Текст книги "Сказки В. Гауфа (худ. В. Цвейгле)"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– «Отгадал», – отвечал тот, – «да еще кроме того друг твой. Не считай меня виновником своего несчастья, это просто печальное недоразумение. Будь спокоен, первый же корабль отвезет тебя назад в отечество. А теперь иди к моей жене, расскажи ей про арабского профессора и про что там знаешь. Селедки и салат мы уж отошлем доктору, а сам оставайся до отъезда в моем дворце».

Так говорил повелитель франков. Альмансор упал на колени, целовал его руки и просил прощения, что не узнал его; он не мог догадаться, что это сам король.

– «Ты пожалуй прав», – возразил тот смеясь; – «когда всего несколько дней королем, об этом на лбу не написано». И он сделал ему знак удалиться.

С этого дня Альмансор зажил счастливо и спокойно. Арабского профессора еще пришлось ему повидать, но к доктору он уже более не показывался. Через нисколько недель император призвал его и объявил, что готов тот корабль, который повезет его в Александрию.

Император щедро снабдил Альмансора деньгами и ценными подарками и мальчик отплыл на родину, преисполненный благодарности к своему высокому покровителю.

Но нескоро еще было суждено Альмансору увидать берега отчизны. Аллах хотел закалить дух юноши и посылал ему испытание за испытанием. Другой народ воевал с франками на море. Тот корабль, на котором ехал Альмансор, был окружен врагами и принужден сдаться. Весь экипаж пересадили на маленький корабль и повезли дальше. Случилась буря, маленький корабль отбило от остальных, а ведь в море не спокойнее чем в пустыне, где всегда можно ожидать нападения. На франкский корабль напали морские разбойники; весь экипаж был взят в плен и продан в неволю в Алжире.

Альмансору посчастливилось сначала; он попал в довольно легкое рабство, но все же потерял надежду вернуться на родину. Ему пришлось жить у очень богатого человека и тот приставил его ухаживать за садом; так продолжалось 5 лет. Богач скоро умер без наследников, имение его было расхищено, невольники проданы в другие руки. Альмансор достался торговцу невольников. Тот как раз в это время снаряжал корабль, чтоб где-нибудь повыгоднее сбыть свой живой товар. По случайности, на этом корабле я и встретился с Альмансором. Тут мы с ним познакомились, тут я от него и узнал все, что теперь рассказываю. Но вот мы пристали к берегу и тут я убедился в неисповедимости путей Аллаха! Мы стояли у берегов отечества того юноши. Нас вывели на рынок – то был рынок его родного города; к нему подошел покупатель и, прости, господин, я разом скажу, – его купил родной его отец!»

Шейх Али-Бану напряженно следил за рассказом невольника; грудь его высоко вздымалась, глаза горели, он несколько раз порывался перебить говорящего. Но конец рассказа видимо не удовлетворил его.

– «Ты говоришь, ему около двадцати лет?» – спросил он упавшим голосом.

– «Да, господин, он в моем возрасте: ему двадцать один год».

– «А какой город называл он местом рождения, ты еще этого нам не сказал?»

– «Если не ошибаюсь, Александрия», – отвечал-тот.

– «Александрия!» – воскликнул шейх. – «Так это сын мой! Где он остался? Не звали ли его Кайрамом? Темные у него волосы, темные глаза?»

– «Да, в часы дружбы он звал себя Кайрамом, а не Альмансором».

– «Но, Аллах, Аллах, скажи же мне… Ты говоришь, что на твоих глазах его купил собственный отец… Признал он своего отца? Так это не мой сын!»

– «Он сперва сказал мне: «Хвала Аллаху, это рынок моего родного города!» Потом вдали показался знатный человек; он воскликнул: «Хвала Пророку! Я вижу своего отца!» Потом тот человек подошел, осмотрел всех и купил того, о ком я рассказываю. Тот вознес Аллаху пламенную молитву и шепнул мне: «Я снова вступаю в палаты счастья: меня купил мой собственный отец».

– «Так это не мой сын, не мой Кайрам!» – проговорил глубоко тронутый шейх.

Тут юноша не мог далее сдержаться; стремительно бросился он на колени перед шейхом и воскликнул: «Нет, это твой сын, Кайрам-Альмансор; ты сам его купил!»

– «Аллах, Аллах! Чудо, чудо свершилось!» – кричали присутствующее и все вскочили с места.

Но шейх безмолвно стоял и смотрел на юношу, на его благородное, поднятое вверх лицо. «Друг Мустафа», – проговорил он, – «иди сюда; перед моими глазами завеса слез; я не могу различить черты; черты ли это его матери, матери моего Кайрама? Посмотри, вглядись в него».

Старик подошел. Он пристально посмотрел на юношу, положил ему руку на лоб и сказал: «Кайрам! Помнишь ты стих, которым напутствовал я тебя в тот несчастный день?»

– «Дорогой учитель», – отвечал юноша, прижимая к губам руку старца. – «Ты сказал мне: кто любит Аллаха и хранит чистую совесть, тот и в пустыне бедствий не один; у него всегда при себе два спутника, утешающих его в несчастье». Старик с благоговением поднял глаза к небу, прижал юношу к груди своей и передал шейху: «Бери его! Как истинно было горе твое, так истинно и то, что это сын твой, Кайрам».

Шейх не мог прийти в себя от счастья. Он не мог отвести глаз от лица вновь обретенного сына и с каждой минутой узнавал в нем все несомненнее черты Кайрама в детстве. И все присутствующие разделяли радость шейха; все любили его и каждый чувствовал себя так, словно и ему вернули сына.

Снова пение и смех огласили некогда мрачные покои. Кайраму пришлось много раз все с большими подробностями рассказывать свою повесть; все славили арабского профессора и императора и всех, кто принимал участие в юноше. До поздней ночи никто не расходился, а когда, наконец, поднялись, шейх щедро оделил подарками всех своих друзей в память незабвенного дня.

Он представил сыну тех четырех молодых людей и пригласил их посещать его. Было решено, что один будет читать, другой путешествовать, третий делить с ним часы досуга, четвертый заботиться о приятном препровождении времени. Их тоже богато одарили и отпустили домой.

– Кто бы мог это предвидеть? – говорили они, уходя. – Кто бы мог предвидеть, какое счастье ждет нас в этом доме?

– А давно ли мы стояли здесь и злословили насчет шейха?

– А кому мы всем этим обязаны? Кому как не мудрому старику? Что бы сталось с нами, если бы мы пренебрегли его советами?

– Да, что бы сталось с нами?

И они счастливые и довольные разошлись по домам, громко прославляя шейха и мудрого друга его, Мустафу.

ПРЕДАНИЕ О ЗОЛОТОМ

В Обершвабии стоят еще до настоящего времени развалины замка, когда-то красивейшего в той стране. То замок Гогенцоллерн. Он возвышался на круглой, почти отвесной скале, откуда открывался далекий вид на окрестности. И всюду, откуда можно было видеть замок и даже далеко за пределами местности, боялись и чтили славный род Цоллерн.

Много столетий тому назад, вероятно вскоре после изобретения пороха, жил в том замке один из Цоллернов, человек очень странный. Нельзя было сказать, чтоб он чересчур притеснял своих подданных или враждовал с соседями, но все же доверия к себе он не внушал, благодаря мрачному взгляду, хмурому лбу и какой-то односложной резкой манере говорить. Редко кому удавалось слышать, чтобы он говорил по-человечески; едет, например, по долине, встретится ему кто-нибудь, поклонится, скажет: «Доброго вечера, граф, прекрасная сегодня погода», граф буркнет: «Глупости», или «Знаем уж». Сделают ли что ему не по нраву или крестьянин с повозкою не успеет вовремя свернуть с дороги и задержит его коней, граф разразится потоком отборнейших ругательств. Никто однако не слышал, чтоб он когда-нибудь ударил крестьянина. В стране, тем не менее, его звали «Гроза Цоллерна».

У Грозы Цоллерна была супруга, прямая противоположность мужу, кроткая и ласковая, как майский день. Часто люди, оскорбленные грубым обращением графа, снова примирялись с ним, благодаря ее ласковым словам и добрым взглядам. Бедным же она всюду помогала, где только могла; в знойный ли жар или в снежную вьюгу, она безропотно спускалась с крутизны посетить бедную лачугу или беспомощного больного. Встретит ее в таких случаях граф, буркнет бывало: «Знаем уж! Глупости!» – и прокатить мимо.

Всякую другую женщину такое обращение запугало бы или оттолкнуло; многие из самолюбия и с досады охладели бы к такому супругу, но Гедвиге все было нипочем. Она продолжала любить графа. Нередко белою ручкою своею разглаживала складки на его смуглом лбу и всячески выказывала ему уважение. Появление маленького графчика не охладило любви Гедвиги к супругу; она нежно ухаживала за малюткою сыном, но продолжала так же нежно заботиться об отце. Прошло три года. Граф фон-Цоллерн видел сына только по воскресеньям после обеда, когда он являлся в залу на руках Кормилицы. Он брал его на минуту к себе, что-то бормотал себе под нос и снова отдавал ребенка. Когда же ребенок в первый раз сказал «папа», граф подарил кормилице червонец, а ребенку даже не улыбнулся.

Когда ребенку исполнилось три года, граф велел натянуть ему первые штанишки и великолепно разодел его в шелк и бархат; потом приказал оседлать себе коня и еще другую лошадь, взял ребенка на руки и стал, звеня шпорами, спускаться с лестницы. Гедвига удивленно смотрела на него. Она давно отвыкла спрашивать, куда он едет и надолго ли, но на этот раз с ним был ребенок и она превозмогла робость. «Ты уезжаешь, граф?» – спросила она. Ответа не было. «Зачем ты берешь ребенка?» – продолжала она. – «Куно пойдет гулять со мною». – «Знаем уж», – проронил Гроза Цоллерна и пошел дальше. На дворе он быстро подбросил ребенка за ножку в седло, крепко прикрутил его платком, сам взмахнул на коня и поехал к воротам замка, держа в поводу лошадь сына.

Малютке сначала понравилась езда; он хлопал ладошами, смеялся и понукал коня за гриву. Граф видимо был доволен и несколько раз крикнул: «Будешь славный малый!» Когда же они выехали на равнину и граф поехал рысью, мальчик оробел. Он сначала кротко просил отца ехать тише, но тот пустил лошадь в галоп. У ребенка дух захватывало от быстрой езды, он стал плакать сперва тихо, потом громче, наконец, стал кричать во все горло.

– «Знаем уж! Глупости!» – пробурчал отец. – «Все ревут для первого раза; молчи или…» Но в тот момент как он собирался подбодрить сынка крепким словцом, конь его стал на дыбы, повод другого выпал из его руки; пока он справлялся с своим конем, крошка всадник исчез. Граф тревожно оглянулся и увидел как конь один без всадника несся обратно к замку.

Как ни был тверд и сумрачен граф фон-Цоллерн, у него сердце содрогнулось. Он решил, что ребенок лежит где-нибудь при дороге раздавленный. Суровый граф схватил себя за бороду и застонал. Он бросался во все стороны, но нигде не было видно мальчика; граф уже с ужасом представлял себе, что испуганный конь сбросил ребенка в водяной ров при дороге. Вдруг услышал он сзади себя детский голос, и, оглянувшись, увидел старуху под деревом в стороне от дороги, а на коленях у нее маленького Куно.

– «Где ты мальчишку достала, старая ведьма?» – крикнул граф, – «скорее давай его сюда!»

– «Не так-то скоро, не так-то скоро, сиятельный граф», – засмеялась старуха, – «не то еще беда случится с вашим гордым скакуном. Как я молодчика поймала? Ну, конь несся мимо, а крошка еще болтался одною ножкой в седле, а волосики почти по земле тащились. Ну, я и поймала его в передник». – «Знаем уж!» – воскликнул Цоллерн. – «Давай его сюда: я не могу сойти, конь бесится, может его зашибить».

– «Киньте старухе червонен, милостивец!» – пробила женщина.

– «Глупости!» – крикнул граф и бросил ей несколько мелких монет.

– «Ну, это что! А вот червонец бы пригодился!» – продолжала старуха.

– «Червонец! Ты вся-то червонца не стоишь!» – горячился граф. – «Скорей ребенка давай, или я спущу собак!»

– «Вот как! Я червонца не стою?» – отвечала насмешливо та. – «Ну-у, посмотрим, стоит ли, червонец все твое наследство. Гроши можешь себе оставить!» Она подбросила монетки и так ловко, что они одна за другой прямо упали в кошель, который граф все еще держал в руке.

Граф сначала оторопел от неожиданности, но тотчас же ярость сменила удивление. Он схватил пистоль, взвел курок и прицелился в старуху. А та спокойно продолжала ласкать и целовать, маленького графа и держала его так, что пуля неминуемо попала бы сперва в ребенка. «Ты славный мальчик», – приговаривала она, – «будешь всегда таким, ни в чем не будет тебе недостатка». Она спустила его с колен, погрозила графу пальцем: – «Цоллерн, Цоллерн, червонец за тобою остается!» – крикнула она и, не обращая внимания на ругательства графа, побрела к лесу. Конюх Конрад, дрожа, сошел с коня, принял в седло графчика, сел сзади и робко поехал за своим господином обратно в замок.

Первый и последний раз брал с собою сыночка Гроза Цоллерна. Он решил, что мальчишка плакса и что ничего хорошего из него не выйдет; он невзлюбил сына и каждый раз как ребенок ласково подходил к нему, он грубо отстранял его словами: «Знаем уж! Глупости!» Кроткая графиня безропотно сносила дурное расположение духа супруга, но его грубое обращение с невинным ребенком глубоко огорчало ее. Она заболевала от страха, когда сумрачный граф наказывал ребенка за какую-нибудь ничтожную провинность и, наконец, не выдержала постоянных волнений и умерла в полном цвете лет, горько оплакиваемая всем окрестным народом.

Без нее жизнь мальчика стала еще тяжелее.

Отец почти забыл о его существовании, предоставил его всецело кормилице, а затем замковому капеллану на воспитание, а сам почти не видел его. К тому же он вскоре женился на красивой и богатой девушке и через год в замке появились на свет два близнеца, два маленьких графчика.

Любимою прогулкою Куно было посещать старушку, когда-то спасшую ему жизнь. Она много рассказывала ему о покойной матери и о том, как та была добра и как все ее любили. Слуги замка часто предостерегали мальчика, говорили, что он напрасно ходит часто к знахарке, что она самая настоящая колдунья. Ребенок, однако, не боялся; капеллан объяснил ему, что колдуний на свете нет, что это вздорь болтают, будто есть такие женщины, которые верхом на ухвате ездят на Брокен. Случалось ему, конечно, видеть у знахарки такие вещи, которых он не понимал; он хорошо помнил и тот фокус с медными монетками; видел он также, что у нее есть разные мази и снадобья, которыми она лечила людей и скотину. Но насчет флюгера, который она якобы вешала над огнем и тем вызывала страшную грозу – это была уже прямая ложь. Старуха учила графа многому, что могло быть ему полезно; учила его, например, как лечить больных лошадей, чем поить от бешенства, как готовить приманку для рыб и пр. Скоро единственною собеседницею мальчика оказалась знахарка: няня умерла, а мачеха совсем не заботилась о пасынке.

Когда братья подросли, жизнь Куно стала еще печальнее. Братьям посчастливилось не свалиться с лошади при первой прогулке и Гроза Цоллерна остался доволен своими сыновьями. Он полюбил их, каждый день выезжал с ними, обучал их всему, что сам знал. Не многому научились они: читать и писать граф сам не умел, так что не счел нужным утруждать наукою своих любимцев, зато передал им в совершенстве все свои ругательства. К десяти годам мальчики сыпали на все стороны проклятия, ссорились со всеми, жили между собою как кошка с собакою и действовали сообща лишь в тех случаях, когда собирались чем-нибудь насолить Куно.

Мать очень спокойно относилась ко всему; она считала, что здоровым и сильным мальчикам очень полезно драться. Но раз слуга донес об этом графу. Тот хоть проворчал по обыкновенно: «Знаем уж! Глупости!» но все же призадумался и решил принять меры, чтобы сыновья не убили друг друга до смерти: угроза знахарки все еще тревожила его. Раз, когда он охотился в окрестностях замка, он обратил внимание на две горы, словно предназначенные для замков. Он тотчас же отдал приказание строиться там. Один из замков предназначил он младшему из близнецов, «маленькому плуту», как назвал он его за разные проделки, и окрестил его Шалькберг (от слова шальк – плут). Другой получил название Гиршберг. Оба замка стоят там и до сих пор, всякий путешественник по Альбу может их видеть.

Гроза Цоллерна собирался завещать старшему сыну Цоллерн, младшему Шалькберг, а третьему Гиршберг. Но это совсем не входило в расчеты его жены. «Дурак Куно», – так звала она пасынка, – «дурак Куно и без этого богат со стороны матери и ему еще достанется прекрасный Цоллерн? А моим сыновьям те скверные замки и голый лес?»

Как ни доказывал ей граф, что надо же за Куно признать хоть право первородства, графиня плакала, спорила, настаивала и добилась того, что граф уступил и завещал близнецам Цоллерн и Шалькберг, а Гиршберг старшему сыну. Ему же достался городок Балинген. Вскоре затем старый граф заболел. Когда врач объявил ему, что пришел конец, граф отвечал по-прежнему: «Знаем уж», – а духовнику, который увещевал его смириться перед смертью, буркнул: «Глупости», – выругался и умер, как жил, нераскаянным грешником.

Еще тело его не было предано погребению, как графиня явилась с духовною и, обращаясь к Куно, насмешливо предложила ему применить к делу свою ученость и посмотреть, что стоит в завещании, а именно, что ему нечего больше делать в Цоллерне.

Куно безропотно покорился воле покойного и с горькими слезами простился с замком, где родился и где оставил все, что было ему мило: могилу матери, старика капеллана и единственного друга своего, знахарку.

Замок Гиршберг был очень красив и хорошо обставлен, но Куно чувствовал себя там слишком одиноким и чуть не заболел с тоски по Гогенцоллерну.

Графиня и близнецы – им было тогда лет восемнадцать – сидели раз на балконе и смотрели вдаль. По дороге показался статный рыцарь; за ним великолепные носилки на двух мулах и несколько слуг. Долго рассматривали молодые графы, кто бы это мог быть, вдруг Плут захохотал: «Да это сиятельный брат наш с Гиршберга!»

– «Дурак Куно?» – с удивлением отозвалась графиня. – «Неужели он собрался оказать нам честь к себе пригласить, даже носилки для меня приготовил? Ну, признаться сказать, такой любезности и великодушия не ждала я от любезного сына нашего, дурака Куно. Что-ж? Вежливость за вежливость. Сойдем к воротам встречать его. Постарайтесь смотреть полюбезнее; может, он что-нибудь преподнесет нам в Гиршберге: тебе коня, а тебе сбрую, а я бы не прочь получить ожерелье его матери».

– «Совсем мне не нужно подарков от этого дурня!» – возразил Вольф, —«и приятного лица тоже делать не буду. По моему, самое любезное с его стороны было бы отправиться к почтенному родителю, и предоставить нам Гиршберг со всеми угодьями. А мы уж вам, маменька, уступим ожерелье по дешевой цене».

– «Вот как, змееныш! Я стану покупать у вас ожерелье? Это в благодарность за мои хлопоты о вас насчет Цоллерна? Правда, ведь, плутишка, я даром получу ожерелье?»

– «Даром только смерть, любезная маменька», – смеясь отвечал младший. «Если правда, что ожерелье дороже любого замка, надо быть дураком, чтоб даром вам его на шею повесить. Закроет Куно на наше счастье глаза – мы поедем туда, все поделим и свою половину ожерелья я продаю. Дадите за него больше чем жид – оно ваше, дорогая родительница».

Тем временем они дошли до ворот и графине стоило большого труда подавить досаду насчет ожерелья: граф Куно уже въезжал на подъемный мост. При виде мачехи и братьев, граф остановился, сошел с коня и вежливо поклонился им. Хотя они ему много делали зла, но он все же не мог забыть, что отец его когда-то любил эту злую женщину и что сыновья ее ему братья.

– «Как отрадно видеть, что сын не забывает нас», – начала графиня вкрадчивым голосом, милостиво улыбаясь пасынку. – «Как дела в Гиршберге?Удалось ли тебе там прилично устроиться? И даже паланкин приобрели? О-о! Да какое великолепие, королеве не стыдно прокатиться! Теперь не хватает в нем только молодой прекрасной хозяйки. Но, может быть, любезный сын уже подумывает об этом?»

– «Простите, я еще не думал об этом, любезная матушка», – отвечал спокойно Куно: – «я хочу запастись другого рода обществом и собственно за этим приехал сюда».

– «Это крайне мило и любезно с вашей стороны», – перебила графиня с приятною улыбкою.

– «Ведь патер Иосиф не в состоянии более сесть на коня», – продолжал Куно. – «Я беру его к себе. Это давно условлено между нами, как только решилось, что я не остаюсь в Цоллерне. Внизу под горою я прихвачу еще своего друга, знахарку. Она теперь уж очень стара, а ведь она когда-то спасла мне жизнь. Комнат в Гиршберге достаточно; пусть живет у меня до смерти». – С этими словами он направился по двору к помещению старика капеллана.

Граф Вольф от злости прикусил губу до крови; графиня позеленела от гнева, а маленький Плут громко расхохотался:

– «Что дашь за коня, что мне братец преподнес? Брат Вольф, давай в обмен свою сбрую! Ха, ха, ха! Так это он старого патера и ведьму к себе берет? Вот так парочка! Что-ж? Утром греческим позаймется с капелланом, вечером колдовству поучится у ведьмы. И чего только не придумает этот дурень Куно!»

– «Он просто неприличный человек», – возразила злобно графиня. – «Смеяться тут нечему, маленький Плут. Это позор для всей семьи. Все нас на смех поднимут, когда узнают, что граф фон-Цоллерн явился с торжественным поездом за ведьмою знахаркою и поселил ее у себя в доме. Весь в мать: та никогда не умела себя вести, вечно возилась с больными и всяким сбродом. Отец его, бедный, в гробу бы перевернулся, если б знал».

– «М-да», – прибавил маленький Плут. – «Отец и в могиле бы сказал: «Знаем уж. Глупости».

– «Пойдемте, вот он идет назад с патером и не стыдится, сам его под руки ведет!» – с ужасом воскликнула графиня. – «Идем, я не хочу с ним встречаться».

Куно довел старика до моста и сам усадил в паланкин. Под горою поезд остановился захватить старуху знахарку, которая уж ждала их с своими узелками, баночками и скляночками.

Однако, предположения графини не оправдались в том, что касается Куно. Никто по всей окрестности не порицал благородного рыцаря Куно. Всех умиляло его желание скрасить последние дни старухи знахарки; все уважали его за почтительное отношение к престарелому наставнику. Только мачеха и братья продолжали негодовать. Этим они вредили только себе; все возмущались такой противоестественной враждою братьев; ходила молва, что они не в ладу даже с родною матерью, что даже между собою живут как кошка с собакою. Граф Куно всячески старался примирить с собою братьев; он невыносимо страдал, когда они, встречаясь с ним, едва кланялись и не отвечали на его вежливое приветствие. Наконец, он, как ему казалось, напал на средство покорить злобные сердца братьев. Почти в середине между тремя замками лежал пруд, но так, что он все-таки приходился во владениях Куно. В этом пруду водились лучшие карпы и щуки во всей местности. Братья очень любили рыболовство и потому не раз злились, что отец забыл приписать пруд на их долю. Гордость мешала им ездить удить туда без ведома брата, а просить разрешения они не хотели. Куно знал, что мысль о пруде не дает им покоя, и решил воспользоваться этим.

Однажды он послал братьям приглашение съехаться к пруду к определенному часу.

Был чудный летний день, спокойный и ясный; братья почти одновременно прискакали из своих замков к берегам пруда. «Вот так штука», – закричал маленький Плут. – «Как сошлись. Я выехал из замка ровно в семь часов».

– «И я тоже». – «И я» – заявили остальные.

– «Ну, так значит пруд как раз по середине», – продолжал младший. – «Чудная вода.»

– «Да, вот поэтому я вас сюда и призвал. Я знал, вы большие любители рыбы; я тоже люблю иногда закинуть удочку, но ведь в пруду рыбы довольно на троих, да и места на берегу хватит, если даже удить в одно время. Мне хотелось бы, чтоб отныне пруд этот считался нашим общим достоянием и каждый из нас имел на него равные права».

– «Выходит, братец порядочно таки великодушен!» – сказал Плут, насмешливо улыбаясь: – «Предлагает нам шесть дней лова и несколько сот рыбешек! Ну, а что с нас взамен? Ведь даром только смерть!»

– «Нет, я даром предлагаю», – заявил Куно. – «Единственное, что мне хотелось бы, это видеть вас здесь изредка, да иногда поболтать с вами. Ведь мы все дети одного отца».

– «Дело неподходящее», – возразил Плут. – «Какая ловля в обществе? Только рыб болтовнею разгонять. Лучше так: выберем себе дни; ты, Куно, бери хоть понедельник и четверг, ты, Вольф, вторник и пятницу, я среду и субботу. Так я вполне согласен».

– «А мне даже и так не надо», – мрачно вставил Вольф. – «Подарков я не хочу и делиться тоже ни с кем не намерен. Ты прав, Куно, предлагая нам пруд: он одинаково нужен всем нам. Самое лучшее бросим кости, кому ему принадлежать отныне. Если счастье окажется на моей стороне, согласен дать вам разрешение удить в нем».

– «Я никогда не играю в кости!» – сказал Куно. Его печалила черствость братьев.

– «Ну, конечно», – засмеялся маленький Плут. – «Братец слишком благочестив и богобоязнен, он считает игру в кости смертным грехом. Я предложу нечто другое; тут уж самый благочестивый отшельник ничего не найдет. Возьмем удочки и сядем удить: кто наудит больше всех до 12 часов, тот будет считаться владельцем пруда».

– «В сущности глупо с моей стороны», – сказал Куно, – «спорить о том, что мне по праву принадлежит. Но я пойду за своими снастями, хотя бы для того, чтоб убедить вас, что я от чистого сердца предлагал дележ».

Они поскакали каждый в свой замок. Близнецы разослали поспешно слуг выворачивать старые камни и доставать пожирнее червяков для приманки. Куно же взял обычную свою удочку и ту приманку, которую учила его готовить знахарка, и первым оказался на месте. Он предоставил братьям выбрать лучшие места, потом устроился сам. Казалось, рыбы на этот раз сговорились признать в нем хозяина пруда. Щуки и карпы целыми вереницами кишели вкруг его удочек. Каждую минуту вытягивал он что-нибудь, а вокруг целые десятки как бы ждали очереди. Не прошло двух часов, весь берег около него был усеян крупными рыбами. Он бросил удочку и пошел к братьям. У маленького Плута было всего два карпа, да еще каких-то две рыбки. У Вольфа всего три пискарчика. Оба тоскливо смотрели на пруд; с их мест отлично было видно улов брата. При виде Куно, Вольф яростно вскочил, рванул лесу, искрошил удилище в куски и бросил их в пруд: – «Черт бы их побрал!» – крикнул он вне себя. – «Будь у меня тысяча крючков, я бы желал, чтоб на каждом болталось по такой животине! Да что говорить: в правом деле всегда так! Тут колдовство, да всякие наговоры. Иначе, как мог бы ты, Куно, достать в час больше рыбы, чем нам в год наловить?»

– «Да, да, припоминаю теперь», – вставил маленький Плут, – «ведь он учился удить у старой ведьмы, знахарки, а мы-то дураки, сели с ним состязаться! Он скоро завзятым колдуном сделается».

– «Ах вы, люди негодные!» – вспылил Куно. – «Я сегодня имел время убедиться в вашей алчности, вашем бесстыдстве и грубости. Идите и не возвращайтесь больше. Поверьте, для спасения ваших душ весьма было бы вам полезно поучиться великодушию и благочестию у той, кого вы считаете колдуньей».

– «Ну, колдунья-то, пожалуй, не колдунья!» – возразил смеясь Плут. – «Колдуньи умеют предсказывать, а твоя знахарка настолько же пророчица, насколько гусь на лебедя похож. Ведь сказала же она отцу, что из его наследства добрую часть на золотой купишь, т. е. попросту говоря, что он обнищает. Однако до самой смерти он преспокойно владел всем, насколько глаз хватает с высот Цоллерна! Поди ты, твоя знахарка просто глупая баба, а ты – дурак, Куно!»

С этими словами малыш поспешил удалиться: он несколько побаивался сильной руки брата. Вольф поскакал за ним, выгрузив все проклятия, которым только научился от отца.

Куно вернулся домой глубоко опечаленный и оскорбленный бессердечным отношением братьев. Происшествие так сильно взволновало его, что он слег в постель. Только утешения достойного патера и сильные снадобья знахарки спасли его от смерти.

Как только весть о болезни Куно дошла до Цоллерна, братья устроили на радостях пир и, под влиянием винных паров, решили, что если глупый Куно умрет, тот, кто первый об этом узнает, даст залп из пушек, чтоб уведомить другого, а кто первый выпалит, тот получит не в счет лучшую бочку вина из погребов Куно. Вслед за тем, Вольф распорядился держать слугу на карауле вблизи Гиршберга, а маленький Плут подкупил одного из слуг Куно, чтобы тотчас дать ему знать, как только господин его будет при последнем издыхании.

Но слуга этот был сильнее предан своему кроткому благочестивому графу, чем злому владельцу Шалькберга. Он, однажды, участливо спросил у знахарки, в каком положении здоровье господина, и когда узнал, что он совсем поправляется, он рассказал ей о предложении из Шалькберга и о том, что братья сговорились дать залп в знак радости в случае смерти графа Куно. Старуха была вне себя от гнева. Она вскоре все рассказала графу, а так как тот не верил в такое бессердечие братьев, она предложила ему испытать их. Пусть они подумают, что он умирает, и тогда сам увидит. Тотчас же дали знать подкупленному слуге и приказали ему немедленно скакать в Шалькберг и возвестить о близком конце графа Куно.

Слуга Вольфа, карауливший на границе владений, заметил спешившего всадника и спросил, какие вести. «Ах, господин мой умирает; он не переживет ночи! Все уж там отступились!» – крикнул посланный и исчез по направлению к Шалькбергу.

– «Вот оно что!» – воскликнул тот, живо вскочил на коня и стрелою пустился к Цоллерну. Конь пал у ворот, а гонец сам успел только прокричать: «граф Куно умирает» – и лишился чувств. Разом загремели пушки Гогенцоллерна; граф Вольф ликовал с матерью насчет наследства, вина, пруда и ожерелья, и восторгался грозным эхом, вторившим пушкам. Но что он принимал за эхо, то были пушки Шалькберга и Вольф, смеясь, заметил матери: «Видно у малыша тоже был шпион. Придется поделить вино!»

Тогда он сел на коня и поскакал к замку Гиршберг; он опасался, что брат предупредит его и успеет перехватить кое-какие драгоценности.

У пруда оба брата встретились и им стало немного неловко друг перед другом. Имени Куно они не упоминали, но по дружески стали обсуждать кому и на каких условиях владеть Гиршбергом. Когда же они въехали на мост и оттуда взглянули на замок, в одном из окон представилось им гневное лицо Куно. Братья страшно испугались, приняв его за привидение, и принялись усиленно креститься. Но, нет! То был сам Куно в плоти и крови, здоровый, бодрый как всегда, но со сверкающим от негодования взором. «Ей, поглядите-ка! Вот чудеса! Я думал, что ты умер», – крикнул ему Вольф.

– «Ну, что отложено еще не потеряно», пробормотал младший, посылая Куно вверх ядовитые взгляды.

Но тут раздался громовой голос Куно: