкость приезжим. Может и теперь еще орангутанг благополучно здравствует.

–

Громкий хохот прокатился по зале; наши молодые люди смеялись с остальными. «Презабавный народ эти франки и, право, приятнее жить с нашими шейхами и муфти в Александрии, чем с их бургомистрами, пасторами и глупыми женщинами в Грюнвизеле!»

– «Истину высказал, друг», – вставил молодой купец. – «Не желал бы я умирать в стране неверных. Франки грубый, дикий народ и для образованного перса или турка должно быть ужасно жить там».

– «А вот увидите», – сказал старик, – «судя по словам смотрителя, вот тот красивый молодой человек расскажет нам о Франкистане. Он долго жил там, хотя по рождению мусульманин.

– «Как, тот, который сидит последним в ряду? Право, грех, что шейх такого отпускает! Ведь это красивейший невольник во всей стране. Взгляните на это оживленное лицо, смелый взор, стройный стан. Ему можно дать самую легкую обязанность, хотя бы, например, опахальщика или хранителя трубки. Такая служба совсем пустяки, а ведь такой невольник украшение всего дома. И только вчера куплен и сегодня уже отпускают? Это прямо глупость, безумие!»

– «Перестаньте осуждать его, его, мудрейшего во всем Египте», – сказал старик. – «Я уже вам объяснял, он отпускает невольника, чтоб снискать благословение Аллаха. Вы находите, что этот невольник так красив и статен? Да ведь сын шейха был прелестный мальчик и теперь тоже, вероятно, статен и красив, если Аллах сохранил его в живых. Что-ж? По вашему, разумнее беречь деньги и отпускать на волю старых расслабленных невольников? Кто что-нибудь делает на сем свете, тот лучше пусть ничего не делает или делает хорошо».

– «Посмотрите, шейх глаз не сводит с этого невольника. Я весь вечер слежу за ним. Пока другие рассказывали, он нередко отводил взор в ту сторону и подолгу всматривался в благородный черты вольноотпущенника. Может, все же сердце болит у него немного, отпуская его?»

– «И зачем так думать о человеке! Неужели значат что-нибудь для него тысячу томанов, для него, который ежедневно тратит втрое. Он, может, смотрел на юношу и мечтал о своем сыне, который изнывает на чужбине; он думает, найдется ли там сострадательный человек, который доставит его на родину».

– «Пожалуй, ты прав, старик», – согласился молодой купец. – «Мне совестно, что я всегда как-то склонен видеть в людях все пошлое и неблагородное, а ты, напротив, во всем находишь хорошую сторону. А все-таки, согласись, люди в общем скверны, не так ли, старичина?»

– «Вот именно потому, что я этого не нахожу, я и думаю о людях хорошо. Прежде со мною было то же, что теперь и с вами. Жил я изо дня в день; много слышал о людях дурного, многое на себе испытал и стал считать всех людей дурными. Но, пришло мне на ум, Аллах так же мудр, как благ, как же он терпит, чтоб такой испорченный род жил на земле? Стал я думать о том, что видел, что пережил, и что же оказалось? Я считался только со злом, а доброе забывал. Я не придавал значения какому нибудь делу милосердия; я считал только естественным, когда кто жил по совести и вполне добродетельно. А все злое и дурное я тотчас же примечал. Стал смотреть я на дело другими глазами. Меня радовало, что добро совсем не так редко, как казалось мне сначала; я стал меньше замечать злое или совсем не замечать его. И я научился любить людей, научился хорошо думать о них и, право, я в течете долгих лет реже ошибался, когда хорошо отзывался о ком нибудь, чем когда предполагал в ком всевозможные недостатки».

Тут подошел к старику смотритель и сказал: «Господин мой, шейх Александрии, Али-Бану, с удовольствием увидел вас в зале и просит вас пройти к нему и сесть рядом с ним».

Молодые люди были поражены неожиданною честью, выпавшею на долю их невзрачного знакомца; они приняли его за нищего. Когда старик удалился, молодые люди задержали смотрителя и спросили, кто этот человек?

– «Как», – воскликнул тот, всплеснув руками, – «вы не знаете, кто он?»

– «Нет, понятия не имеем».

– «Да я видел не раз, как вы разговаривали с ним на улице, и даже шейх это заметил и недавно сказал: «Верно это хорошие молодые люди, что такой человек удостаивает их разговором».

– «Так скажи же, кто он!» – воскликнул нетерпеливо купец.

– «Подите вы, вы меня просто морочите», – отвечал смотритель. – «Сюда никто не попадает, кроме тех, кто лично приглашен, а старик сегодня послал сказать шейху, что просит разрешения привести нисколько знакомых молодых людей, на что шейх ответил, что старик может располагать его домом как своим собственным».

– «Не томи нас так долго неизвестностью. Клянусь жизнью, я не знаю кто он; мы случайно познакомились с ним и говорили с ним».

– «Ну, так счастливы же вы! Вы говорили с самым мудрым, самым знаменитым человеком Александрии и все присутствующее завидуют вам и чтут вас за это. Это никто другой как Мустафа, Ученый дервиш».

– «Мустафа! Мудрый Мустафа, который воспитывал сына шейха, написал так много ученых книг, совершил так много путешествий по всем частям света? Это мы с ним говорили? И говорили без всякого почтения, как со своим человеком?»

–

Молодые люди продолжали разговаривать между собою. Они чувствовали себя крайне польщенными, что такой знаменитый человек удостоил их своим вниманием и даже не раз снисходил спорить с ними. И вдруг снова подошел смотритель, на этот раз прямо к ним, и пригласил их следовать за ним к шейху. У юношей сильно забилось сердце. Никогда еще не приходилось им говорить с таким знатным господином даже наедине, тем более на глазах целого общества. Они собрались с духом, чтобы не разыграть из себя дураков, и пошли. Али-Бану сидел на богатой подушке и пил шербет. Но правую руку от него сидел старик дервиш; его невзрачная одежда раскинулась на роскошных подушках, изношенные сандалии стояли на чудном персидском ковре; но достаточно было взглянуть на благородные черты и полный спокойной мудрости взор старика, чтоб понять, что ему по праву принадлежит первое место.

Шейх смотрел печально, а старик, казалось, убеждал его быть бодрее. Молодые люди заподозрили, что их призыв к шейху не более как хитрость старика: ему верно хотелось доставить небольшое развлечете тоскующему шейху.

– «Добро пожаловать, молодые люди», – сказал шейх, – «добро пожаловать в дом Али-Бану. Мой старый друг доставил мне удовольствие видеть вас здесь, но мне жаль, что он раньше не познакомил меня с вами. Кто из вас молодой писец?»

– «Это я, господин! Весь к вашим услугам!» – отвечал юноша, скрестив руки на груди и низко кланяясь.

– «Ты любитель всяких рассказов и охотно читаешь книги с хорошими стихами и изречениями?»

Молодой человек покраснел. «О, господин, для себя лично я лучшего занятия не знаю; оно развивает ум и сокращает время. Но ведь у каждого свой вкус, я совсем не осуждаю тех…»

– «Хорошо, хорошо», – остановил его с улыбкою шейх и обратился к следующему.

– «Ты кто?» – спросил он.

– «Господин, я по должности помощник врача и сам уже некоторых лечил».

– «Так. И ты тот, который любит приятную жизнь? Тебе бы нравилось устраивать пиры для друзей и вообще веселиться с ними? Так ведь, я угадал?»

Молодой человек был сильно смущен; он видел, что старик предал его. «Да, господин», – отвечал он, оправившись, – «я считаю в числе благ земных возможность повеселиться изредка с друзьями. Средства мои не велики и их хватает лишь на такое угощение как арбузы или другие дешевые лакомства; но это нашему веселью не мешает, так, значит, нам было бы еще веселее, будь у меня больше денег».

Шейху так понравился чистосердечный ответ, что он не мог удержаться от смеха. «Который из вас молодой купец?» – спросил он.

Молодой купец с достоинством поклонился Шейху. «А ты?» – продолжал шейх. – «Ты любишь Музыку и танцы? Тебе нравится хорошее пение и игра, ты любишь смотреть на красивые танцы?»

Молодой купец скромно отвечал: «Я вижу, господин, что твой старый друг, чтоб развлечь тебя, предал нас с нашими глупостями. Если ему удалось доставить тебе удовольствие, я рад шутке. Что же касается музыки и танцев, сознаюсь, ничто так не радует меня. Но не думай, господин, что я осмеливаюсь порицать тебя, если…»

– «Довольно, довольно!» – воскликнул шейх, отмахиваясь рукою. – «Каждый по своему, ты ведь это хотел сказать? Но вот там еще один, это верно тот, который любит путешествовать? Ты кто, собственно, молодой друг?»

– «Я художник», – отвечал молодой человек: – «Я рисую ландшафты, частью на полотне, частью на стенах зал. Я люблю видеть прекрасные местности, чтоб заносить их на картину; а то, что видишь и списываешь, во всяком случае, прекраснее, чем то, что сам выдумываешь».

Шейх задумался; он смотрел на веселых, бодрых молодых людей и взгляд его становился все печальнее. «У меня тоже был сын», – вымолвил он наконец; – «он был бы теперь одного возраста с вами. Вы бы могли быть его товарищами и каждый из вас имел бы то, что ему нравится. С одним бы он читал, с другим бы слушал музыку, с третьим угощал друзей, с четвертым бы путешествовал. Аллах не захотел этого и я покоряюсь без ропота его велению. Но все же в моей власти доставить вам то, что вы желаете, и вы не уйдете от Али-Бану с пустыми руками. Ты, ученый друг мой, – продолжал он, обращаясь к писцу, – живи в моем доме и занимайся моими рукописями. Разрешаю пополнять мои собрания всем, что найдешь нужным и интересным; единственная обязанность – рассказать мне, если что встретится особенно хорошего. Ты, любитель удовольствий, будь распорядителем моих приемов. Я сам живу одиноко и не могу веселиться, но мое положение требует от времени до времени приглашать гостей. Вот тут-то все заботы слагаю на тебя; приглашай кого хочешь из своих друзей и угощай всем, чем угодно, конечно, чем-нибудь получше арбузов. Молодого купца я не стану отрывать от занятий; но каждый вечер к его услугам мои танцоры, певцы и музыканты. Забавляйся, друг, сколько душе угодно. А ты, – обратился он к художнику, – можешь ездить по чужим краям и изощрять глаз и опытность. Казначей выдаст тебе на первый случай тысячу золотых, да пару коней и невольника. Поезжай куда сердце укажет, а найдешь что либо хорошего, изобрази для меня».

Молодые люди были вне себя от удивления, безгласны от восторга и благодарности; они бросились целовать полы у ног великодушного шейха, но тот остановил их. «Благодарите не меня», – сказал он, – «а того, кто рассказал мне о вас. Он мне доставил большое удовольствие, познакомил с такими славными молодыми людьми».

Но дервиш Мустафа отклонил благодарность.

– «Верите теперь, что не следует судить опрометчиво: разве я преувеличил вам достоинства этого благородного человека?»

– «Теперь пусть еще расскажет нам что-нибудь один из отпущенных сегодня невольников», – сказал шейх и молодые люди заняли свои места.

Из среды товарищей поднялся тот, который уже возбуждал всеобщее внимание своею красотою и смелым взглядом. Он почтительно поклонился Шейху и начал звучным голосом:

Повесть об Альмансоре

– «Господин! Те, кто до меня рассказывал, сообщали много чудесных приключений из разных стран; я же к стыду своему сознаюсь, что ничего не знаю достойного вашего внимания. Но, если вам не будет скучно слушать меня, я вам расскажу о замечательных похождениях одного моего друга.

На том самом алжирском корабле, с которого вы так милостиво выкупили меня, был молодой человек моего возраста. По всему было видно, что он не рожден быть невольником. Другие все были люди грубые, с которыми я не мог ужиться, или такие, язык которых я не понимал, так что я все свободное время проводил с тем юношей. Звали его Альмансор. Родом он был из Египта. Когда мы ближе познакомились, мы стали рассказывать друг другу про свою прежнюю жизнь и его повесть оказалась много интереснее моей.

Альмансор был сыном знатного человека в одном из городов Египта, в котором – он не называл. Детство его прошло беззаботно, среди роскоши и всяких благ земных. Но он не был изнежен и ум его был развит не по возрасту; отец его по-видимому был очень умный человек. Он сам много занимался сыном, да еще, кроме того, приставил к нему в наставники одного знаменитого ученого. Тот обучал его всему, что нужно знать молодому человеку. Альмансору было около десяти лет, когда разгорелась война между франками и его народом.

Вероятно, отец мальчика чем-нибудь не угодил франкам; в один прекрасный день они ворвались к нему в дом, стали требовать от него в залог жену, а когда он отказался наотрез, схватили его сына и силою потащили мальчика в лагерь».

При этих словах невольника, шейх внезапно закрыл лицо руками. В зале поднялся ропот негодования. «Как!» – кричали друзья шейха, – «молодой человек совсем сумасшедший. Он только растравляет своим рассказом раны Али-Бану. Как ему не стыдно раздувать горе господина, вместо того, чтоб постараться утешить его?» Смотритель над невольниками гневно подошел к юноше и приказал ему замолчать. Молодой человек с удивлением осмотрел всех и спросил шейха, чем имел он неосторожность огорчить своего господина? Шейх выпрямился при этих словах и сказал, обращаясь к друзьям. «Оставьте, друзья! Как может юноша знать о моем горе, когда он не более суток под этою кровлею? Разве не может быть другого такого же происшествия? При грубости франков всего можно ожидать. Да, наконец, может быть, тот Альмансор… но рассказывай, рассказывай дальше, юный друг!» Молодой невольник низко поклонился и продолжал:

– «И так Альмансор был отведен во французский лагерь. В общем ему там было хорошо; один из начальников взял его в свою палатку и любил разговаривать с ним через переводчика; он заботился также, чтоб мальчик не терпел недостатка в пище и одежде. Но тоска о родителях отравляла жизнь мальчика. Он плакал, не осушая глаз, но его слезы не трогали этих жестоких людей. Наконец, лагерь снялся и Альмансор надеялся, что его отпустят, но не тут-то было. Отряд двигался то туда, то сюда, вел войну с мамелюками и всюду таскал за собою Альмансора. На все просьбы и мольбы ему отвечали, что он взят залогом верности отца и должен оставаться в лагере. Так продолжалось довольно долго.

Раз произошло какое-то движете в войске; говорили об укладке, о сборах к отъезду, о нагрузке. Альмансор был вне себя от радости. Теперь, думалось ему, его отпустят на свободу. Вот кони и повозки потянулись к берегу, уже в отдалении виднелись корабли, стоявшие на якоре. Войска стали садиться на корабль; настала ночь, а еще большая часть оставалась на берегу. Альмансор решил не спать, так как ежеминутно ждал приказа освободить его, но, наконец, не мог преодолеть дремоты и крепко заснул. Он подозревает, что франки подсыпали ему чего-нибудь в питье. Когда он проснулся, солнце ярко светило в маленькой комнатке, которой он еще никогда не видал. Он соскочил с кровати. Пол как-то странно колыхался под его ногами; все казалось шаталось и кружилось вокруг. Придерживаясь за стенку, он выбрался за дверь.

Странное жужжание и шум раздавались вкруг него. Он не знал, спит ли он или наяву; никогда ничего подобного он не видал и не слышал. Вот он добрался до маленькой лестницы, с трудом поднялся по ней и, о, ужас! Над ним небо, вокруг одна вода: он был на корабле! Он неистово зарыдал, требовал, чтобы ехали назад, пробовал броситься в воду, чтоб доплыть до родины. Но его крепко держали и повели к начальнику. Тот ласково заговорил с ним, обещал, если он успокоится, вернуть его в скором времени на родину; говорил, что последнее время невозможно было доставить его к отцу, а бросить одного на берегу было бы слишком жестоко, так как они были слишком далеко от его родного города.

Нечего и говорить, что франки слова не сдержали; корабль долго еще плыл по морю, а когда пристал к берегу, то, конечно, не к берегам Египта, а к берегам Франкистана. Альмансор во время путешествия, да еще раньше в лагере франков, научился понимать их язык и это очень пригодилось ему теперь, когда никто не понимал его родного наречия. Его долго вели по стране и много народа стекалось смотреть на него. Спутники Альмансора всюду говорили, что это сын египетского султана, посланный к ним для образования. Солдаты нарочно так говорили, чтобы народ думал, что Египет покорен и с ним заключен прочный мир. Наконец, добрались до большого города, цели путешествия, и там Альмансора сдали какому-то врачу, который взялся обучить его нравам и обычаям страны.

Прежде всего на мальчика надели узкое и страшно неудобное платье, далеко не такое красивое, как его египетское. Ему не велели больше кланяться обычным поклоном, т. е. скрестив руки на груди; теперь, чтоб выразить кому-нибудь свое почтение, он должен был одною рукою сорвать с головы безобразную войлочную шляпу, которую все там носят, а другую опустить вниз, да еще при этом шаркнуть правою ногою. Уж нельзя было сидеть скрестивши ноги на полу; приходилось садиться на долгоногие стулья, а ноги свешивать на пол. Да и еда ему доставляла немалое мучение: всякий кусок, прежде чем поднести ко рту, приходилось насаживать на железную вилку.

Доктор был очень строгий, даже злой человек; он жестоко обращался с мальчиком и каждый раз как тот забывался и встречал посетителя обычным «салем алейкум», он колотил его тростью. Надо было говорить: «ваш покорный слуга». Мальчику не позволялось ни читать, ни писать на родном языке, пожалуй, даже и думать бы запретили, если бы могли. Он положительно забыл бы со временем родной язык, не сведи его случай с одним человеком, который оказал ему немалую пользу.

То был старый, но очень ученый человек, который знал много языков, арабский, персидский, коптский, даже китайский, понемногу всякого. Он слыл в той стране чудом учености и ему платили большие деньги за обучение этим языкам. Этот старик как-то прослышал про Альмансора и стал его брать к себе раз в неделю, угощал редкими фруктами и всякими лакомствами и так приветливо обращался с ним, что мальчик чувствовал себя у него как дома. Этот старик был престранный человек. Он заказал для Альмансора такую одежду, как носят знатные люди в Египте и хранил эту одежду в особой комнате. Как только Альмансор приходил, он его посылал переодеться, затем оба шли в особую залу, которую старик ученый называл «Малою Аравией».

Зала эта была уставлена всевозможными деревьями, красивыми пальмами, молодыми кедрами и разными пышными цветами, какие можно встретить на востоке. Пол был устлан персидскими коврами, а по стенам лежали подушки; нигде ни одного ни стула, ни стола. На одну из подушек садился старый ученый, но не такой как всегда. Вкруг головы он обматывал тонкую турецкую шаль в виде тюрбана; надевал кафтан, сделанный из парчового халата, широкие турецкие шаровары, желтые туфли, подвязывал себе длинную седую бороду до самого пояса и смотрел совсем почтенным человеком. Он даже, несмотря на свой миролюбивый характер, затыкал кинжал за пояс и подвешивал кривую саблю. При нем была также трубка чуть не двух локтей длины, а прислуживали им слуги одетые по персидски, из которых многие подкрашивали себе черным лицо и руки.

Сначала все это казалось Альмансору очень забавным, но скоро он увидел, что может извлечь большую пользу от таких посещений. У доктора он не смел сказать слова по египетски, здесь, наоборот, первое условие было: ни слова по французски. Альмансор должен был приветствовать старика по восточному и в ответ получал также приветствие. Потом оба садились и начинали разговаривать, причем старик перемешивал все языки, арабский, персидский, коптский и пр. Это называл он «ученый восточный разговор». Перед ним стоял слуга, в таких случаях именуемый невольником, и держал толстую книгу. То был словарь. Чуть старик затруднится в слове, сейчас подает знак «невольнику», быстро найдет что нужно и спокойно продолжает разговор.

«Невольники» разносили в восточной посуде шербет и т. п. и когда Альмансор хотел особенно польстить старику, он говорил, что все у него точь в точь как на востоке. Альмансор прекрасно читал по персидски и это особенно пленяло старого ученого. Он давал ему разбирать старинные рукописи и замечал правильное произношение.

То были счастливые дни для бедного Альмансора; ученый никогда не отпускал его с пустыми руками и часто дарил его не только золотом, но и разными необходимыми вещами, в которых отказывал мальчику скряга доктор. Так жил Альмансор несколько лет в столице Франции. Тоска по родине ни на минуту не утихала в нем. Ему только что исполнилось пятнадцать лет, когда произошел случай, имевший огромное влияние на дальнейшую его судьбу.

Франки, оказывается, к тому времени выбрали себе в султаны и повелители того полководца, с которым Альмансор так часто беседовал в Египте. Альмансор слышал и даже видал по разным празднествам в городе, что что-то произошло. Но он не мог себе и представить, чтоб выбрали именно того: он ему казался слишком молод.

Раз шел Альмансор через один из мостов, соединяющих этот город; вдруг он увидел недалеко от себя человека в простом солдатском платье; он стоял, облокотясь на перила и смотрел в реку. Альмансору показалось что-то знакомое в чертах солдата; он стал рыться в своих воспоминаниях и вдруг вспомнил! Это был тот самый начальник франков, с которым он так часто разговаривал и который всегда так заботился о нем. Как его звали, он не помнил, но вспомнил то прозвище, которое дали ему между собою солдаты, собрался с духом и прямо подошел к незнакомцу: «Салем алейкум, «Маленький Капрал!» – проговорил он дрожащим от волнения голосом и встал перед ним, скрестив руки на груди.

Человек удивленно оглянулся, проницательным взором окинул юношу, подумал немного и сказал: «Возможно ли? Ты здесь, Альмансор? Где твой отец? Как дела в Египте? Что привело тебя сюда?»

Тут Альмансор не выдержал и разрыдался: «Так ты не знаешь, что злодеи, твои соотечественники, сделали со мною, Маленький Капрал? Ты не знаешь, что я уж много лет оторван от земли своих отцов?»

– «Надеюсь», – сказал незнакомец и брови его сурово сдвинулись: – «надеюсь, что тебя не насильно увезли сюда?»

– «Ах, да, конечно, насильно», – отвечал Альмансор. – «В тот день, как ваши солдаты садились на корабли, в тот день исчезла с глаз моих родина. Они увлекли меня с собою. Один полковник сжалился надо мною: он выплачивает за мое содержание одному здешнему доктору, проклятому скряге; тот только бьет меня и морит голодом. Знаешь ли, Маленький Капрал, я очень рад, что встретил тебя. Ты должен мне помочь».

Тот улыбнулся и спросил, какого рода помощь требуется.

– «Видишь ли», – сказал Альмансор, – «мне было бы стыдно что нибудь просить у тебя. Ты всегда был добр ко мне, но ведь я знаю, ты человек бедный и даже, когда полководцем был, всегда был одет хуже других. Да и теперь, судя по одежде, твои дела идут неважно. Но, видишь ли, говорят у франков есть теперь король; может, ты знаешь кого-нибудь из тех, кто к нему поближе, какого-нибудь янычар-ага, рейс-эффенди или кого другого. Правда, ведь?»

– «Пожалуй», – отвечал незнакомец, – «что же дальше?»

– «Ты бы им шепнул словечко про меня, Маленький Капрал. Пусть попросят короля меня отпустить на родину. Придется еще попросить немного денег на дорогу. Но только обещай прежде всего ни словом не обмолвиться ни доктору, ни арабскому профессору».

– «Это еще что за арабский профессор?» – спросил тот.

– «Ах, это совсем особенный человек. Но про него я в другой раз тебе расскажу. Если они узнают, ни за что мне не выбраться из Франкистана. Ведь ты поговоришь насчет меня с своими агами? Скажи по совести?»

– «Пойдем со мною», – сказал незнакомец, – «я пожалуй и сейчас могу быть тебе полезен».

– «Сейчас?» – воскликнул юноша с испугом. – «Сейчас нечего и думать, меня доктор исколотит. Я должен спешить; мне необходимо домой».

– «Что у тебя тут в корзинке?» – спросил тот, задерживая его. Альмансор покраснел и сперва не хотел показывать, но потом сказал: – «Видишь ли, Маленький Капрал, мне приходится тут такую службу исправлять, как последний раб у моего отца. Доктор страшный скряга и каждый день посылает меня на край города, на зеленной и рыбный рынок, где все несколько дешевле, чем в нашей части. Изволь, из-за какой-то тухлой селедки да шепотки салата бежать часа два, да толкаться среди грязных торговок. Ах, если б отец мой знал!»

Незнакомец, видимо, был тронуть горем юноши и повторил решительно: «Иди со мною и ни о чем не беспокойся. Ручаюсь, что доктор ничего тебе не сделает, даже если совсем останется сегодня без селедки и салата. Успокойся и иди».

С этими словами он взял мальчика за руку и пошел. У Альмансора замирало несколько сердце при мысли о докторе, но в тоне и в выражении незнакомца было столько уверенности, что он решил следовать за ним. Он шел с корзиночкою на руке по улицам и ужасно удивлялся, что все по дороге снимали перед ними шляпы и молча провожали их глазами. Он обратил на это внимание спутника; но тот только засмеялся и ничего не сказал.

Они дошли до великолепного замка. Туда вошел незнакомец.

– «Ты разве здесь живешь, Маленький Капрал?» – спросил пораженный Альмансор.

– «Да, это мой дом», – отвечал тот. – «Я веду тебя к жене».

– «Ах, да как же ты хорошо устроился!» – продолжал Альмансор. – «Верно тебе твой султан квартиру дал?»

– «Ты угадал, квартира действительно у меня от короля», – отвечал незнакомец, поднимаясь с ним по широкой нарядной лестнице. В одной из зал он велел Альмансору оставить корзинку, а заем провел его дальше в богато убранный покой, где на диване сидела нарядно одетая женщина. Спутник Альмансора заговорил с нею на каком-то непонятном языке; потом дама стала расспрашивать юношу об Египте. Под конец, Маленький Капрал сказал Альмансору: «Знаешь ли, что всего лучше? Я сейчас сам сведу тебя к королю и поговорю с ним о тебе».

Альмансор сильно испугался, но подумал о своем горе и о милой родине. «Аллах дает мужество несчастному в час нужды и я верю, что он не оставит меня, бедного. Я готов, я пойду к королю. Но скажи, Маленький Капрал, надо мне пасть ниц перед ним, надо ли коснуться лбом пола. Что мне делать?»

Оба громко засмеялись и уверили мальчика, что всего этого совсем не надо.

– «Он грозен, величествен на вид?» – спрашивал мальчик. – «Длинная у него борода? Сверкает он глазами? Скажи, какой он на вид?»

Спутник его снова засмеялся. «Я лучше не стану тебе его описывать, Альмансор. Ты сам угадай, который он. Пожалуй, открою тебе одну примету: когда король в зале, все почтительно обнажают голову, только один король не снимает шляпы». Он взял юношу за руку и повел в залу короля. Чем ближе они подходили, тем сильнее билось у бедняги сердце и даже колени начали дрожать, когда они подошли к двери. Двери широко распахнули им навстречу и они оказались среди полукруга по меньшей мере из тридцати мужчин, всех прекрасно одетых и увешанных золотом и звездами, по обычаю знатных лиц той страны. Альмансор тотчас же подумал, оглянувшись на невзрачную одежду своего спутника, что тот верно самый ничтожный из всех по положенно. Все разом обнажили головы и Альмансор стал искать глазами того, у которого шляпа на голове. Но напрасно он искал. У всех шляпы были в руках, значит, короля не было между ними; вдруг взгляд его случайно упал на спутника и – шляпа оказалась у того на голове!

Юноша отступил, пораженный. Он долго смотрел на своего знакомца, наконец поспешно снял шляпу и сказал: «Салем алейкум, Маленький Капрал. Насколько мне известно, сам я не султан франков и мне не подобает стоять с покрытою головою, но ты – ты не снимаешь шляпы… Маленький Капрал, неужели ты король?»