Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– «Вот как! Ах, какой же вы славный человечек: все сокровища у вас под рукою. Ну – раз я могу желать все, что мне вздумается – хочу я прежде всего танцевать лучше, чем Плясун и иметь столько денег в кармане, как толстый Эзекиил».

– «Дурак!» – гневно крикнул Человечек. – «И не стыдно желать такую глупость: танцевать лучше всех, да деньги на кости швырять! Стыдись, глупец, ты сам себя обираешь! Что тебе и матери твоей бедной пользы от твоих танцев? Что тебе деньги, раз они все в харчевне останутся, как у этих господ? Ведь всю неделю у тебя ничего не будет и будешь нуждаться по-прежнему. Даю тебе еще желание, но, смотри, поразумнее!»

Петер почесал за ухом. «Так уж позвольте мне самый лучший стеклянный завод во всем Шварцвальдене со всеми принадлежностями и деньгами, чтоб вести дело».

– «Больше ничего?» – спросил карлик озабоченно. – «Петер, подумай, не надо ли еще чего?»

– «Да – разве еще лошадку, да повозочку».

– «Ах, ты глупый, глупый парень!» – закричал карлик и с досады так швырнул свою стеклянную трубочку, что она вдребезги разлетелась о сосну. – «Лошадку? Повозочку? Да тебе разума надо было просить, простого человеческого разума и знания дела, а не лошадок и повозочку. Ну, ну, не печалься, постараемся устроить, чтоб все на пользу пошло; второе желание еще не так безрассудно. Стеклянный завод хозяина прокормит, а если б еще при этом побольше знания дела, да разума, явились бы сами по себе и лошадка и повозочка».

– «Но ведь у меня осталось еще одно желание», – смущенно проговорил Петер. – «Могу теперь пожелать разума, если вы находите, что он уж так необходим для меня».

– «Нет, подожди. Мало ли еще может встретиться затруднений, прибереги третье желание. А теперь ступай домой. Вот тебе две тысячи гульденов», – добавил лесной дух, подавая Петеру небольшой кошелек, – «и больше не проси, а то повешу на первой сосне. Таковы мои правила с тех пор, как лесом владею. Дня три тому назад умер под горою владелец лучшего стеклянного завода в здешней местности. Отправляйся туда завтра утром и покупай завод. Веди себя хорошо, не ленись работать, а я буду навещать тебя и помогать советом и делом, раз не сумел ты запастись разумом. Но опять-таки повторяю тебе, первое твое желание ничего не стоит. Берегись беганья по харчевням, Петер! До добра оно никого не доводит». Человечек тем временем добыл себе новую трубочку, туго набил ее сухими сосновыми иглами, зажег их зажигательным стеклом, потом приветливо подал ручку Петеру, прочел ему еще наставление на дорогу и стал курить. Он курил и курил все сильнее и сильнее и, наконец, исчез в густом облаке дыма, от которого несло чистейшим голландским табаком, и легкие кольца крутясь и расплываясь медленно таяли в верхушках сосен.

Петер, вернувшись домой, застал мать в большой тревоге: добрая женщина уже вообразила, что сына ее забрали в солдаты. Молодой человек был в прекрасном настроении, шутил, смеялся, рассказывал матери, что встретил в лесу приятеля и что тот одолжил ему необходимую сумму, чтоб заняться другим ремеслом, так как выжигание угля ему надоело. Мать его, конечно, за тридцать лет замужества успела привыкнуть к закопченным лицам и ничего отталкивающего для нее они не представляли, но все же материнская гордость ее была польщена мыслью о более блестящем положении сына. «Теперь, пожалуй, как матери стекольщика, мне честь другая будет, чем соседкам», – говорила она. – «Я думаю, можно будет сесть в церкви на переднее место, там, где сидят настоящие люди». Петер очень скоро сговорился с наследниками стеклянного завода. Он удержал всех рабочих и стал денно и нощно выделывать стекло. Сначала ремесло ему понравилось. Он каждое утро спускался в завод, важно расхаживал среди рабочих, засунув руки в карманы, посматривал туда, заглядывал сюда; нередко вставлял такие замечания, что рабочие его покатывались со смеху, но все же интересовался делом. Его забавляло смотреть, как выдувают стекло; он иногда сам садился за работу и выдувал причудливые фигуры из неостывшей еще массы. Скоро однако все ему надоело; он стал реже ходить на завод и меньше там оставаться. Дошло до того, что он только раз в неделю появлялся там и мастера делали все, что им вздумается. Зато он зачастил в харчевню. В то воскресенье, как он вернулся из бора, он зашел туда вечером и как всегда встретил там Плясуна и толстого Эзекиила. Петер быстро ощупал карман: карман оказался битком набит золотом и серебром. В ногах он тоже чувствовал какое-то странное беспокойство, словно им надо было двигаться и скакать. Он пригласил даму и встал в ряды танцоров рядом с Плясуном. Все глаза проглядели, любуясь на них. Подскочит Плясун на три фута, глядишь – Петер чуть не на четыре взмахнул; начнет Плясун разные замысловатые фокусы ногами выводить, Петер тоже не отстает: такие выверты проделывает, что у зрителей от восторга дух занимает. Удивлению не было границ, когда узнали, что угольщик купил стеклянный завод. Одни решили, что он нашел клад в лесу, другие, что наследство получил, но в общем все разом признали в нем взрослого мужчину, достойного уважения. В тот же вечер он проиграл двадцать гульденов, а карман его все оставался в прежнем положении.

Петер сильно возмечтал о себе, когда увидел, как другие к нему относятся. Он пригоршнями бросал деньги направо и налево, щедро оделяя бедных, так как не забыл еще, как нищета давила его. Плясуна он давно посрамил своим искусством, а насчет игры в кости заткнул за пояс толстого Эзекиила. Никто не ставил таких безумных ставок, зато никто столько не проигрывал. В сущности, для него проигрыш был выгоднее выигрыша. Как-то всегда случалось так, что противником Петера был Эзекиил, и ему он больше всех проигрывал. А так как Петер пожелал иметь именно столько денег, как у Эзекиила, достаточно было тому всыпать выигрыш в карман, чтоб он полностью очутился в кармане Петера. Постепенно скромный угольщик стал самым отчаянным кутилою и игроком во всем Шварцвальдене; он забросил всякую работу и играл напролет целыми днями. Стеклянный завод его мало-помалу пришел в упадок. Тут много помогло полное незнание дела со стороны владельца. Петер днем и ночью выделывал стекло, но не имел понятия, куда его сбывать. Наконец, у него накопилась такая масса стеклянных изделий, что пришлось попросту сбыть их за полцены странствующим торговцам; иначе нечем было заплатить рабочим.

Раз возвращался он вечерком из харчевни и, несмотря на выпитое вино, с ужасом помышлял о близком разорении. Вдруг заметил он, что кто-то идет рядом с ним. Оказывается – сам Стеклянный Человечек! Безрассудная злоба овладела Петером, злоба на того, кто не сумел устроить счастье такого достойного как он человека. «Ты всему виною!» – кричал он карлику. – «Ну, куда мне лошадь и повозочка? Что мне от твоего завода и массы ненужного стекла? Я простым угольщиком был, а жил счастливее и, по крайней мере, без забот. Теперь только и жди, когда придут описывать имущество, да еще в тюрьму засадят за долги».

– «Вот как?» – возразил Стеклянный Человечек. – «Вот как? Так, значить, я виноват, что ты несчастлив? Это в благодарность за мою доброту? А кто велел тебе так безрассудно желать? Ты мечтал быть стекольщиком, а не знал куда стекло сбывать? Разве я не останавливал тебя, не предупреждал быть осмотрительнее? Разума, Петер, ума тебе не хватало».

– «Какой тут разум, да ум!» – кричал тот. – «Не глупее я других и докажу тебе». Он схватил человечка за ворот и крикнул в самое ухо: – «Попался ты мне, владыка лесов! Теперь слушай третье мое желание и чтоб мигом все тут было! Чтоб сейчас явились мне двести тысяч талеров и дом богатый и – ой, ой-ой!» – дико завопил он, встряхивая рукою; вместо человечка, в руках его пылало расплавленное стекло. Самого же человечка нигде не было видно.

Несколько дней Петер сидел дома с повязанною рукою и раскаивался в своей неблагодарности. Когда же рука зажила, он заглушил в себе голос совести прежнею рассеянною жизнью. «Пускай себе продают завод», – думал он, – «все же мне остается карман толстого Эзекиила. Пока у того деньги есть, я не пропаду».

Да, пока у него есть; а что, как вдруг не будет? Вот это именно и случилось однажды и получилось что-то очень странное. Подъехал Петер, как всегда, к гостинице; у окна стояло нисколько человек. «Вот игрок наш пожаловал!» – сказал один. «Богатый стекольщик», – добавил другой. А третий покачал головою. «Ну, насчет богатства дело под сомнением. Что-то много о его долгах поговаривают; я слышал в городе, что на днях опись у него делают». Тем временем Петер величаво поклонился стоящим у окна и крикнул хозяину. «Доброго вечера, хозяин! Здесь толстый Эзекиил?» «Здесь», – пробасил грубый голос. – «Иди, место свободно, мы только тебя поджидаем». Петер ощупал карман, убедился, что все в порядке и сел за игорный стол.

Он начал играть. Играл он с переменным счастьем, то выигрывал, то проигрывал, пока, наконец, все честные люди по домам разошлись, а он остался с двумя товарищами играть при огне. «Хватить с нас, пора домой!» заявили те. Но Петер стал уговаривать Эзекиила остаться еще немного. Тот долго не хотел, наконец, воскликнул: «Ладно, я сейчас пересчитаю деньги, а потом будем играть. Ставка по пяти гульденов: меньше – ребячество».

Он вынул кошель, сосчитал; там было сто гульденов. Петер, не считая, знал, что у него столько же в кармане. До того Эзекиил все выигрывал, а тут стал терять ставку за ставкой и видимо горячился. Вот он поставил последние пять гульденов на стол и крикнул: «Ну, еще раз, и если еще проиграю, все же не брошу. Одолжи мне немного, Петер: всегда следует по честности выручать товарища».

«Сколько угодно, хоть все сто гульденов», – засмеялся Петер, радостно поглядывая на выигрыш. Толстый Эзекиил тряхнул костями и выкинул пятнадцать. «Ну-с!» – закричал он, – «теперь посмотрим!» Петер выкинул восемнадцать. И в ту же минуту хриплый голос проговорил за его спиною: «Это уж последний».

Он оглянулся. За ним во весь свой исполинский рост стоял Голландец Михель. От испуга Петер уронил деньги, который только что собрал со стола. Но толстый Эзекиил не видал Голландца. Он стоял над Петером и требовал, чтоб тот одолжил ему десять гульденов. Бессознательно тот полез в карман, но в кармане ничего не оказалось; он всего себя обыскал, но нигде не нашел ни гроша, он снял кафтан, встряхнул его; нигде ничего. Тут только с ужасом вспомнил он, что ведь сам пожелал иметь столько, сколько у толстого Эзекиила. Все исчезло как дым.

Хозяин и Эзекиил с удивлением смотрели, как он искал деньги и не находил; им не верилось, чтоб у него ничего не было. Они сами обыскали его карманы и пришли в ярость. Оба клялись, что Петер колдун, что он нарочно переправил деньги домой, чтоб не одолжить товарищу. Петер твердо защищался, но очевидность была против него. Эзекиил грозил, что он всем расскажет о его проделках, а хозяин обещал поутру сбегать в город и там уличить Петера в колдовстве. «Не успокоюсь», – кричал он, – «пока не сожгут его живьем на костре». Оба набросились на несчастного, стащили с него куртку и вытолкали за дверь.

Ни одной звездочки не мерцало на небе, когда Петер печально плелся к своей хижине; но все же он различил темную фигуру, незаметно скользившую рядом с ним. Фигура говорила: «Конец тебе пришел, Петер Мунк, всему твоему великолепно конец. Я уж тогда это предвидел, когда ты не захотел иметь дело со мною и кинулся к глупому Стекляшке. Ты видишь, что значит пренебрегать моими советами. Попробуй ко мне обратиться, мне что-то жалко тебя стало. Еще никто не раскаивался, кто со мною дело имел. Если тебя путь не страшит, приходи завтра на Сосновый Холм: я тотчас явлюсь, как только ты позовешь меня». Петер прекрасно знал, кто говорит с ним, но от страха не мог вымолвить ни слова. Он бегом пустился домой.

Когда на следующее утро Петер подходил к заводу, там собрались не только рабочие, но и другие весьма неприятные люди, а именно, уездный судья и полицейские. Судья поздоровался с Петером, вежливо осведомился как его здоровье, потом вытащил список кредиторов Петера. «Можете заплатить по этому списку?» – спросил он. – «Только, пожалуйста, поскорее, у меня совсем нет времени». Петер смущенно сознался, что у него нет ни гроша и предложил приступить к описи имущества. Пока судья с полицейскими ходили по дому, оценивали дом, завод и конюшни, Петер осторожно вышел со двора. «До Соснового холма не так далеко», – решил он, – «не поможет Малыш, попробую к Долговязому обратиться». Войдя в лес он побежал так быстро, словно за ним гнались по пятам. Когда он добрался до места, где первый раз беседовал со Стеклянным Человечком, ему показалось, что кто-то держит его сзади; но он вырвался и бросился бежать без оглядки до границы, перескочил через овраг и что было силы закричал: «Голландец Михель! Господин Михель!» Великан тотчас же предстал перед ним.

– «Что, пришел?» – спросил он и засмеялся. – «Собрались кожу с тебя сдирать, да кредиторам отдавать? Ну, ну, успокойся! Вся беда твоя в том, что с тем тихоней, Стекляшкою, связался. Уж если дарить, так дарить, а не так, как этот скряга. Пойдем», – продолжал он, направляясь к лесу. – «Пойдем ко мне домой, там увидим, сойдемся ли в цене».

– «Сойдемся ли в цене?» – подумал Петер. – «Что может он с меня потребовать, да и что могу я предложить? Служить ли ему придется, или что другое ему надо?» Они прошли сперва по крутой лесной тропинке, затем сразу очутились на краю темного, глубокого оврага; Михель просто спрыгнул туда так спокойно, точно шел по отлогой мраморной лестнице; Петер же чуть не лишился чувств, когда тот, едва ступив на дно, стал роста вверх и протянул ему руку, длинную как мачта, с ладонью шириною в добрый стол. «Садись на руку и держись за пальцы, чтоб не упасть», – прогремел из глубины знакомый голос. Петер, дрожа, сел на ладонь и крепко ухватился за палец великана.

Он спускался долго и глубоко; но что особенно поразило Петера – это то, что чем глубже, тем становилось светлее, только свет этот как-то особенно резал глаза. Михель все делался меньше и меньше, наконец, в обыкновенном своем виде остановился у дверей самого обыкновенного дома, не лучше и не хуже, чем все дома зажиточных крестьян Шварцвальдена. Он ввел Петера в комнату, тоже на вид самую обыкновенную, только какую-то нежилую.

Деревянные стенные часы, огромная изразцовая печь, широкие лавки по стенам, разная утварь по полкам, все было как во всех крестьянских домах. Михель пригласил его сесть за стол, а сам вышел в соседнюю комнату и скоро вернулся с кружкою вина и двумя стаканами. Он налил вино и скоро разговор завязался. Михель рассказывал про чужие края, про чудные города и реки, про все прекрасное на свете. У Петера загоралось желание повидать свет: он чистосердечно признался в этом Голландцу.

– «Иногда ты всем существом своим чувствуешь силу и желание что-либо предпринять, и вдруг нисколько ударов глупого сердца заставят тебя вздрогнуть. А оскорбление чести и всякие несчастья? К чему, спрашивается, разумному малому огорчаться пустяками? Разве у тебя в голове отозвалось, когда недавно кто-то назвал тебя обманщиком и негодяем? Разве у тебя где-нибудь заболело, когда пришел судья выгонять тебя из дома? Ну, что у тебя заболело?»

– «Сердце», – отвечал Петер, прикладывая руку к сильно бьющейся груди: сердце его тоскливо сжималось и трепетало.

– «Ты, позволь тебе сказать, много сотен выбросил нищим и всякому сброду, а что тебе от этого? Ну, положим, они желали тебе всякого благополучия и здоровья? Что ты от этого: счастливее, здоровее стал? На те деньги ты мог врача себе нанять, следить за здоровьем. А благополучие? Хорошо благополучие, когда человека из дома выгоняют! Так что-ж тебя побуждало лезть в карман каждый раз, как какой-нибудь оборванец протягивал тебе шапку? – Все сердце, все то же беспокойное сердце, а не глаза, не язык, ни руки, ни ноги. Одно сердце всему виною. Ты, как говорится, все слишком близко к сердцу принимал».

– «Но как же от этого отвыкнуть, научите меня. Я всячески стараюсь подавить его, а сердце все по-прежнему ноет и щемит».

– «Конечно, не тебе с ним совладать», – засмеялся Михель. – «Сам ты ничего не сможешь сделать, бедняга! Отдай мне эту дрожащую штучку: увидишь, как прекрасно будешь себя чувствовать».

– «Отдать сердце», – с ужасом вскричал Петер. – «Да я тут же умру! Нет, ни за что».

– «Умер бы, если б сердце твое вынимал кто из ваших лекарей. Со мною бояться нечего. Иди сюда, убедись на деле». – Михель встал и повел Петера в небольшую комнатку рядом. Сердце бедняги болезненно сжалось, как только он переступил порог, но зрелище, которое ему представилось, было так необыкновенно, что на минуту он забыл обо всем. Вдоль стены шли деревянные полки, а на них – стеклянные банки с прозрачною жидкостью и в каждой плавало сердце. На банках были наклеены ярлыки с именами. Петер прочел: сердце толстого Эзекиила; сердце плясуна; сердце главного лесничего; сердце судьи и много, много других сердец, отборнейших и самых уважаемых сердец во всем округе.

– «Вот видишь!» – сказал Голландец, – «все эти отбросили печали и треволнения житейские. Ни одно из этих сердец не бьется тоскливо в груди своего обладателя и, поверь, те только радуются, что выжили беспокойного гостя».

– «Так что же у них в груди вместо этого?» – робко спросил Петер. У него голова начинала кружиться от всего виденного.

– «Вот это!» – ответил Михель, доставая из ящика: – «каменное сердце».

– «Вот оно что!» – У Петера мороз пробежал по коже. – «Значит, мраморное сердце? Но, послушай, Михель, ведь от него совсем холодно в груди?»

– «Ну, не совсем холодно, а приятно свежо. Какая надобность, чтобы сердце было горячее. Зимою тебе его теплота не требуется: хорошее винцо не хуже греет, а летом, когда все изнывает от жары, ты не поверишь, как оно приятно освежает, такое сердце. И к тому же, ни страха, ни тоски, ни глупого сострадания – такое сердце от всего безопасно».

– «И это все, что вы можете мне предложить? Я рассчитывал на золото, а вы даете мне какой-то камень!» – воскликнул с досадою Петер.

– «Тысяч сто гульденов хватит тебе на первый раз? Если умело взяться, можно миллионером сделаться.»

– «Сто тысяч гульденов!» – воскликнул радостно бедный угольщик. – «Ну, ну, не стучи так ужасно в груди, скоро разделаемся с тобою. Согласен, Михель! Давай камень и деньги; бери все ненужное себе».

– «Я так и думал, что ты малый с понятием», – отвечал Голландец, весело посмеиваясь. – «Идем теперь, выпьем, я потом тебе деньги отсчитаю».

Они снова сели за стол, пили и угощались; наконец, Петер заснул.

Он проснулся под веселые звуки почтового рожка и с удивлением почувствовал, что сидит в прекрасной карете, что катит по широкой гладкой дороге; а когда выглянул из кареты, он увидел в синеватой дали неясные очертания Шварцвальдена. Сначала ему не верилось, что это он сам и что все это не во сне. Даже одежда на нем была другая; но он так ясно помнил все подробности, что перестал раздумывать и воскликнул: «Я Петер Мунк и никто другой, вот и все!»

Он немного удивился, что не чувствует никакой тоски по родине. А между тем он первый раз в жизни покидал родные леса. Он подумал о матери, оставленной им без призора в горести и нужде; однако, никакой ни грусти, ни жалости не ощущал; ему все было так безразлично! «Ах, да!», – вспомнилось ему, – «ведь слезы, вздохи, тоска, печаль, – все это от сердца, а, спасибо молодцу Михелю, мое – каменное и ничего не чувствует».

Он приложил руку к груди: действительно, не слышно было биения. «Если он так же сдержал слово насчет денег, как насчет сердца, можно себя поздравить», – подумал он и начал обыскивать карету. Он нашел в ней запас платья и всего, что только могло потребоваться ему, но денег не было. Однако, скоро нашлась сумка и в ней бумаги на главные торговые дома разных больших городов, а также запас золота на дорогу. «Теперь все у меня в порядке», – успокоился он, расположился удобнее в углу кареты и спокойно поехал дальше.

Он года два ездил по свету и поглядывал направо и налево из окна кареты или останавливался в гостиницах, бегал по городу и осматривал достопримечательности. Но, странно, его ничто не радовало: ни картины, ни здания, ни музыка, ни танцы; каменное сердце его ни в чем не принимало участия и чувства его как-то притупились ко всему прекрасному. Ему ничего не оставалось как есть, пить, да спать. Так он и жил, болтаясь по свету без цели, ел, чтоб поддержать свое существование, спал от скуки. Временами он вспоминал, что прежде был веселее, счастливее, тогда, когда был еще беден и приходилось зарабатывать свой хлеб.

Тогда, бывало, он увлекался чудным видом на долину, любил музыку и пение, с наслаждением ел скромный обед, приготовленный заботливою матерью. Когда он так припоминал свое прошлое, его удивляло, что теперь он совсем утратил способность смеяться, а ведь раньше он до слез хохотал над всяким пустяком! Когда смеялись вокруг него, он из вежливости делал вид, что улыбается, но сердце – сердце его не улыбалось. Он чувствовал себя очень покойным, но счастья положительно не ощущал. Наконец, ему захотелось на родину, захотелось не с тоски или печали по родине, а просто от пустоты и пресыщения жизнью.

Когда, миновав Страсбург, он снова увидел вдали темные сосны своей родины, увидел статные фигуры, приветливые, открытые лица земляков, услышал родные звуки, такие глубокие, сильные и благозвучные, он быстро приложил руку к сердцу; кровь его сильнее переливалась в жилах и ему казалось, что он сможет обрадоваться или даже заплакать, но нет, что за безумие! Ведь сердце его было каменное, а камни не радуются и не плачут.

Прежде всего направился он к Михелю. Тот принял его с прежним радушием.

– «Михель», – сказал Петер, – «вот я ездил и все видел и, право, все вздор один, только скуку нагоняет. Я согласен, что ваша каменная штука, пожалуй, довольно удобная вещь и кой от чего охраняет: я теперь не сержусь, не грущу, но зато меня ничто не радует и я как-то живу на половину. Нельзя ли этот камешек немного почувствительнее сделать? Или нельзя ли мне старое отдать. Я все-таки за двадцать пять лет успел привыкнуть к нему. Бывали временами неурядицы, а все же сердце то славное, веселое».

Лесной дух злобно и горько усмехнулся.

– «После смерти, друг Петер, ты свое сердце получишь; вернется к тебе твое мягкое, чувствительное сердце и почувствуешь тогда на горе ли или на радость. А теперь – нет, на сем свете тебе им больше не владеть! Но, видишь ли, Петер, ты хоть и путешествовал, но так жить, как ты жил, тебе совсем не в пользу. Утвердись теперь где-нибудь в лесу, построй себе дом, женись, пусти деньги в оборот, вот и не будешь скучать. Ведь ты ровно ничего не делал, вот тебя и одолела скука, а ты все сваливаешь на это невинное сердце».

Петер увидел, что Михель прав в том, что касается праздности, и задался целью составить себе состояние. Михель дал ему еще сто тысяч гульденов и они расстались добрыми друзьями.

Скоро по всему Шварцвальдену разнесся слух, что Петер вернулся богаче, чем когда-либо. Случилось то, что всегда случается; когда он разорился, его вытолкали за дверь, а когда снова появился с толстым карманом, его встретили с распростертыми объятиями, жали ему руку, хвалили его коней, расспрашивали о поездке. По-прежнему занял он свое почетное место за игорным столом против толстого Эзекиила. Теперь уж он занялся не стеклянным производством, а лесным промыслом, да и то для вида. Исподволь пол-Шварцвальдена оказалось у него в долгу. Он давал деньги за большие проценты или ссужал зерном за тройную цену бедняков, которым нечем было платить. С уездным судьей он подружился и тот стал беспощаден ко всякому должнику Петера. День просрочки – и он летел туда, описывал, продавал, выгонял семью из родного дома. Сначала Петеру было немного неприятно: обездоленные бедняки толпами осаждали его двери, мужчины упрашивали повременить, женщины плакали и пытались смягчить каменное сердце, дети жалобно молили о кусочка хлеба. Но Петер догадался завести пару огромных псов и «кошачья музыка», как он называл, живо прекратилась. Всего больше невнятностей доставляла ему «старуха». Так называл он родную мать. Несчастная Барбара Мунк впала в нищету после продажи дома и завода, а сын даже не справился о ней по возвращении. Она изредка заходила к нему, старая, дряхлая, больная. В дом войти она не смела, после того, как он ее раз выгнал, но ей слишком тяжело было принимать милостыню от посторонних людей; и она плелась к богатому сыну и протягивала под окном дрожащую, сморщенную руку. Петер, ворча, высылал ей с прислугою небольшую серебряную монетку. Он слышал, как она благодарила дрожащим голосом, как призывала на него всякие благословения и, покашливая, направлялась к воротам. Ни разу не дрогнуло при этом каменное сердце; Петер только досадовал, что опять пришлось бросить на ветер нисколько грошей.

В конце концов, Петер задумал жениться. Он достоверно знал, что отказа ему нигде не будет, но затруднялся с выбором, чтобы и тут поразить всех своим счастьем и умом. Он обыскал весь лес и нигде не нашел подходящей невесты. Как-то раз дошел до него слух, что самая красивая и добродетельная девушка Шварцвальдена – это Лиза, дочь бедного дровосека. Она жила с отцом на окраине леса, усердно занималась хозяйством, помогала отцу и никогда не показывалась на вечеринках, даже по праздникам. Прослышал про нее Петер и решил осчастливить красавицу своим предложением. Старый дровосек ушам своим не верил, когда нежданный гость милостиво посватался за его дочь. Предложение казалось ему слишком лестным и выгодным, чтоб долго раздумывать; он дал согласие даже не предупредив дочь, а та из дочерней покорности не стала противоречить.

Бедняжка зажила совсем не так, как представлялось ей сначала. Она считала себя более или менее сведущей в хозяйстве, а тут никак не могла угодить мужу. Она жалела нищих и думала, что раз супруг так богат, не грех дать лишний грош бедной женщине или поднести рюмочку слабому старичку. Но Петер был совсем другого мнения и сразу прикрикнул на нее: «Ты с какого права швыряешь добро мое всяким побирушкам и бродягам? Ты принесла ли что с собою, что так раздариваешь? Твоего приданого на похлебку не хватит, а ты мотаешь деньги как герцогиня. Попробуй-ка у меня еще раз: живо кулаков изведаешь».

Прекрасная Лиза горько плакала в своей каморке над черствостью мужа. Она сто раз охотнее вернулась бы к себе, в бедную хижинку отца, чем жить в богатом доме с бессердечным скрягою. Как и чем смягчить ей сердце мужа? Бедняжка не могла знать, что у Петера мраморное сердце и что не в силах он любить ни ее, ни кого-либо другого.

Так проходили дни. Лиза избегала показываться на пороге, а если случайно проходил мимо нищие, она закрывала глаза и крепко сжимала руку, чтоб не сунуть ее в карман за милостынею. И худая слава пошла о ней по лесу; все говорили, что она еще скупее чем Петер.

Но однажды снова сидела Лиза перед домом, пряла и пела веселую песенку. Погода была хорошая, Петер уехал куда-то далеко и молодая женщина чувствовала себя бодрее обыкновенного.

По дороге показался старик с огромным мешком на спине. Издали слышно было, как он пыхтел под тяжестью. Лиза с участием взглянула на него и подумала, что грех наваливать такую ношу на старика.

Старичок, пошатываясь, дотащился до Лизы и опустился с мешком на землю. «Будьте милостивы, сударыня, дайте глоток водицы. Я погибаю, сил нет идти дальше».

– «Не следовало бы вам в таком возрасте таскать такие тяжести», – ласково проговорила молодая женщина.

– «Да, кабы не нужда, да не бедность!» – отвечал старик. – «Где вам, богатой женщине, знать, что такое бедность и как спасителен глоток воды в такую жару».

Лиза поспешно вошла в дом, налила в кружку воды и уже вышла во двор, но, не дойдя до старика, увидела его жалкую сгорбленную фигуру на мешке, и слезы выступили у нее на глазах. Она подумала, что мужа нет дома и что никто не узнает. Поспешно выплеснула она воду, схватила кружку и быстро наполнила ее вином, а сверху положила ржаной хлеб и и вынесла все старику. «Вот, дедушка, пейте на здоровье. Глоток винца полезнее вам, чем вода. Не торопитесь, закусите хлебцем, отдохните», – приговаривала она.

Старичок с удивлением смотрел на нее влажными глазами. Он выпил и сказал: «Я стар, но мало видел людей, чтоб так ласково и сердечно творили милостыню, как вы, госпожа Лиза. Да будете вы за то благословенны на земле; такое сердце заслуживает награды».

– «И награда тут как тут!» – крикнул грубый голос. Оба оглянулись; за ними стоял Петер с багровым от гнева лицом.

– «Так ты мое лучшее вино льешь бродягам, да еще кубок мой суешь всякому попрошайке? Вот тебе награда!» – Лиза бросилась к ногам мужа и молила о пощаде, но каменное сердце жалости не знало. Он размахнулся рукояткою хлыста и так сильно ударил несчастную по голове, что та как сноп свалилась на руки старика. Что-то вроде раскаяния в первый раз шевельнулось в груди Петера, он нагнулся посмотреть жива ли она, но старичок проговорил хорошо знакомым голосом:

– «Не трудись, Петер. Она – прекраснейший цветок Шварцвальдена; но ты сломил его и никогда уж он более не зацветет».

Вся краска сбежала с лица Петера. «Так это вы, господин Стеклышко? Ну, что случилось, то случилось и, значит, должно было случиться. Надеюсь, вы не донесете на меня в суд за убийство!»

– «Трус презренный!» – крикнул человечек. – «Что мне за польза, если твою смертную оболочку вздернут на виселицу? Не земного суда бойся, трепещи другого суда; вспомни, что продал душу свою нечистому».

– «А если я продал свою душу», – кричал Петер, – «так ты один в этом виноват, ты и твои обманные сокровища, ты, коварный дух, вовлек меня искать спасения в другом месте и на тебе лежит вся ответственность». Не успел он кончить, как Стеклянный Человечек стал расти и пухнуть перед его глазами; взор его метал молнии, широко раскрытая огромная пасть извергала пламя. Петер упал на колена; даже каменное сердце не помогло: весь он трясся как осиновый лист. Дух схватил его за шиворот ястребиными когтями, тряхнул его в воздухе и с силою бросил оземь, так что кости несчастного захрустели. «Червь презренный!» – крикнул он громовым голосом. – «Я бы раздавил тебя на месте за то, что ты осмелился оскорбить владыку леса. Но ради памяти той, кто накормил и напоил меня, даю тебе неделю срока. Не обратишься на истинный путь, приду и размозжу тебе голову и пропадай ты в грехах своих».