Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Шейх вернулся на родину и с тех пор живет изо дня в день, как вы сейчас видите, тоскуя о сыне. Ест ли он, пьет ли, его мучит мысль: может, теперь мой бедный Кайрам голодает и терпит жажду? Облекается ли в богатые шали и парчовые одежды, как того требует его достоинство, он думает: есть ли у него лохмотья, чтоб прикрыть наготу свою? Станут петь и плясать перед ним невольники или развлекать его чтением, он сидит и тоскует: бедный мой мальчик, может быть, тоже пляшет перед своим господином и поет по его приказанию. А главное, чего он боится, это того, что маленький Кайрам вдали от родины, среди неверных, которые смеются над ним, забудет веру отцов и не придется им встретиться даже в садах Пророка!».

– «Вот почему он так кроток с своими невольниками и так щедр с неимущими; он надеется, что Аллах зачтет его старания и смягчит сердце того, кто теперь господин Кайрама. Ежегодно в тот день, как исчез Кайрам, шейх отпускает на волю 12 невольников и молит Аллаха о дарованы свободы его сыну».

– «Я слышал об этом» – сказал писец. – «Но столько слышишь всяких странностей! Про его сына никто не упоминал, но все говорят, что шейх странный человек и ужасно падок до рассказов. Говорят, что он ежегодно устраивает состязание между невольниками и, кто лучше расскажет, того отпускает на свободу».

– «Не верьте всему, что люди болтают», – сказал старик, – «все так, как я вам сказал; мне это хорошо известно. Очень возможно, что он в такой скорбный для него день желает немного развлечься и слушает рассказы; но освобождает он невольников ради сына. Однако, вечер становится прохладным и я пойду… Салем алейкум, приветь вам, молодежь, постарайтесь другой раз лучше думать о добром шейхе».

Молодые люди сердечно благодарили старика за сведения, еще раз взглянули издали на печального отца и разошлись, со словами: «Не отрадно живется шейху Али-Бану».

–

Вскоре после того, те же четверо молодых людей проходили снова утреннею порою по той же улице. Им вспомнились слова старика о шейхе и они невольно обратили взоры в сторону дома Али-Бану. Каково же было их удивление, когда они увидали дом убранным с необычайным великолепием. Они глазам своим не верили. На крыше развевались пестрые знамена и флаги, тут же расхаживали толпы нарядных невольников; вход в дом был убран драгоценными коврами и увешен шелковыми тканями; широкие ступени террасы были затянуты сукном и даже по улице было раскинуто такое прекрасное тонкое сукно, что всякий не прочь бы был сшить себе из такого платье или покрывало для ног.

– «О-го-го, какая перемена за нисколько дней!» – воскликнул молодой писец: – «неужели шейх вздумал пир задавать? Или может быть у него состязание певцов и танцоров? Посмотрите, какие ковры! Есть ли подобные во всей Александрии! А сукно-то! Такое сукно на голой земле! Жалость смотреть».

– «Не ждет ли шейх какого-нибудь важного гостя? Так встречают повелителя другой страны или эффенди султана, когда тот удостаивает дом своим посещением. Кто бы мог приехать сегодня?»

– «Посмотрите, не наш ли старик там бредет? Он-то все знает и нам расскажет. Эй, старый друг, сюда, к нам! Подойдите поближе». Так кричали они, пока старик не заметил их и не подошел к ним: он, по-видимому, узнал молодых людей. Они указали ему на дворец шейха и спросили, кого там ждут?

– «Так вы думаете, что у Али-Бану семейное торжество или встреча знатного гостя? Ничуть не бывало: сегодня двенадцатый день месяца Рамазана, а в этот день увели его сына».

– «Но, клянусь бородою пророка!» – воскликнул один из молодых людей. – «По виду тут свадьба или пиршество, а тут как раз годовщина такого печального события! Как же это согласовать? Признайтесь, что шейх немного не тверд рассудком?»

– «Все так же скоры на решение, юные друзья мои?» – спросил с улыбкою старик. – «И на этот раз, стрела отточена и остра, тетива натянута туго, а попали далеко в сторону от цели. Да будет же вам известно, что шейх ждет сегодня сына».

– «Как,он нашелся?» – воскликнули радостно юноши.

– «Нет, и может быть еще долго не найдется, но вот в чем дело. Лет восемь или девять тому назад, когда шейх встречал такой же день с горьким плачем и стенанием, отпускал на свободу невольников, наделял нищих пищею и одеждою, в числе прочих подал он милостыню одному дервишу, который лежал в тени у самого дома. То был святой человек, опытный в чтении звезд и пророчестве. Он сказал шейху: «Я знаю, что тебя гнетет: ведь сегодня двенадцатый Рамазан, день пропажи твоего сына. Но утешься, друг. День высшей печали будет также днем высшей радости; именно в этот день отдаст тебе Аллах сына». Вот что сказал дервиш. Для всякого мусульманина грех сомневаться в словах святого человека. Печаль Али-Бану, конечно, не улеглась, но все же с тех пор он ждет сына именно в этот день и потому украшает по праздничному дом и вход в него, словно ежеминутно поджидая дорогого гостя».

– «Удивительно! Вот интересно посмотреть на все это великолепие! И подумать, что сам хозяин тоскует среди такой роскоши! А еще интереснее послушать, что станут рассказывать невольники» – заявил писец.

– «Нет ничего легче» – отвечал старик. – «Надсмотрщик невольников мой друг с давних лет и всегда оставляет мне местечко в зале. Среди массы слуг и гостей легко пройти незамеченным. Я переговорю с ним; он позволит ввести вас; будьте здесь в девятом часу, я вам дам ответ».

Молодые люди благодарили его и ушли, с любопытством ожидая, что дальше будет.

К определенному часу они снова были перед домом Али-Бану. Там вышел к ним старик и пригласил идти за ним. Они пошли мимо богато убранной лестницы и главных ворот в небольшую калитку, которую старик тщательно запер за собою. Внутри дома они долго шли разными ходами, пока вышли в залу торжества. Там была страшная теснота; были тут все богатые и знатные люди города, друзья и родственники шейха, были и невольники всех стран и народов. Все смотрели озабоченно, несмотря на блестящие одежды; все любили шейха и принимали участие в его горе. В конце зала на роскошном диване сидели знатнейшие друзья Али-Бану. Рядом с ними на полу сидел сам шейх: печаль о сыне не позволяла ему сесть на ковер радости. Он сидел, опустив голову на руки и по-видимому мало прислушивался к утешениям, которые шептали ему друзья. Против него сидело несколько невольников. Старик пояснил, что это те невольники, которых Али-Бану отпускает сегодня на свободу. Было между ними несколько франков; из них особенно привлекал внимание один поразительно красивый и еще очень молодой человек, почти юноша. Шейх только накануне купил его у одного работорговца из Туниса и уже отпускал его, в надежде, что чем больше франков он освободит, тем скорее освободит пророк его сына.

Когда невольники обошли всех, предлагая освежительные напитки, шейх дал знак и надсмотрщик невольников подошел к отпущенникам. В зале настала полная тишина. «Вы, которые отныне свободны по милости господина нашего, шейха Александрии, Али-Бану, сделайте то, чего требует обычай дома: начните рассказывать». Те пошептались немного между собою и старший из них начал:

Карлик-Нос

Господин! Очень ошибаются те, которые думают, что только во времена Аль-Рашида, повелителя Багдада, существовали феи и волшебники; неправы и те, кто считает пустою выдумкою похождения гениев и их повелителей. И в наше время существуют феи; еще не так давно я сам был свидетелем происшествия, где несомненно играли роль духи и вот о нем я хочу рассказать вам.

В одном из крупных городов милого отечества моего, Германии, жил много лет тому назад башмачник с женою. Он сидел весь день на углу улицы и чинил башмаки и туфли; мог сделать даже и новые, если кто заказывал, только в таком случае приходилось ему сперва покупать кожу, так как он был беден и запасов не держал. Жена его продавала на рынке зелень и плоды. Она сама разводила их в небольшом садике перед домом и люди охотно покупали у нее; она всегда была опрятно одета и умела как-то особенно красиво раскладывать зелень.

Был у них мальчик, очень хорошенький, приветливый и довольно большой для своего возраста. Ему было тогда лет восемь. Он обыкновенно сидел с матерью на рынке и часто разносил покупки по домам. При этом он почти никогда не возвращался с пустыми руками: то какое-нибудь лакомство несет, то монетку; господа любили красивого мальчика и всегда дарили его.

Раз сидела жена башмачника на своем обычном месте и поджидала покупателей. Перед нею стояла корзинка с капустою и другою зеленью, всевозможными кореньями и пряностями, а рядом в маленькой корзиночке ранние груши, яблоки и абрикосы. Маленький Яша сидел рядом с матерью и веселым голоском выкрикивал товар: «Сюда, сюда, господа! Посмотрите, какая чудная капуста, какие душистые коренья. Ранние груши, яблоки, абрикосы! Кто желает купить? Мать дешево отдаст».

В это время по рынку шла старуха. С виду она казалась какою-то растерзанною, лицо ее было совсем маленькое, сморщенное, глаза красные, нос острый, кривой, отвисший к подбородку. Она опиралась на длинную палку, но как она шла объяснить было трудно; она спотыкалась, скользила, металась, словно у нее колесики под ногами и каждую минуту чуть не тыкалась острым носом о мостовую.

Жена башмачника внимательно рассматривала женщину. Она лет шестнадцать торговала на базаре, а никогда еще такой не встречала. Она невольно испугалась, когда старуха заковыляла к ней и остановилась у ее корзинки.

– «Ведь это ты, Анна, торговка зеленью?» – спросила старуха неприятным, надтреснутым голосом, причем голова ее все время кивала с бока на бок.

– «Да,это я», – отвечала башмачница: – «что вам угодно?» «Вот увидим, увидим! Корешки посмотрим, в корешках пороемся, есть ли то, что мне надо?» – отвечала старуха, нагнулась над корзинкою и залезла обеими черными отвратительными лапами в корзинку, стала перерывать нежную зелень костлявыми пальцами и каждую веточку подносить к носу. У жены башмачника сердце захолодело: ей жаль было помятого товара, а сказать она ничего не смела: всякий покупатель имел право осматривать товар, да кроме того старуха внушала ей какой-то ужас. Перерыв всю корзинку, та пробурчала: «Все дрянь одна, никуда негодная зелень, ничего нет, что мне нужно. Пятьдесят лет тому назад много было лучше, теперь все дрянь одна, дрянь!»

Эта воркотня раздражила маленького Якова. «Послушай, ты, старуха бессовестная», – закричал он. – «Залезла в наш чистенький товар своими грязными пальцами и портишь, и мнешь его, да еще к носу суешь, так что после тебя никто не купит, да еще ругаешься! Скажите пожалуйста, дрянь товар! Да сам повар герцога у нас покупает».

Старуха посмотрела на бойкого мальчика, противно засмеялась и сказала хриплым голосом: «Сынок, сынок! Так тебе не нравится мой нос, прекрасный, длинный нос? Сам такой же получишь, от лба до подбородка». Она полезла в другую корзинку, где лежала капуста, стала вытаскивать лучине кочаны, вертела, мяла их в руках, заставляя поскрипывать, наконец все побросала обратно в корзинку, приговаривая: «Плохой товар, плохая капуста!»

– «Да не мотай ты так противно головою!» – воскликнул со страхом мальчик. – «Твоя шея тонка как кочерыжка; вдруг сломится и голова твоя в корзину полетит. Ну, кто у нас покупать станет?»

– «Не нравятся тебе длинные шейки?» – пробормотала старуха. – «Ну, можно и совсем без шеи обойтись: пусть голова из плеч торчит, чтоб с тельца не свалиться».

– «Перестань вздор болтать с ребенком», – вступилась башмачница, которой надоело долгое щупанье и обнюхивание ее товара; – «если хотите что купить, решайте поскорее: вы мне всех покупателей разогнали».

– «Ну, ну, будь по твоему», – заворчала старуха, злобно взглянув на нее; – «я возьму у тебя эти шесть кочанов. Только, видишь ли, мне приходится опираться на посох и я ничего не могу нести: пусть сынок твой проводит меня, я заплачу ему».

Мальчик не хотел идти и заплакал: он боялся противной старухи. Тогда мать повторила свое приказание: она считала грехом не помочь старухе. Яша со слезами забрал капусту в платок и поплелся за старухою по рынку.

Двигались они очень медленно и только через час добрались до невзрачного домика в отдаленной части города. Старуха вытащила из кармана старый заржавленный ключ, вложила его в дверь и та тотчас же с треском отскочила. Маленький Яша рот раскрыл от удивления. Дом внутри был убран великолепно; потолок и стены были выложены мрамором, вся мебель из черного дерева с золотом и шлифованными камнями, а пол из стекла и такой скользкий, что мальчик прошел несколько шагов и упал. Старуха вынула серебряный свисток, свистнула… резкий звук пронесся по всему дому и из всех дверей сбежались морские свинки. Яша с удивлением заметил, что они все держатся на задних лапках, на копытцах у них ореховые скорлупки, вся одежда человеческая и даже модные шляпы на головах. «Где туфли мои, бездельники?» – кричала старуха и так взмахнула клюкою, что бедные свинки с визгом рассыпались во все стороны. – «Долго мне здесь дожидаться?»

Вмиг появились туфли из кокосового ореха, подбитые кожей, и свинки ловко надели их на ноги старухи. Куда девалось хроманье и ковылянье! Старуха бросила клюку, взяла Яшу за руку и быстро пошла по стеклянному полу. Она привела мальчика в комнату, всю уставленную утварью на подобие кухни, хотя богатые столы из красного дерева и великолепные ковры на мягком софа скорее подходили к нарядной приемной. «Садись», – сказала ласково старуха, усаживая его в угол дивана и подставляя стол так, что он уже не мог вылезть. – «Садись, верно устал. Ведь человеческие головы не так-то легки, не так легки!»

– «Но, бабушка, какая ты забавная!» – воскликнул мальчик: – «я положим устал, но нес-то я совсем не головы, а просто кочаны капусты, что ты у мамы купила».

– «Знаешь ты, да плохо», – усмехнулась старуха, открыла крышку корзины и вынула оттуда голову. – «Вот, смотри!» Мальчик замер от страха; он не мог понять, как все это произошло, но подумал о матери: вдруг узнает кто о человеческих головах, ведь, пожалуй, мать к ответу потребуют?

– «Надо тебе дать что нибудь за труды, за то, что ты такой умница», – бормотала старуха, – «подожди минутку, сварю тебе супец такой, что всю жизнь будешь помнить». Она снова свистнула. Показались морские свинки в человеческом платье; они были в передничках, у всех за поясом висели мешалочки и поварские ножи. За ними появилось множество белочек; они были в турецких шароварах, ходили на задних лапках, а на головках у них были зеленые бархатным шапочки. То были по-видимому поварята; они лазили очень искусно по стенам, доставали сковородки и блюда, яйца и масло, зелень и муку и несли все старухе. Она мелькала у плиты в своих туфельках и мальчику казалось, что она действительно готовит ему что-то вкусное. Огонь весело потрескивал, что-то дымило и кипело на сковородке, приятный запах расспространялся по комнате.

Старуха суетилась у плиты, она ежеминутно совала нос в кастрюлю; белочки и морские свинки бегали за нею по пятам. Наконец в горшке зашипело и загудело, густой дым повалил из-под крышки и белая пена выступила на краю. Старуха ловко подхватила горшок, отлила от него в серебряную чашку и поставила перед Яшею.

– «Вот, сынок, вот, отведай супца… все получишь, что тебе во мне так нравилось. Будешь поваром, искусным поваром – ведь надо же тебе чем-нибудь быть, ну, а корешок, корешок пожалуй никогда не найдешь… зачем у матери его не было?»

Мальчик не понимал хорошенько слов старухи, но за суп принялся усердно. Он ему страшно нравился. Много вкусных супов варила ему мать, но такого он и во сне не едал. Запах кореньев и пряностей приятно щекотал нос, а на вкус суп был очень крепок и какой-то сладкий и кисловатый в то же время. Он еще доедал последние ложки чудного кушанья, когда морские свинки зажгли перед ним арабские благовония. Голубоватый дымок поднялся к потолку, прозрачные облачка становились все гуще и гуще, все ниже спускаясь к полу; пары действовали на ребенка одуряющим образом. Напрасно он повторял себе, что мать давно его ждет; напрасно старался подбодриться и стряхнуть дремоту; усталая головка склонилась на подушки и Яша крепко заснул.

Странные снились ему сны. Сначала ему казалось, что старуха снимает с него одежду и наряжает его в беличью шкурку. Он мог тогда прыгать и лазить как белка. Он сошелся тогда с остальными белочками и морскими свинками, очень милыми, вежливыми существами, и вместе с ними стал справлять службу у старухи. Сперва ему поручили чистку башмаков, т. е. он должен был натирать маслом и протирать кокосовые скорлупы, которые старуха носила вместо туфель. Ему нередко дома приходилось помогать отцу в подобных работах и дело прекрасно спорилось в его руках. Через год, снилось Яше, дали ему более сложную работу; ему поручили с другими белочками собирать солнечные пылинки и просеивать их сквозь особое сито. Старуха находила, что это прелестнейшая пища, а так как жевать она не могла за отсутствием зубов, ей готовили хлеб из такой муки.

Через год снова дали ему повышение: его назначили в число слуг, которые готовили питьевую воду для старухи. Не думайте, чтоб был при этом какой нибудь водоем или хоть большой чан для скопления дождевой воды. Задача была гораздо сложнее: надо было вычерпывать крошечными скорлупками капли росы из роз и вот эту-то воду пила старуха. Пила она довольно много и водоносам было немало дела. Через год Яша был приставлен к службе внутри дома; он должен был натирать полы, а так как полы были стеклянные и всякая пылинка на них заметна, дело было нелегкое. Приходилось долго плясать по комнатам со старою суконкою на ногах. На четвертый год он был переведен в кухню. Это считалось почетною должностью, до которой доходили путем долгого испытания. Яша прошел тут все степени от простого поваренка до первого паштетного мастера и достиг такого совершенства во всем, что касается кухни, что сам себе удивлялся. Всему, всему научился он: паштетам из двухсот эссенций, супам из всевозможных кореньев земли, все понимал он с первого слова и готовил необычайно вкусно.

Прошло, как ему казалось, лет семь на службе старухи. Раз она ушла из дома и заказала ему приготовить к ее возвращению цыпленка, начиненного разною зеленью; «да чтоб подрумянился хорошенько», наказывала она. Он принялся за дело по всем правилам искусства; свернул цыпленку головку, ошпарил его, ощипал чистенько, соскоблил кожу до полной гладкости и вынул внутренности. Потом стал выбирать зелень для начинки. В кладовой попался ему на глаза стенной шкапик, которого он раньше не замечал. Дверка была полуотворена. Там стояло нисколько корзиночек, из которых расспространялся приятный нежный аромат. В одной из них он нашел травку очень странного вида. Стебель и листья были синевато-зеленые, а наверху маленький цветочек ярко-пунцовый с желтым. Яша вынул травку и задумчиво стал разглядывать ее; она что-то напоминала ему и запах был как будто тот, как у того супа, что варила ему старуха. Яша понюхал еще раз так усердно, что чихнул; чихнул раз, чихнул другой и, чихая, проснулся.

Он лежал на той же софе и с удивлением озирался: «Ну, можно ли так живо видеть во сне», – думал он. – «Ведь я готовь поклясться, что был сейчас ничтожною белочкою, товарищем морских свинок и всяких уродцев, да еще великим поваром при этом. Вот посмеется мама, когда я ей все расскажу! Но и выбранит же меня: так глупо спать в чужом доме вместо того, чтоб помогать ей на рынке». Он быстро вскочил, чтоб идти домой. Но члены его верно еще отяжелели от сна, особенно затылок; ему было как-то трудно поворачивать голову. «Фу, смешно быть таким сонею!» – посмеивался он сам над собою, ежеминутно покачиваясь и тыкаясь носом то о шкап, то о дверь. Белочки и свинки с визгом бегали вокруг него, словно вызываясь проводить. Яша любил славных зверьков и манил их с собою, выходя из дома, но они испуганно вбежали обратно по лестнице и долго еще слышался мальчику их жалобный вой внутри дома.

Старуха завела Яшу в очень отдаленную часть города; он едва нашел дорогу среди бесконечных тесных улиц, да кроме того всюду его встречала толпа. Вероятно, где-нибудь поблизости карлика показывают, думал он. И действительно, всюду слышались крики: «Ей, ей, сюда! Посмотрите, что за урод! Откуда он? Вот так карлик! А нос-то, нос… у-у… какой длинный. А голова-то… словно вбита в плечи! А руки-то… фу-у… какие отвратительный клешни!» Во всякое другое время он бы побежал за ними, он был очень падок на всякие диковинные зрелища, – но тут было не до них, надо было скорее к матери бежать.

Ему стало совсем не по себе, когда он вышел на базарную площадь. Мать еще сидела там и зелень еще не вся была распродана; значить, он не так долго спал. Только издали ему показалось, что она как-то печальна; она не зазывала покупателей, а задумчиво сидела, опустив голову. Ему даже показалось, что она бледнее обыкновенного. Минуту он колебался, потом собрался с духом, пробрался к ней и доверчиво положил ей руку на плечо: «Мамочка, что с тобою? Ты сердишься на меня?»

Женщина обернулась на голос, но тотчас же откачнулась в ужасе.

– «Что тебе надо, урод!» – закричала она. – «Прочь, прочь! Терпеть не могу таких шуток».

– «Но, мама, что с тобою?» – спросил испуганный Яша: – «ты нездорова, зачем гонишь меня?»

– «Я уж сказала тебе, убирайся!» – возразила с сердцем торговка. – «У меня ты ничего не выманишь своим кривляньем, скверный выродок».

– «Господи! У ней разум помутился!» – подумал про себя озабоченный мальчик: – «как я ее теперь домой поведу? Мамочка, дорогая, будь же умница; взгляни на меня хорошенько; ведь я сын твой, твой Яша».

– «Нет, уж это через край,» – воскликнула Анна, обращаясь к соседке: – «посмотрите, этот страшный карлик стоит тут и разгоняет мне покупателей, да еще смеет смеяться над моим горем. Говорит мне: я твой сын, твой Яша! Вот без стыда человек».

Тут поднялись соседки и принялись ругаться как умели, а уж торговки, всем известно, ругаться умеют. Яше кричали, что он без совести, чтобы так насмехаться над бедною Анною, что у той семь лет тому назад пропал мальчик, красавец, что если карлик сейчас же не уйдет – они ему глаза выцарапают.

Бедный Яша не знал, что и думать. Ему казалось, что только сегодня утром он вышел на базар с матерью, помог ей выставить зелень, потом пошел за старухою, покушал у нее супу, немного вздремнул и снова был на месте. Однако, мать и соседки говорят о каких-то семи годах! И называют его отвратительным карликом! Что же с ним такое произошло? У бедного Яши слезы выступили на глазах, когда он убедился, что мать даже разговаривать с ним не желает; он тихонько отошел от нее и печально побрел к той лавочке, где работал отец: «Посмотрю, неужели и отец меня не узнает? Встану я у порога, поговорю с ним».

Мастер был так занят работою, что не заметил Яши; когда же поднял глаза и увидел странное существо у двери, он уронил башмак, дратву и шило и воскликнул: «Господи Боже мой, это что такое!»

– «Доброго вечера, мастер!» – сказал Яша, входя в лавку. – «Как дела?»

– «Плохо, плохо, господинчик!» – отвечал отец к великому удивленно мальчика. Очевидно сапожник тоже не узнавал сына. – «Нейдут мои дела. Я так одинок, да и старость подходит, а подмастерья слишком дорого держать».

– «Разве нет у вас сынка отцу пособить?» – продолжал расспрашивать Яша.

– «Был у меня сынок, Яшей звали…. Был бы теперь славный паренек лет пятнадцати, во многом бы уж мог помочь. Да, что и говорить, совсем иная жизнь была бы! Он совсем ребенком уж многое понимал, а какой красивый и ласковый был! Будь он дома, не то что чинить, а новых шить не поспевали бы. Видно уж судьба такая горькая!»

– «А где же сын ваш?» – дрожащим голосом спросил Яков.

– «Бог знает!» – ответил сапожник. – «Лет семь тому назад, – да, пожалуй что так, – его украли у нас на рынке».

– «Семь лет?» – с ужасом вскрикнул Яша.

– «Да, господинчик, семь лет. Помню, как жена вернулась домой вся в слезах с громкими воплями, что ребенок пропал, что она всюду искала и нигде не находит. Я ее давно предупреждал, что так выйдет. Яша был такой красавчик; жена все гордилась им и ей нравилось, что люди хвалят сынка, ну и посылала его часто с зеленью по разным знатным господам. Пусть бы так – там дарили его хорошо – но я всегда говорил: город велик, Анна, береги ребенка; мало ли по городу нехороших людей! Вот так и вышло! Пришла раз старая, уродливая старуха, потребовала зелени и накупила столько, что не в силах была снести. А жена моя, добрая душа, отпустила с нею мальчишку, и только и видели его».

– «И с тех пор семь лет уже прошло, говорите вы?»

– «Да, ровно семь будет весною. Мы всюду о нем объявляли, ходили из дома в дом, всюду о нем спрашивали. Кто только знал мальчика, все помогали нам искать. Да только никто ту старуху не знал и даже не видал. Сказала тут одна бабушка, – лет девяносто ей, – не колдунья ли это, Травознайка? Она, говорит, каждые пятьдесят лет в наш город приходить закупки делать».

Так говорил сапожник, а сам постукивал по сапогу и обеими руками тянул дратву. Теперь Яша начинал понимать все, что произошло; он, значит, не спал, а действительно прослужил у старухи семь лет в образе белочки. Сердце его разрывалось от гнева и горести. Семь лучших лет украла у него старуха, а что он получил взамен? Искусство чистить туфли из кокосового ореха, да натирать стеклянные полы? Познал среди морских свинок все тонкости стряпни? Он стоял, уничтоженный, и думал о своей судьбе.

– «Может вам что требуется от меня, молодой человек?» – снова раздался голос отца. – «Парочку башмаков, а то, может быть, футлярчик для носа?» – добавил он улыбаясь.

– «Для носа футлярчик?» – спросил Яша. – «Да зачем мне футляр?»

– «Конечно, у каждого свой вкус… Только, должен вам сказать, будь я на вашем месте, я бы непременно заказал себе футлярчик из нежно-розовой глазированной кожи. Да вот у меня как раз тут остаточек лежит; больше фута пожалуй не пойдет. А зато какая защита, господинчик! Бьюсь об заклад, вы за все притолоки, за все стены носом задеваете».

Мальчик стоял полуживой от ужаса; он дрожащею рукою ощупывал нос и находил, что он действительно страшно толст и длинен. Так значит старуха и лицо ему обезобразила. Вот почему никто не узнает его и все ругают карликом. «Мастер!» – обратился он к сапожнику, – «нет ли у вас зеркальца, чтоб мне на себя посмотреть?»

– «Молодой человек», – серьезно возразил тот. – «Не такая у вас наружность, чтоб собою любоваться и, право, не стоит ежеминутно в зеркало смотреться. Отвыкайте от этого, это совсем дурацкая привычка, особенно для вас».

– «Ах, да дайте же мне взглянуть на себя», – кричал карлик почти со слезами, – «уж конечно не из самомнения я этого прошу!»

– «Отстаньте, пожалуйста! у меня и зеркала-то нет. Было какое-то у жены, да и то не знаю, куда она засунула. Если уж очень не терпится, идите через улицу к Урбану-цирюльнику. У него есть зеркало вдвое больше вашей головы, вот в него и смотритесь. А пока до свиданья!»

Старик тихонько повернул его за плечи, вывел за дверь и снова сел за работу.

Несчастный карлик пошел к Урбану, которого он раньше хорошо знал. «Добрый вечер, Урбан! Можно вас попросить, позвольте мне в зеркало заглянуть».

– «С удовольствием, вон оно стоит», – засмеялся цирюльник, а вместе с ним засмеялись все бывшие в магазине. – «Как не дать посмотреться такому статному красавчику. Шейка лебединая, ручки, что у королевы, носик – краше не бывает! Чваниться не годится, но все же посмотритесь, полюбуйтесь: пусть не думают, что я от зависти не даю вам смотреться». Новый взрыв хохота встретил его слова. Яша подошел к зеркалу. Слезы выступили у него на глазах. «Да, ты могла не узнать меня, мама дорогая, – сказал он себе, – не таковым был твой Яша в счастливые дни, когда ты гордилась им». Глазки его сузились, как у морской свинки, нос неимоверно разросся и прикрывал рот до подбородка, шея как бы совсем исчезла, голова плотно сидела в плечах и только с трудом мог он повернуть ее на сторону. Тело было не больше, чем семь лет тому назад, но тоже разрослось в ширину; спина и грудь высоко выгнулись и напоминали плотно набитый мешок. Все это грузное туловище сидело на тоненьких детских ножках. Зато руки висели как плети вдоль тела и были величиною как у взрослого человека: он почти мог достать, не нагибаясь, до пола своими длинными, как паучьи лапы, пальцами. Вот каким стал прелестный маленький Яша.

Он вспомнил то утро, когда старуха подошла к его матери на рынке. Все, что ему было так противно в ней, длинный нос, уродливые пальцы, все это было теперь у него; не хватало только длинной дрожащей шеи.

– «Достаточно насмотрелись на себя, принц?» – спросил цирюльник, подходя к нему. – «Право, на заказ такого как вы не придумаешь. Знаете, что я вам предложу, крошка? Хотя цирюльня моя недурно идет, но с некоторого времени не так хорошо, как бы мне хотелось. Дело в том, что мой соседь, цирюльник Таум, нашел себе где-то великана и переманивает публику. Великаном быть не велико искусство, а вот таким как вы человечком – иное дело. Поступайте ко мне на службу: вы получите квартиру, еду, одежду, все что требуется. Стойте в дверях и приглашайте зайти. Будете мыльную пену взбивать, полотенца подавать… Увидите, мы прекрасно сойдемся. Ко мне народ валом повалит, а вы немало на чаек выручите».

Предложение глубоко возмутило несчастного карлика. Пришлось, однако, молча стерпеть насмешку. Он спокойно ответил цирюльнику, что у него нет времени для подобных услуг, и вышел из магазина.

Хотя злая женщина подавила рост Яши, но развитая его духа задержать не могла; он слишком хорошо это чувствовал. Он чувствовал, что сделался гораздо умнее и сообразительнее, чем семь лет тому назад. Не потеря красоты, не уродство смущало его: он плакал лишь о том, что его как собаку прогнали из дома отца. Разве попытать еще раз счастья у матери?

Он пришел снова на рынок и просил мать выслушать его терпеливо. Он напомнил ей тот день, когда ушел за старухою, напомнил ей разные случаи из своего детства, рассказал, что семь лет прослужил у колдуньи в образе белочки, что превратила она его в наказание за его насмешки. Анна не знала, верить или нет. Насчет детства – все было верно, но как поверить, что он семь лет был белкою? Какие там волшебницы? Все это выдумки одни. К тому же один вид карлика внушал ей отвращение и она не решалась признать его за сына. Наконец, она решила обо всем переговорить с мужем, собрала свои корзины и велела Яше идти за нею.

– «Посмотри-ка», – сказала она мужу, – «вот этот человек уверяет, что он наш пропавший Яша. Он мне все рассказал: как был украден у нас, как был заколдован злою волшебницею…»