Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– «Мне стало досадно и я хотел уже удалиться, как вдруг небо неожиданно прояснилось и, что всего удивительнее, оно прояснилось только над нашим городом, а вокруг лежали все те же черные тучи и по-прежнему гремел гром и сверкали молнии. Пораженный, я любовался невиданным зрелищем. В это время дверь в комнату Земиры широко раскрылась; я сделал знак служанкам подождать и вошел один к твоей матери, спросить, зачем она заперлась. Когда я вошел, меня сразу охватил одуряющий запах роз, фиалок и гиацинтов, у меня сразу закружилась голова. Мать твоя показала на тебя: вокруг твоей шейки, на тоненькой как ниточка золотой цепочке, висел серебряный свисток. «Добрая волшебница, о которой я тебе рассказывала, была у меня», – радостно сказала она, – «она подарила вот это твоему сыну». – «Так это твоя колдунья небо нам расчистила и такое благоухание по себе оставила?» – засмеялся я и недоверчиво покачал головою. – «Ну, насчет подарка, могла бы что-нибудь получше припасти чем свисток; мешок золота, или коня, или что-либо такое». Мать твоя испуганно умоляла меня не смеяться над волшебницей, чтоб ее благословение не обратилось в погибель».

– «Я замолчал, чтоб не тревожить ее и у нас больше не было об этом разговора. Шесть лет спустя она умерла в полном цвете лет, а перед смертью отдала мне таинственный свисток и поручила отдать его тебе, когда тебе исполнится двадцать лет. До этого времени она умоляла никуда не отпускать тебя от себя. Вот подарок», – продолжал Бенезар, вынимая из шкатулки небольшой серебряный свисток на длинной золотой цепочке. – «Хоть тебе только восемнадцать лет, но, право, не вижу разумного основания задерживать тебя еще на два года, как того желала твоя мать. Ты юноша скромный, честный, оружием владеешь не хуже взрослого, могу тебя хоть сейчас объявить совершеннолетним. Поезжай себе с миром и да хранит тебя Бог. В счастье ли, в беде ли, не забывай отца».

Саид нежно простился с отцом, повесил свисток себе на шею, сел на коня и поскакал к тому месту, где собирался караван в Мекку. Собралось до 80 верблюдов и нисколько сот всадников; караван двинулся в путь и Саид выехал из города.

Новизна положения и новые впечатления сначала развеяли его немного. Когда же въехали в пустыню и местность стала печальна и однообразна, ему больше оставалось времени на размышление и он задумался над словами отца.

Он вынул свисток из-за пояса, осмотрел его внимательно, приложил ко рту, попробовать хороший ли даст тон; свисток не издал ни звука. Саид надул щеки и дунул что было силы: свисток по-прежнему остался нем. Он с досадою сунул его обратно за пояс. Однако, вскоре Саид вспомнил таинственные слова матери; ему не раз приходилось слышать о волшебницах и волшебниках, но никогда не приходилось видеть человека, который бы действительно знал таковых. Обыкновенно все таинственные приключения происходили где-то в неведомых странах и с невиданными людьми; он думал, что те времена давно прошли и феи исчезли со света или перестали заниматься судьбою смертных. Тем не менее, он как-то был склонен верить тому сверхъестественному и таинственному, что произошло с его матерью и так углубился в подобные мысли, что целый день ехал как во сне, не принимая участия ни в шутках, ни в разговорах товарищей.

Саид был очень красивый юноша; красиво очерченный рот, прекрасные смелые глаза, какое то прирожденное достоинство, довольно редкое в таком юном возрасте – все располагало в его пользу. Его статная фигура в полном воинском наряде и изящество с которым он легко, но уверенно управлял конем, невольно приковывали к нему взоры спутников. Один из самых почтенных членов каравана ехал рядом с ним, любуясь юношей, и старался разными вопросами испытать развитие его духа. Саид привык с почтением относиться к старости; он отвечал скромно, но с достоинством и осмотрительностью, так что старик пришел от него в восторг. Но мало-помалу, так как юноша не мог отделаться от занимавшей его мысли, разговор перешел на мир таинственности, на гениев и волшебниц. Саид спросил старика, верит ли тот в существование фей, добрых или злых духов, и могут ли они, по его мнению, иметь какое нибудь влияние на жизнь людей.

Старик погладил бороду, покачал головою. «Нельзя отрицать», – сказал он, наконец, – «что бывает нечто подобное, хотя, по совести признаюсь, что до сих пор ни разу не встречал ни карлика-духа, ни гения в виде великана, ни какого-нибудь волшебника или волшебницу». Тут старик принялся рассказывать юноше столько чудесных историй, что у того голова закружилась и он ни о чем другом не мог думать, как о таинственных явлениях, сопровождавших его рождение. Ему казалось, что и внезапная перемена погоды, и благоухание цветов в комнате Земиры – все это имеет глубокое и счастливое значение; что он сам стои́т под особым покровительством могучей, благодетельной волшебницы и что свисток дан ему на случай, если ему почему-либо понадобится помощь покровительницы.

Всю ночь он бредил о замках, волшебных конях, гениях и т. п. и жил как в волшебном царстве.

К сожалению, на следующей же день ему пришлось убедиться, насколько ничтожны сны сравнительно с действительностью. Караван прошел уже большую часть дневного пути, и Саид спокойно ехал рядом со своим спутником, когда на краю горизонта показалась темная тень; одни сочли ее за песчаный холм, другие за тучу, третьи за новый караван. Но старик, который много путешествовал на своем веку, предупреждал быть осторожнее, так как это вероятно шайка арабов разбойников. Мужчины схватились за оружие, жен и товары поставили посреди и все приготовились к нападение. Темная масса медленно двигалась по равнине и напоминала собою стаю журавлей на отлете. Постепенно толпа ускорила движете и не успели различить отдельных людей и оружие, как разбойники вихрем налетели на караван и врезались в ряды.

Мужчины отчаянно защищались, но разбойники значительно превышали их числом. Они окружили их со всех сторон, многих убили издалека, потом пустили в ход копья. В эту ужасную минуту Саид, все время сражавшийся впереди, схватил свисток, дунул в него и с тоскою выпустил его: свисток по-прежнему не издал ни звука. В отчаянии от разочарования он ринулся вперед с копьем в руке и всею силою всадил его в грудь ближайшему арабу. Тот покачнулся и упал с коня.

– «О Аллах, Аллах, что ты наделал!» – крикнул старик. – «Теперь мы все погибли!» И он не ошибся. Как только остальные увидели падение того араба, они подняли страшный крик и с такою яростью врезались в ряды осажденных, что скоро одолели немногих оставшихся в целости людей. Саид оказался окруженным пятью или шестью людьми.

Он так искусно действовал копьем, что никто не осмеливался приблизиться к нему. Наконец, один остановился, натянул лук и уже собирался спустить тетиву, но другой подал ему знак. Юноша приготовился уже к нападению, как вдруг, прежде чем он успел заметить, один из арабов накинул ему на голову петлю. Как он ни старался разорвать веревку, петля все сильнее стягивалась вкруг его плеч. Саид был захвачен в плен.

Караван был разбит и оставшихся в живых забрали в плен; арабы – они не все принадлежали к одному племени – поделили добычу и людей и направились одни к югу, другие на восток. Рядом с Саидом ехало четверо вооруженных всадников; они злобно поглядывали на него и время от времени посылали ему проклятия; он сообразил, что вероятно убитый был кто нибудь из их знати или может из их князей. Рабство, ожидавшее его, казалось ему гораздо хуже смерти, и он радовался, что навлек на себя гнев всей шайки и что потому его непременно казнят в лагере. Всадники следили за каждым его движением и, каждый раз, как он оглядывался, угрожали ему копьями. Он успел, однако, заметить, что старик, спутник его, едет тут же; а он уже считал его погибшим.

Наконец, вдали показались деревья и палатки; когда же они подъехали ближе, к ним навстречу высыпала целая толпа женщин и детей. Не успели они обменяться несколькими словами с разбойниками, как страшный вопль огласил воздух и вся толпа с проклятиями и поднятыми кулаками обступила Саида. «Вот он!» – кричали все, – «вот тот, кто убил великого Альмансора, храбрейшего из смертных. Смерть ему! Бросим мясо его на съедение шакалам». Они так страшно наступали на Саида с камнями, комьями земли и дубинами, что разбойники едва успевали оборонять его. «Прочь, ребята, прочь, женщины!» – кричали они, разгоняя копьями толпу: – «он убил Альмансора в бою и должен умереть, но не от руки женщины, а от кинжала храброго воина».

Они остановились на небольшой поляне среди палаток. Пленных связали по двое и по трое; добычу убрали в палатки, а Саида повели к большой палатке несколько в стороне от других. Там сидел пожилой, богато одетый человек. Суровый, гордый вид его сразу указывал, что он глава племени. Арабы, сопровождавшие Саида, встали перед ним и печально поникли головами. «Вопли женщин уже сказали мне все», – сказал величественный старик, поочередно оглядывая присутствующих; «ваши взоры подтверждают это – Альмансор погиб».

– «Альмансор погиб», – печально отвечали люди, – «а вот, Селим, повелитель пустыни, вот его убийца. Мы привели его к тебе на суд. Какою смертью должен он умереть? Поразить ли его издали стрелами, прогнать его сквозь ряды копий, или вздернуть на веревку, или привязать к конскому хвосту?»

– «Кто ты такой?» – спросил Селим, мрачно глядя на пленника. Тот спокойно ждал смерти и ни одна черта его не дрогнула.

Саид просто и чистосердечно ответил на вопрос.

– «Убил ли ты моего сына вероломным путем? Пронзил ли его сзади копьем или поразил стрелою издали?»

– «Нет», – отвечал Саид. – «Я убил его в честном бою, защищая товарищей. Убил его грудь к груди за то, что он на моих глазах убил до восьми из наших».

– «Так ли было дело?» – снова спросил Селим у сопровождавших.

– «Да, господин. Он убил Альмансора в открытом бою», – был ответ.

– «Так он сделал ни больше, ни меньше, чем каждый из нас сделал бы, – возразил Селим. – Он убил врага, покушавшегося на его жизнь и свободу. Освободите его».

Мужчины удивленно переглянулись и нехотя принялись исполнять приказание. «Так убийца сына твоего, храброго Альмансора, лучшего из наших воинов, не умрет?» – спросил один, сверкая глазами. – «Жаль, что мы не убили его на месте».

– «Он должен жить», – крикнул Селим, – «я беру его себе, как справедливую часть добычи. Он будет моим рабом».

Саид не знал как благодарить великодушного старика. Мужчины сердито удалились из палатки. Когда женщины и дети, ожидавшие у входа палатки, узнали о решении Селима, они громко завопили и поклялись отмстить смерть Альмансора, хотя бы сам отец отказался от кровавой мести.

Остальных пленных поделили между членами шайки; одних отпустили, чтоб требовать выкупа от родственников наиболее богатых, а других поставили пастухами к стадам и заставили нести всякие тяжелые домашние работы. Саиду досталась иная доля. Смелый ли, воинственный вид его пленил старца или не обошлось тут без влияния благодетельной феи? Только Саид жил скорее как сын, а не как слуга, в палатке грозного вождя. Непонятное расположение к нему старика возбуждало, однако, ненависть других слуг. Всюду встречал он лишь враждебные взгляды, а если шел один по лагерю, нередко слышал он за собою проклятия и бранные слова, даже не раз жужжали вкруг него стрелы, очевидно, предназначенные ему. Если ни одна из них в цель не попала, это объяснялось лишь невидимым заступничеством могучей покровительницы или таинственной силой серебряного свистка, с которым он не расставался. Саид часто жаловался Селиму на такие покушения на его жизнь, но тот никак не мог найти зачинщиков, так как все племя было против чужеземца. Тогда Селим решился отпустить его: «Я надеялся», – сказал он Саиду, – «что ты заменишь мне сына. Ни ты, ни я неповинны, что это оказалось невозможным. Все озлоблены против тебя и я не в силах тебя оградить. Да и что пользы для нас, если тебя убьют из-за угла, а затем виновных привлекут к ответу? Лучше, когда вернутся люди с набега, я скажу, что отец твой прислал выкуп, и отпущу тебя с верными людьми».

– «Да могу ли я положиться на кого-нибудь кроме тебя?» – спросил смущенно Саид. – «Ведь меня убьют доро́гой».

– «Этого не посмеют. Я возьму с них клятву: ее никто еще в пустыне не нарушал», – отвечал спокойно Селим.

Несколько дней спустя Селим сдержал свое слово. Он оделил юношу одеждою, оружием, подарил ему коня, собрал все племя, выбрал пятерых людей, заставил их поклясться страшною клятвою, что не убьют юношу, и со слезами отпустил Саида.

Пять всадников угрюмо ехали по пустыне и Саид чувствовал, насколько неохотно исполняют они возложенное на них поручение. Его немало заботило и то обстоятельство, что двое из них присутствовали при том бою, когда он убил Альмансора. Когда они отъехали часов на восемь пути, Саид услышал, что арабы о чем-то перешептываются и заметил, что лица их еще мрачнее обыкновенного. Он стал вслушиваться. Говорили они на особом наречии, в ходу у этого племени при всякого рода таинственных или опасных предприятиях. Саиду наречие это было несколько знакомо. Селим, мечтавший навсегда оставить при себе юношу, нередко целыми часами обучал его таинственным словам, и вот что теперь услышал Саид:

– «Вот то место», – говорил один, – «тут мы напали на караван и тут пал храбрейший из наших от руки мальчишки».

– «Ветер разметал следы его коня», – вставил другой, – «но я не забыл его».

– «И на наш стыд продолжает жить и пользоваться свободою тот, кто поднял на него руку? Когда же слыхано, чтоб отец не мстил за смерть единственного сына?»

– «Но Селим стареет и впадает в детство».

– «А раз отец об мести не заботится», – вступился четвертый, – «друзья должны вступиться за убитого. Вот тут на этом месте надо его прикончить. Так водится и водилось испокон веков».

– «Но мы клялись старику», – воскликнул пятый, – «мы не имеем права убивать его; клятва не может быть нарушена».

– «Правда», – согласились остальные, – «мы клялись, и убийца безнаказанно ускользнет из наших рук».

– «Стой», – воскликнул один, самый мрачный из всех. – «Селим умен, да не так умен, как полагают: ведь мы ему не клялись, что доставим малого туда или сюда? Нет, он взял с нас клятву не убивать его, ну мы и пощадим его жизнь. Предоставим месть палящему зною и острому зубу шакала. Вот тут свяжем его и оставим». Саид не дал ему договорить; он уже был наготове, рванул коня в сторону, поднял его в галоп и стрелою помчался по равнине. На минуту разбойники растерялись, но, привычные к подобным преследованиям, быстро разделились, помчались справа и слева, а так как они лучше беглеца были знакомы с ездою по пустыне, они скоро нагнали его. Он бросился в сторону, но там встретил еще двух и пятого с тыла. Клятва препятствовала им пустить в ход оружие; они арканом стащили его с лошади, связали его по рукам и по ногам, и бросили среди дороги на раскаленный песок.

Саид молил сжалиться над ним, обещал крупный выкуп, но они с хохотом взмахнули на коней и исчезли. Еще несколько секунд слышал он легкий топот их коней, потом все смолкло: он был один среди знойной равнины. Саид с отчаянием вспомнил о своем отце. Не подозревал старик, что единственный сын его мученически кончает жизнь среди раскаленного песка под голодною пастью шакала! Спасения юноша уже не ждал. Солнце нестерпимо жгло ему голову; с бесконечным трудом ему удалось перевернуться, но облегчение было не велико. При этом усилии свисток на цепочке выпал у него на песок; Саид кое-как дотянулся до него губами, но даже в таком отчаянном положении свисток не издал ни звука.

В отчаянии он откинул голову назад и скоро потерял сознание от зноя.

Нисколько часов спустя Саид очнулся, услышав шорох над собою; кто-то схватил его за плечо.

Он дико вскрикнул, воображая, что шакал собирается растерзать его. Кто-то подхватил его под ноги; тут уже он почувствовал, что это не когти хищного животного, а руки человека. Незнакомец заботливо возился около него, а двое и трое других тихо разговаривали. «Он жив», – шептали они, – «только принимает нас за врагов».

Наконец, Саид открыл глаза и увидел над собою улыбающееся лицо толстого человечка с маленькими глазами и огромною бородою. Он ласково заговорил с ним, помог ему сесть, накормил и напоил его. Саид узнал, что спаситель его купец из Багдада, что зовут его Калум-Бек и что он торгует шалями и покрывалами для женщин. Он возвращался из торгового путешествия и нашел его замертво лежащим на песке. Роскошная одежда Саида и сверкающая рукоятка кинжала обратили его внимание; он всячески старался привести его в чувство и, хвала Пророку, это удалось ему. Юноша от души благодарил купца за спасение; он чувствовал, что погиб бы непременно без участия этого человека. Он с благодарностью принял предложенное ему место на одном из верблюдов каравана; у него не было ни сил, ни средств самому выбраться из пустыни, да и немного бы он выдержал пешком. Решено было, что он отправится с Калум-Беком в Багдад, а там присоединится к какому-нибудь каравану в Бальсору.

Дорогою купец много рассказывал Саиду о великом повелителе Багдада мудром калифе Гарун-аль-Рашиде. Он говорил о его любви к правосудию, о его проницательности; как он умело и просто распутывал самые сложные дела, разбирал самые невероятные тяжбы. «Повелитель наш», – продолжал купец, – «совсем необыкновенный человек. Если вы воображаете, что он спит как все люди, вы жестоко ошибаетесь: может, каких нибудь два три часа перед рассветом. Мне это известно через Мессура, первого каммерария калифа. Он мне двоюродный брат и, знаете, хоть он молчалив как могила в том, что касается тайн господина, но все же по родству прорывается иногда кое-что. Так вот, вместо того, чтобы спать, калиф ночью блуждает по улицам Багдада и редко неделя проходит, чтобы он не натолкнулся на какое-нибудь необычайное приключение. Ведь он свой обход совершает не в полном параде и верхом на коне, со стражею вокруг и факельщиками впереди, но переодетый то купцом, то солдатом, то муфтием. Он ходит и смотрит, все ли в порядке в городе.

Поэтому по ночам у нас все в городе необыкновенно вежливы со всяким дураком, на которого случайно натолкнешься в темноте. Это так же легко может быть калиф, как какой-нибудь бродяга из пустыни, а ле́са довольно вкруг Багдада, чтобы проучить за ошибку».

Так говорил купец и, как не стремился Саид успокоить отца, он все же был рад случаю повидать Багдад и знаменитого Гарун-аль-Рашида.

Через десять дней они приехали в Багдад.

Саид любовался на великолепие города, тогда в полной силе процветания. Купец пригласил его к себе в дом и Саид с радостью согласился; тут только, среди толкотни людской, пришло ему на ум, что, кроме воздуха да воды в Тигре, вряд ли найдется здесь что-либо даровое.

На следующий день он только что оделся и собирался выйти, не без удовольствия сознавая, что даже в Багдаде, пожалуй, обратит на себя внимание своим пышным воинственным нарядом – как Калум-Бек вошел в его комнату. Он лукаво оглядел молодого человека, погладил себе бороду и заговорил: «Все это прекрасно, молодой человек! Но что же вы думаете из себя предпринять? Вы, насколько мне чудится, большой мечтатель и ни мало не думаете о завтрашнем дне. Или, может, у вас достаточно денег, чтоб жить сообразно такому дорогому наряду?»

– «Видите ли, господин Калум-Бек!» – сказал застенчиво юноша и покраснел. – «Денег у меня собственно совсем нет, но вы, может быть, одолжите мне немного, чтоб доехать до дома; отец мой, конечно, тотчас же вышлет».

– «Отец твой, молодчик?» – воскликнул Калум-Бек. – «Мне кажется солнце опалило тебе мозг. Ты воображаешь, что я действительно поверил твоей нелепой сказке, что отец твой богат, что ты единственный сын: и как на тебя напали арабы, и как ты жил у них и все такое. Меня и тогда злила твоя наглая ложь и бесстыдство. Я знаю, что в Бальсоре все богатые люди – купцы и я со всеми имел дела, и, конечно бы, слышал о каком-нибудь Бенезаре, будь у него хоть крохотное состояние. Значит, или ты наврал, что из Бальсоры, или отец твой просто бедняк и гроша медного нельзя тебе поверить. А потом это нападение в пустыне? Слыханное ли дело, с тех пор, как мудрый Гарун-аль-Рашид своим словом укрепил торговые дороги по пустыне, чтоб шайка разбойников осмелилась напасть на караван и увести в плен людей? Наконец, это было бы известно, и нигде по всему пути и даже здесь в Багдаде, куда стекаются люди со всего света, нигде ничего подобного не слышно. Значить, все это ложь, отъявленная ложь, молодой бесстыдник!»

Бледный от гнева, Саид пытался перебить речь злого старика, но тот не унимался, кричал вдвое громче и неистово размахивал руками. «А третья ложь, наглый лгунишка, это насчет Селима. Селима знает всякий, кто только слыхал о разбойниках, и Селим известен как самый безжалостный и страшный изверг, а ты смеешь утверждать, что убил его сына и он тебя не растерзал в клочки. Ты болтаешь такие невероятные небылицы, будто Селим защищал тебя от всего племени, держал в своей палатке и отпустил без выкупа, вместо того, чтоб повесить тебя на первом дереве. И это тот, кто вешал проезжих просто ради удовольствия посмотреть, как они будут корчиться? Ах, ты отчаянный обманщик!»

– «Клянусь душою своею и бородою Пророка, что я сказал истинную правду», – воскликнул юноша.

– «Как! Ты клянешься своею душою?» – кричал купец, – «своею черною, лживою душою? Да кто тебе поверит? И бородою Пророка, ты, мальчишка безбородый? Да кто тебе поварит?»

– «Конечно, у меня нет свидетелей, продолжал Саид, – но ведь вы нашли меня связанным и брошенным в пустыне?»

– «Это еще ничего не доказывает», – сказал тот. – «Ты одет как богатый разбойник; легко могло случиться, что ты напал на более сильного и тот одолел и связал тебя».

– «Хотел бы я посмотреть на того, который один или даже вдвоем одолеет меня и свяжет, разве что аркан на голову накинут!» – возразил Саид. – «Где вам на своем базаре знать, что может один человек, владеющий оружием. Но вы спасли мне жизнь и я должен быть вам признателен. Но что же теперь намерены вы делать со мною? Если вы не поддержите меня, мне придется милостыню просить, а у себе равного я просить не стану, значишь, мне придется обратиться к калифу».

– «Вот как?» – с усмешкою промолвил Калум-Бек. – «Ни к кому не удостоите обратиться, кроме к нашему всемилостивейшему калифу? Это, что называется, благородное нищенство! Ей, ей! Порассудите, однако, молодой человек, что дорога к калифу идет мимо верного Мессура, моего двоюродного брата, и что достаточно мне шепнуть слово, чтоб обратить внимание каммерария на вашу чудеснейшую способность врать. —Но мне жалко молодости твоей, Саид. Ты еще можешь исправиться, из тебя еще может путное выйти. Я возьму тебя к себе на базар в лавку; прослужи у меня год и если ты не пожелаешь дольше оставаться, я выплачу тебе что следует и отпущу на все четыре стороны. Ступай тогда в Бальсору или Алеппо, Медину или Стамбул, или хоть к неверным – мне все равно. До обеда даю тебе время на раздумье; хочешь – отлично; не хочешь – вычислю тебе по дешевой цене расходы по путешествию, место на верблюде, еда и пр., расплачусь твоими вещами и вытолкаю за дверь. Можешь идти тогда просить милостыни у калифа или муфтия на базаре, или у мечети».

С этими словами скряга удалился. Саид с презрением посмотрел ему вслед. Он был страшно возмущен низостью этого человека, который намеренно завлек его в дом, чтоб воспользоваться его беспомощным положением. Он попробовал, нельзя ли убежать, но окна были с решетками, а двери на замке. Наконец, после долгого колебания, он решил на первое время принять предложение купца и прослужить у него в лавке. Ему собственно ничего другого не оставалось; даже, если б ему удалось бежать, без денег до Бальсоры добраться было нельзя. Он затаил в душе мысль при первой возможности обратиться к калифу.

На следующий день новый слуга был водворен в лавку Калум-Бека. Купец показал Саиду все шали и покрывала и объяснил ему, в чем должна состоять его служба. Она состояла в том, что Саид, одетый приказчиком, становился у дверей лавки, с шалью на одной руке и покрывалом в другой. Он должен был зазывать покупателей, мужчин и женщин, показывать свой товар, говорить цену и приглашать в лавку. Теперь Саид понял, чем имел счастье привлечь внимание Калум-Бека. Купец был некрасивый, скверный старикашка, и нередко соседи или прохожие отпускали на его счет остроты, а женщины прямо звали его пугалом; зато все с удовольствием засматривались на красивого, статного Саида и находили, что он особенно красиво держит товар и с достоинством зазывает покупателей.

Калум-Бек скоро убедился, что торговля пошла много прибыльнее со времени появления молодого человека; он стал приветливее относиться к нему, лучше кормить его и заботиться о том, чтоб одежда его была как можно красивее. Саида весьма мало трогала такая корыстная заботливость хозяина и денно и нощно мечтал он лишь о том, как бы поскорее вернуться на родину.

Однажды торговля у Калума шла особенно бойко и все мальчики, разносившие товары, были разосланы. Вошла еще какая-то женщина и что-то купила. Она просила отнести ей товар на дом. «Через полчаса все будет у вас», – отвечал Калум-Бек, – «а теперь, к сожалению, ни одного свободного мальчика нет. Подождите, пожалуйста, или позвольте взять носильщика из другой лавки».

– «Какой же вы купец, что предлагаете покупателям чужих разносчиков?» – воскликнула женщина. – «Не может разве малый исчезнуть в толкотне с моею покупкою? И к кому мне тогда обратиться? Нет, нет, ваша обязанность, по правилам базара, доставить мне пакет на дом и я имею право это требовать».

– «Так подождите же полчасика, сударыня!» – продолжал купец, боязливо озираясь. – «Все мои разносчики заняты».

– «Это не лавка, раз нет разносчиков», – возразила гневно женщина. – «Да вот там какой-то лентяй стоит; иди сюда, молодец, бери пакет и неси за мною».

– «Стой, стой!» – крикнул Калум-Бек в ужасе. – «Это моя вывеска, мой зазывальщик, мой магнит! Ему нельзя отходить от лавки!»

– «Вот еще глупости!» – решила женщина и без дальнейших рассуждений сунула Саиду свой сверток. «Что за купец и какие это товары, которые сами за себя не стоят и где требуется такой верзила для вывески. Иди, иди, голубчик, верно судьба твоя получить на чай сегодня».

– «Так беги во имя Аримана и всех бесов», – злобно шепнул Калум-Бек своему магниту, – «и смотри, скорее возвращайся. Старая ведьма весь бы базар сюда согнала, вздумай я далее противоречить ей».

Саид шел за женщиною и удивлялся, как легко и быстро неслась она по тесным улицам. Они остановились у великолепного дома; она постучала, двери распахнулись; она поднялась по мраморной лестнице и кивнула Саиду следовать за нею. Она вошла в высокую обширную залу и Саид был поражен невиданным великолепием убранства. Женщина опустилась на подушку, велела юноше положить сверток рядом, подала ему серебряную монетку и отпустила домой.

Он уже удалялся, когда чистый серебристый голос окликнул его: «Саид!» Пораженный, он остановился. Вместо пожилой женщины на подушках сидела молодая, чудно красивая женщина, окруженная целою свитою невольниц.

Саид молча скрестил руки и почтительно поклонился.

– «Саид, милый мальчик», – заговорила красавица, – «я очень сожалею о всех невзгодах, которые привели тебя в Багдад, но это единственное место, где может разрешиться твоя судьба, раз ты имел неосторожность покинуть дом до двадцатилетнего возраста. Саид, свисток у тебя?»

– «Конечно, у меня», – радостно воскликнул он, вынимая золотую цепочку; – «а вы верно благодетельная фея, которая меня им наградила при рождении».

– «Я – друг твоей матери», – уклончиво отвечала фея, – «а так же и твой, пока ты останешься таким, как есть. Ах, если б легкомысленный отец твой последовал моему совету. Ты многого бы избегнул!»

– «Да уж верно так суждено!» – беззаботно возразил Саид. – «А теперь, благодетельная фея, запрягите-ка хороший северовосточный ветер в свою облачную колесницу, прихватите меня и помчимся к отцу. Я там спокойно выжду остальные шесть месяцев и обещаю никуда не выезжать».

Волшебница улыбнулась. «Вот ты как с нашей сестрою разговариваешь», – сказала она, – «но, бедный мой Саид! Вне твоего отечества я ничего сверхъестественного для тебя сделать не могу. Даже не могу избавить тебя от презренного Калум-Бека! Он стоит под покровительством твоего могучего врага».

– «Так у меня даже враг есть?» – воскликнул Саид. – «Ну, его влияние я довольно таки испытал. А советом можете мне помочь. Не пойти ли мне к калифу просить защиты? Он умный человек, он избавит меня от Калум-Бека».

– «Да, Гарун мудрый человек», – возразила фея. – «Но он, к сожалению, тоже человек. Он доверяет своему Мессура, как самому себе, в чем он, пожалуй, прав, так как имел много случаев убедиться в честности и преданности верного каммерария. Мессур же тоже доверяет своему брату, как самому себе, и в этом, конечно, неправ, так как Калум-Бек совсем скверный человек, хотя и родственник Мессура. Калум человек хитрый и тотчас по приезде переговорил со своим двоюродным братом и наплел, Аллах ведает что, про тебя; все это уже передано калифу и, явись ты сейчас во дворец Гаруну, ты будешь плохо принят, так как доверие к тебе подорвано. Но есть другие пути приблизиться к нему и в звездах написано, что ты со временем будешь в большой милости у него.

– «Скверно, если так!» – печально проговорил Саид. – «Придется мне видно еще некоторое время стеречь лавку противного Калум-Бека. Но, может, вам возможно оказать мне небольшую милость, милостивая покровительница? Я привык владеть оружием и любимое мое удовольствие – это воинские игры, где состязаются в борьбе тупыми мечами, копьями, стрельбою из лука. Здесь каждую неделю происходят такие состязания между благороднейшими юношами города. Но в ряды принимаются только люди хорошо одетые и свободные, а не слуга с базара. Так вот, если б вы могли устроить, чтоб раз в неделю я мог явиться туда, да чтоб меня не сразу узнали по лицу».

– «Желание вполне подходящее для всякого благородного молодого человека», – приветливо сказала фея; – «отец твоей матери был храбрейшим человеком в Сирии и дух его, по-видимому, перешел к тебе. Заметь этот дом. Каждую неделю здесь будет готова для тебя лошадь и два конных конюха, оружие, одежда и вода для лица, которая сделает тебя неузнаваемым для всех. А теперь, Саид, иди домой! Выжди спокойно время, будь умен и добродетелен по-прежнему. Через шесть месяцев твой свисток загудит и Зулейма всюду услышит его».