Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 49 страниц)

– Sic transit gloria mundi!^[96] – сказал, улыбаясь, герцог. – Однако смотри, Георг, идут уже твои дружки с факелами и двенадцать юнкеров – хотят вести тебя домой. Но прежде мы должны осушить прощальный кубок. Ступай принеси самого лучшего вина! – обратился он к виночерпию.

Между тем почетное факельное шествие из двенадцати юношей во главе с Марксом Штумнфом и Дитрихом Крафтом приблизилось, предлагая Георгу следовать с ними. Так требовал рыцарский обычай.

Виночерпий, наполнив кубки, поднес их герцогу и Георгу фон Штурмфедеру.

Герцог долго с некоторым умилением смотрел в лицо молодого супруга, наконец, пожав ему руку, сказал:

– Ты выдержал испытание. Когда я был в подземелье, всеми покинутый и несчастный, ты объявил себя моим сторонником. Когда те сорок предателей сдали мою крепость и я уже не владел ни одним клочком любимого Вюртемберга, ты последовал за мною в изгнание, утешал меня и укреплял во мне надежду на будущее. Оставайся со мною, юный друг. Кто знает, что ждет нас впереди! Сейчас я вновь повелеваю своими подданными. Они громко, во всеуслышание провозглашают славу моему дому и роду, желая многих лет счастья и благоденствия. Но мне всего дороже твой тост, произнесенный в подземелье, в мрачной пещере, на который отозвалось всего лишь одно эхо. Теперь я возвращаю его тебе. Будь счастлив со своею женой! Пусть род твой благоденствует и процветает во веки вечные! Пусть всегда будет богат Вюртемберг такими мужами, как ты, – храбрыми в счастье и верными в несчастье!

Герцог осушил бокал. Слеза радостного умиления скатилась на дно. Восторженный крик гостей дружно поддержал тост герцога. Факелоносцы построились в два ряда, и Георг с дружками во главе торжественно покинул замок вюртембергского герцога.

Глава 8

С горных вершин нежданный гром грянет,

И злая беда вслед за счастьем нагрянет.

Ф. Шиллер^[97]

Путь, которым следуют знаменитые романисты наших дней, описывающие былое и настоящее, не нуждается в дорожном указателе, он имеет вполне определенную конечную цель, а именно – свадьбу героев. Путь этот бывает извилист, заставляет отклониться в сторону, заглянуть в замок, трактир, на постоялый двор, неприлично долго скучать, затем сломя голову мчаться, поспешая к заветной цели. И когда наконец после долгих волнений действие приближается к развязке, например в комнате невесты, тут-то автор захлопывает дверь перед самым носом читателя и завершает книгу. Мы бы могли тоже остановиться на описании чудесной музыки в герцогском дворце или же факельном шествии жениха с дружками, но стремление к правде и интерес к героям этой истории вынуждает попросить уважаемых читателей сопровождать нас еще некоторое время, чтобы проследить повороты судьбы, поначалу несчастливой, затем благоприятной и, наконец, вновь погруженной в бездну горя.

Эпиграфом к данной главе послужили предостерегающие слова духа, которые слышат многие, но не все им внемлют. Во все времена мрачный дух витает над землей. Люди часто чуют его шорох, но стараются заглушить неприятные предчувствия радостными воспоминаниями. Ульриху Вюртембергскому часто слышались странные ночные звуки во время бессонных ночей в замке. Он считал, что то – топот вооруженных людей, угрожающая поступь надвигавшегося войска. Герцог слышал, как она приближается, а когда убеждался, что это всего лишь движение ночного воздуха, блуждающего по башням крепости, в нем все равно оставалось мрачное ощущение грядущей перемены судьбы.

Предупреждение старого рыцаря Лихтенштайна было еще свежо в его памяти, напрасно он старался повторять про себя ловко сформулированные заключения своего канцлера, чтобы оправдать собственное поведение, которое теперь ему казалось необдуманным.

Старые враги герцога поднялись снова, образовав довольно внушительную силу. Союз собрал новое войско и проникал все глубже и глубже, в самое сердце Вюртемберга. Имперский город Эслинген служил союзникам точкой опоры. Он находился в нескольких часах езды от столицы, в центре страны, и мог стать при наличии хорошего сообщения мощным укреплением, откуда удобно совершать набеги на остальные части Вюртемберга. Во многих местах крестьяне, напуганные новыми крутыми мерами герцога, принимали союзников довольно благосклонно. Вюртембержцы уважали старину и древние обычаи.

Старые права, старые порядки были для них превыше всего, даже если нововведения сулили лучшую участь. Спокойствие, каковое они выказывали во всех случаях жизни, тут же покидало их, лишь они заговаривали о новшествах. Своенравие, даже упрямство толкали вюртембержцев на защиту старого с таким жаром и рвением, которые были вовсе не свойственны их уравновешенным натурам.

Эту приверженность традициям в своем народе герцог узнал давно, когда, по предложению советников, для улучшения финансового положения ввел новые налоги. Восстание «Бедного Конрада» заставило его призадуматься и заключить Тюбингенский договор. Но та же любовь к старым порядкам была выказана ему и самым волнующим образом, когда Швабский союз напал на Вюртемберг и захотел изгнать из родового гнезда главу этого герцогства. Отцы и деды нынешних горожан и крестьян всегда жили под началом герцогов и графов Вюртембергских, поэтому они ненавидели всякого, кто желал изменить этот порядок.

И вот наследный герцог, исконный вюртембержец, вновь вернулся на родину. Люди встретили его с радостью, убежденные в том, что все теперь будет по-старому. Они бы беспрекословно выплачивали десятину, многочисленные налоги, делали взносы, платежи, если бы все шло заведенным порядком. Но этого не случилось, старые правила вышли из употребления, налоги выплачивались по-иному; неудивительно, что на герцога стали смотреть как на нового властелина и принялись ворчать на его нововведения.

У народа не было больше доверия к Ульриху не столько потому, что рука его стала тяжелее и он хотел получить от них больше, чем прежде, а скорее в силу подозрительного отношения ко всякого рода новшествам.

Герцог, особенно когда ему в ухо нашептывал такой советник, как Амброзиус Воланд, конечно, не знал истинной правды о действии законов, которые тот вложил ему в руку.

И все-таки ясный взор Ульриха подметил недовольство народа. Он понял, что, в случае дурного оборота дел, раздраженные крестьяне не будут ему оплотом, не говоря уже о местном рыцарстве, безучастном к его несчастьям.

Свое беспокойство герцог укрывал от посторонних глаз. Он пытался излучать радость, порою даже сам забывал об опасности, старался внушить воинам и горожанам в Штутгарте доверие к себе, часто скрывая от них вести о вылазках, которые предпринимали союзники в Эслингене. Герцог отбивал атаки союзников, опустошая свою страну, однако про себя думал, что после этаких побед воинская удача может ему изменить, а союзники как-нибудь выставят против него большое крепкое войско.

И вновь сказала свое слово переменчивая судьба. О приготовлениях союза в Штутгарте знали еще очень мало или совсем ничего. Как при дворе, так и во всем городе жилось спокойно и весело. Вдруг двенадцатого октября прибежавшие ландскнехты, из тех, кого герцог поставил лагерем у Канштатта, сообщили, что их войско и лагерь почти уничтожены огромными силами союзников. Только тогда жители Штутгарта осознали, что они накануне решительных событий, поняли они также, что герцог давно предполагал наличие смертельной угрозы, так как он тотчас велел собрать отряды, расквартированные вокруг города, и вечером того же дня устроил смотр десятитысячного войска. С большей частью воинов он выступил уже ночью, чтобы подоспеть к уцелевшим позициям между Канштаттом и Эслингеном.

Этой ночью прекрасные женские глаза в Штутгарте залились слезами, поскольку мужчины и юноши, способные держать оружие, отправлялись на битву. Однако шум, вызванный выступающим войском, перекрывал жалобы женщин. Горе Марии было большим и молчаливым, когда она провожала своего супруга к воротам, где стояли слуги, держа под уздцы лошадей для отца и Георга.

Молодые жили одиноко и тихо, занятые всецело своим счастьем. Они мало думали о будущем в тихой укромной гавани и, погруженные в нежные чувства, не воспринимали тревожных знаков, предвещающих бурю.

Георг с Марией привыкли видеть отца серьезным, даже мрачным, им не бросалось в глаза, что день ото дня глаза его становятся печальнее, а настроение все более угрюмым. Отец же видел счастье молодых, сочувствовал им и скрывал до поры до времени то, о чем давно догадывался. И этот час пробил. Герцог Баварский продвинулся в центр страны, призыв к оружию вырвал Георга из объятий любимой жены.

Природа наделила Марию твердым характером и возвышенной душой в сочетании с житейской сметливостью, способностью в решающий момент проявить необходимое мужество. Она знала, что Георг должен соблюсти рыцарскую честь, не запятнать свое славное имя. У него были обязательства перед герцогом, которые следовало выполнять. Ей оставалось лишь смириться и не позволять себе громких жалоб, но тихих, печальных слез она не сдержала.

– Видишь, я не верю в то, что мы прощаемся навсегда, – сказала Мария мужу, принудив себя улыбнуться. – Наша семейная жизнь только начинается; Небу неугодно, чтобы она сразу же оборвалась. Поэтому я спокойно тебя отпускаю, в уверенности, что ты ко мне вернешься.

Георг поцеловал заплаканные глаза, смотрящие на него с любовью и утешением. В данный момент он не думал о грозящей ему опасности, о том, что может не увидеть утреннюю зарю, лишь ощущал нежное любящее существо в своих объятиях, предчувствовал боль, которую нанесет его гибель, одинокую вдовью жизнь, окрашенную воспоминаниями о нескольких счастливых днях.

Он крепко обнял любимую жену, как бы стараясь отогнать от себя черные мысли. Его взгляд погрузился в глубину ее глаз, чтобы найти там забвение, и ему удалось заглушить печаль, унеся с собою надежду.

Рыцари присоединились к отряду у Канштатта.

Была темная ночь первой декады новолуния, звезды слабым светом озаряли двигавшееся войско. Георгу показалось, что герцог находится в мрачном расположении духа: глаза его были опущены, лоб нахмурен, он продолжал быстро скакать, лишь коротко поприветствовав их рукой. В ночном походе всегда есть что-то многозначительное и таинственное. Ясным днем, когда светит солнце, радуют глаз окрестности, взбадривает дружеское окружение товарищей по оружию, – все это побуждает солдат к разговору, даже веселому пению. Внешние обстоятельства отвлекают, воины меньше думают о цели своего похода, о превратностях судьбы, изменчивости солдатского счастья.

Совсем по-иному протекает ночной поход: слышится только однообразный шум движения, мерный топот и фырканье коней, бряцание оружия. Душа, почти не воспринимая образов действительности, серьезнее и строже реагирует на монотонное журчание людского потока. Шутки и смех замолкают, громкий говор понижается до робкого шепота, теряет свой обычный беспечный оттенок.

Так было и в эту ночь: монотонное движение не прерывалось ни одним веселым звуком.

Георг ехал рядом со старым рыцарем Лихтенштайном, бросая время от времени боязливый взгляд на согнувшуюся фигуру старца. Казалось, жизнь в нем едва теплится. Лишь легкие вздохи да мимолетные взгляды на облака, периодически затягивающие луну, выдавали его беспокойство.

– Думаете, завтра у нас будет бой, отец? – шепотом спросил Георг.

– Бой? Нет, битва.

– Как! Вы полагаете, что союзники так сильны и могут дать нам отпор? Но это невозможно. У герцога Вильгельма должны быть крылья, чтобы прилететь из Баварии, а Фрондсберг всегда осмотрителен в своих решениях. Я считаю, что у них не более шести тысяч солдат.

– Двадцать тысяч, – глухо отозвался старик.

– Боже мой! Я никак не мог этого предполагать! – удивился молодой рыцарь. – Нам тогда тяжело придется. Но у нас обученный народ, а глаз герцога острее, чем у кого бы то ни было из союзного войска, даже чем у Фрондсберга. Вы не уверены в нашей победе?

– Нет.

– А я не теряю надежды. Самое большое наше преимущество в том, что мы боремся за свою землю, это придаст мужества нашим отрядам. Вюртембержцы сражаются за свою родину!

– А я в это не верю. Если бы герцог вел себя по-другому, не настраивал народ против себя! Боюсь, люди не будут долго терпеть.

– Тогда это действительно плохо. Но ведь швабы – честный, порядочный народ, они не покинут герцога в несчастье. Как вы думаете, где мы встретим врага? Где станем лагерем?

– Между Эслингеном и Канштаттом, у Унтертюркхайма, некоторые ландскнехты покинули позиции, там мы к ним присоединимся.

Старик замолчал, и они ехали какое-то время молча.

– Послушай, Георг, – прервал молчание старец. – Я часто смотрел смерти в глаза и слишком стар, чтобы ее бояться. Но мой уход из жизни ляжет тяжелым горем на душу бедняжки Марии. Сумей же утешить тогда мое милое дитя.

– Отец! – воскликнул Георг, протягивая ему руку. – К чему подобные мысли? Вы будете жить с нами долго и счастливо.

– Может, да, – возразил старый рыцарь, – а может, и нет. С моей стороны было бы глупо просить тебя беречься в бою, ты этого не сделаешь. Однако прошу тебя: подумай о своей молодой жене и слепо не бросайся в опасность. Обещай мне это.

– Хорошо. Вот вам моя рука. Я не буду уклоняться от своих обязанностей и не буду легкомысленно подвергаться опасности. Но и вы, отец, тоже должны мне дать подобное обещание.

– Ладно. Оставим это. В случае если меня завтра убьют, должна быть исполнена моя последняя воля, о которой я уведомил герцога. Лихтенштайн переходит к тебе, будет дан тебе в лен. Со мной мое имя умрет в здешних краях, пусть же твое здесь долго звучит.

Только молодой рыцарь, горестно взволнованный речами старого Лихтенштайна, хотел ему ответить, как знакомый голос назвал его по имени – герцог требовал его к себе. Он пожал руку отцу Марии и быстро помчался к Ульриху Вюртембергскому.

– Доброе утро, Штурмфедер! – приветствовал его герцог, при этом лицо говорящего несколько прояснилось. – Я недаром сказал: «Доброе утро», – там, внизу, в деревне, уже запели петухи. Что делает твоя жена? Горевала она, когда ты уезжал?

– Она плакала, хотя и не жаловалась, не обмолвилась ни намеком, ни единым словом.

– Это на нее похоже, клянусь святым Хубертом! Мужественная женщина – такая редкость! Если бы я мог видеть в темноте по твоим глазам, готов ли ты к битве, имеешь ли охоту сразиться с союзниками!

– Только скажите слово, и я брошусь в самую гущу! Может, вы думаете, ваша светлость, что я за время моего короткого супружества совсем забыл ваше правило: не падать духом ни в счастье, ни в несчастье?

– Ты прав: impavidum ferient ruinae^[98]. Я и не ожидал иного от нашего верного оруженосца. Но сегодня мое знамя будет нести другой – тебя я определил для более важного дела. Ты возьмешь под свою команду сто шестьдесят всадников, что едут впереди всех, велишь одному из них показывать дорогу и поедешь рысью к Унтертюркхайму. Возможно, что дорога не совсем свободна; быть может, нам закроют проход со стороны Эслингена. Что ты будешь делать в таком случае?

– Я брошусь на них с моими ста шестьюдесятью всадниками и пробьюсь, если там, конечно, не сосредоточена целая армия. А ежели они слишком сильны, то я заслоню дорогу и буду поджидать вас.

– Хорошо сказано! Ты настоящий воин! Если ты будешь колотить их так же, как меня в ту ночь в Лихтенштайне, то пробьешься и через шестьсот союзников. Я даю тебе испытанных людей. Это – мясники, шорники и оружейники из Штутгарта и других городов. Я знаю их по многим сражениям, они сильны настолько, что разрубают противника от темени до грудной кости. Лекаря тут уже не потребуется.

– Так я должен расположиться у Унтертюркхайма?

– Да, там, на пригорке, ты встретишь ландскнехтов под началом Георга фон Хевена и Швайнсберга. Пароль наш такой: «Ульрих навсегда». Скажи им обоим, чтобы держались до пяти часов. Прежде чем взойдет день, я буду у них с шестью тысячами человек. Мы будем вместе ждать союзников. Прощай, Георг!

Молодой человек почтительно поклонился и, став во главе храбрых всадников, рысью выехал из долины.

Отряд состоял из крепких, энергичных людей, широкоплечих, с сильными руками. Из-под шишаков на Георга смотрели открытые, честные лица с дружелюбными, мужественными глазами. Георг гордился, что ему доверили такой отряд.

Приближался Ротенберг. С вершины горы в долину Неккара смотрел владетельный замок Вюртемберга, на него нисходил звездный свет. Георг различил крепостные стены предков, с высоты которых была видна земля, которая была полная чудесных даров природы и которую он называл своею. Он погрузился в мысли о несчастливой судьбе герцога, которому вновь приходится бороться за свои владения, думал о странностях его характера, причудливом сплаве величия, упрямства, гневливости и несгибаемой гордости.

– Видите, – прервал его размышления проводник, – там, внизу, между двумя деревьями, можно различить шпиль унтертюркхаймской церкви. Дорога отсюда пойдет ровная, и если мы поедем рысью, то скоро будем на месте.

Молодой рыцарь пришпорил коня, отряд последовал его примеру, и вскоре они увидели деревню. Здесь располагалась двойная линия ландскнехтов, ощетинившаяся алебардами. То тут, то там виднелись красноватые огоньки горящих фитилей.

– Стой! Кто идет? – глухо крикнул кто-то из рядов ландскнехтов. – Пароль?

– Ульрих навсегда, – отозвался Георг. – Кто вы?

– Дорогой друг! – воскликнул Маркс Штумп фон Швайнсберг, выезжая из рядов солдат. – Доброе утро, Георг. Вы долго заставили себя ждать, мы целую ночь на ногах, с нетерпением поджидаем подкрепления. В лесу заметно движение. Если бы Фрондсберг догадался о том, как мы малочисленны, то давно бы нас разбил.

– Герцог ведет, с собою шесть тысяч человек, – ответил Георг, – он будет здесь самое позднее через два часа.

– Шесть тысяч, ты говоришь? Святой Непомук! Так мало! Нас тут две с половиной тысячи, стало быть, всего – около девяти тысяч, а у союзников – двадцать тысяч! А сколько орудий у герцога?

– Не знаю. Их вывозили без нас.

– Ну что ж! Дай своим всадникам отдых, – сказал Штумпф. – Им сегодня предстоит большая работа.

Всадники спешились и прилегли. Ландскнехты тоже расстроили свои ряды, выставив предварительно усиленные посты на пригорке и на берегу Неккара. Маркс Штумпф отправился проверять посты, а Георг, завернувшись в плащ, прилег отдохнуть. Тишина ночи, лишь изредка прерываемая окликами часовых, навеяла на него сон, унесший его вдаль от войны, в объятия милой жены.

Глава 9

В густом пороховом дыму

Смешались вместе кони, люди.

Над Неккаром гремят орудья,

И павшие бойцы клянут войну.

Г. Шваб^[99]

Георг проснулся от барабанного боя, призывавшего к оружию маленький отряд. Полоска утренней зари чуть занималась на горизонте. Вдали виднелось подходившее войско герцога. Молодой рыцарь надел шлем, латы и сел на коня, чтобы встретить герцога во главе своего отряда.

На лице Ульриха, хотя оно оставалось по-прежнему серьезным, уже не было давешней мрачности. Глаза его сверкали воинственным пылом, в них сквозило мужество и решимость. Он был весь закован в металл, тяжелое железо прикрывал зеленый, шитый золотом плащ. На большом пышном султане различались цвета его герба. В остальном Ульрих не отличался от прочих окружавших его рыцарей и дворян, которые точно так же с головы до ног были закованы в железо.

Герцог дружелюбно приветствовал Хевена, Швайнсберга, Георга фон Штурмфедера и тотчас же потребовал сведений о положении противника.

Противника пока не было видно, лишь по краю леса в направлении Эслингена виднелись там и сям выставленные посты.

Герцог решил оставить холм, занятый ландскнехтами, и отступить на равнину. У него было мало конницы, а у союзников, как сообщили перебежчики, ее насчитывалось до трех тысяч всадников. В долине же по правой стороне протекал Неккар, слева располагался лес, – таким образом, флангам не угрожало нападение неприятельской конницы.

Лихтенштайн и некоторые другие рыцари отсоветывали перемещаться в долину, с холма казалось удобнее обстреливать. Но у Ульриха было свое на уме, и отряд перебрался в долину. Георгу фон Штурмфедеру приказали держаться с вверенным ему отрядом вблизи герцога. Герцог пожелал, чтобы эта конница составляла отряд его телохранителей. К ним присоединился Лихтенштайн и еще двадцать четыре рыцаря, чтобы в случае нападения дать врагу решительный отпор.

В те времена общая стычка зачастую распадалась на множество мелких поединков: рыцари, следовавшие впереди пехоты, редко держались вместе при нападении, – выбрав быстрым глазом в неприятельских рядах противника, они сражались с ним, как на турнире, мечом и копьем. Такой же отряд образовался и при коннице Георга. Герцогу тоже хотелось позабавиться подобным поединком, дать развернуться во всю мощь своей прославленной ловкости, но настоятельные просьбы рыцарей удержали его от этой романтической идеи.

Подле герцога на высоком горячем лихом скакуне робко лепилась какая-то нелепая фигура, напоминающая черепаху. Громадный шлем с целым веером разноцветных перьев, панцирь, снабженный на спине громадной выпуклостью, – все это делало фигуру необыкновенно уморительной. Маленький всадник широко расставил колени и судорожно держался за луку седла. Опущенное забрало огромного шлема мешало видеть лицо этого странного существа. Георг подъехал поближе к герцогу и спросил:

– Право же, ваша светлость, вы выбрали себе необыкновенно могучего бойца. Посмотрите только на его сухонькие ноги, дрожащие руки, богатырский шлем на маленьких плечиках. Кто этот великан?

– Так ты не узнал горбуна? – рассмеялся герцог. – Обрати внимание, какой у него необыкновенный панцирь, на спине он выглядит гигантской ореховой скорлупой, чтобы прикрыть драгоценное тело во время бегства. Это же мой верный канцлер – Амброзиус Воланд!

– Святая Дева Мария! Я, кажется, обидел его. Я-то полагал, что канцлер никогда не обнажит меча и не сядет на коня, а он вдруг на животном высотой со слона и носит меч больше себя самого. Я и не предполагал в нем подобной воинственности.

– Ты думаешь, он сам решился отправиться в поход? Нет, это я принудил его. Канцлер слишком много насоветовал мне такого, что никому не пошло на пользу. Так вот, из опасения, что он устроил мне ловушку, я и заставляю его расхлебывать кашу, которую он сам же и заварил. Когда я велел ему ехать со мною в поход, он страшно перепугался, расплакался, заговорил о подагре и миролюбии своей натуры, но я все-таки настоял на своем, приказал зашнуровать его в латы и посадить на самого горячего скакуна моей конюшни.

Между тем Рыцарь горба поднял забрало своего шлема и показал бледное, озабоченное лицо. Обычная улыбочка насмешливой злобы исчезла, злые, колючие глазки широко и неподвижно уставились на окружающих, холодный пот выступил на морщинистом лбу, а голос превратился в дрожащий шепот:

– Ради Божьего милосердия, дорогой, уважаемый господин фон Штурмфедер, друг мой и покровитель! Замолвите словечко всемилостивейшему герцогу, чтобы он уволил меня от этого фарса. Хватит высочайших шуток. Езда в тяжеленном снаряжении вконец меня изнурила. Шлем так давит, что голова идет кругом, мои ноги искривлены подагрой и страшно ноют. Прошу вас, прошу! Замолвите словечко за вашего смиренного слугу Амброзиуса Воланда. Будьте уверены: я отплачу вам за это.

Молодой рыцарь с омерзением отвернулся от старого трусливого грешника.

– Господин герцог, – гневно краснея, обратился Георг, – позвольте ему удалиться. Рыцари уже обнажили мечи, укрепили на головах шлемы, воины потрясают копьями и ждут начала атаки. Трусу не место в наших рядах!

– Нет, он останется, – твердо возразил герцог. – При первом же шаге назад я сам сброшу его с коня. Черт плясал на твоих синих губах, когда ты нам советовал пренебречь мнением народа и отбросить старые законы. Сегодня, когда свистят пули и грохочут мечи, пусть он посмотрит, как действуют его советы.

Глаза канцлера загорелись от ярости, губы задрожали, лицо исказилось.

– Я лишь советовал, а вот вы почему это делали? Вы ведь герцог и приказали присягать новым законам. Я-то тут при чем?

Герцог так рванул своего коня, что канцлер припал к гриве скакуна, опасаясь смертельного удара.

– Поражаюсь собственному долготерпению! – вскричал герцог страшным голосом, глаза его сверкали от ярости. – Ты воспользовался моим тогдашним гневом, втерся в доверие ко мне. Если бы я тебя не послушался, змея, то сегодня со мною бы были двадцать тысяч вюртембержцев и их сердца стали бы несокрушимым оплотом для их герцога. О мой Вюртемберг, мой Вюртемберг! О, если бы я последовал твоему совету, мой старый друг, народ бы меня любил!

– Отбросьте эти мысли накануне битвы, – проговорил старый рыцарь Лихтенштайн. – Есть еще время наверстать упущенное. Около вас шесть тысяч вюртембержцев. С Божьей помощью мы победим, если вы поведете нас на врага. Господин герцог, сейчас около вас друзья. Простите вашим врагам их прегрешения, отпустите канцлера, он не умеет сражаться!

– Нет! Ко мне, черепаха! Сюда, собака-писарь! Поближе, бок о бок со мной! Ты презирал мой народ в своей канцелярии, ты давал ему нелепые законы своими лебедиными перьями. Теперь ты посмотришь, как этот самый народ будет стоять за свой Вюртемберг. Он победит или умрет! А-а-а, видите там, на холме, знамена с красными крестами? Видите баварские флаги? Как сверкает на утренней заре вражье оружие! Как ощетинились алебарды! Как играет ветер их султанами! Добрый день, господа союзники. Недурное зрелище! Оно как раз по мне!

– Смотрите, они уже направляют сюда орудия! – перебил герцога Лихтенштайн. – Назад с этого места, господин! Здесь ваша жизнь в опасности. Назад! Посылайте нам ваши приказы из безопасного места.

Герцог, удивленно раскрыв глаза, проговорил:

– Где ты слышал, чтобы вюртембержец отступал, когда враг дает сигнал к атаке? Мои предки не знали страха, и мои внуки будут такими же – бесстрашными и верными! Смотри, гора темнеет от их полчищ. А ты видишь белые облака, черепаха? А слышишь ли грохот? Это палят орудия. Они бьют по нашим цепям. Теперь ты можешь вздохнуть спокойно, за твою жизнь никто не даст и пфеннига.

– Давайте помолимся, – проговорил Маркс фон Швайнсберг. – И потом – с Богом, вперед!

Герцог набожно сложил руки. Спутники последовали его примеру и усердно молились за счастливый исход битвы, как требовал обычай того времени.

Гром вражеских орудий разрывал тишину, в которой слышны были редкие вздохи да шепот молящихся. Канцлер тоже молитвенно сложил руки, но его глаза не обращались с верой к небу, они скользили по горам, а дрожь его тела, вызванная разрядами вражеских полевых орудий, свидетельствовала, что душа не возносится к небу, излучавшему лучи утреннего солнца на друзей и врагов.

Помолившись, Ульрих Вюртембергский обнажил меч, рыцари и другие воины последовали его примеру. В одну минуту тысяча мечей заблестела стальной щетиной.

– Ландскнехты уже сражаются, – проговорил герцог, окинув долину орлиным взором. – Георг фон Хевен, вы двинетесь к ним на помощь с тысячью пехотинцев. Швайнсберг, возьмите восемьсот человек, встаньте у леса и ждите дальнейших приказаний. Рейнхардт фон Геминген, вы потрудитесь двинуться прямо и занять плацдарм между лесом и Неккаром. Штурмфедер, ты со своими всадниками останешься здесь, но будь готов в любую минуту двинуться на помощь. С Богом, господа! Если мы не увидимся более здесь, на земле, то тем радостнее будет встреча там, на небесах.

Герцог поклонился рыцарям и склонил перед ними меч. Рыцари, ответив на речь герцога, двинулись со своими отрядами навстречу врагу, и тысячеголосое «Ульрих навсегда!» продолжительным эхом разнеслось по долине.

Союзное войско, заняв холм, недавно оставленный вюртембержцами, приветствовало неприятеля залпом многочисленных орудий, затем мало-помалу стало двигаться вниз, в долину. Казалось, они раздавят своею численностью маленькое войско герцога.

Лишь только союзники оставили холм, герцог обернулся к Георгу Штурмфедеру.

– Видишь полевые орудия там, на холме?

– Вижу, они почти без охраны.

– Фрондсберг полагает, что орудия недоступны для нас. Но там, у леса, дорога сворачивает налево и ведет в поле, а поле примыкает к холму. Ты можешь со своими всадниками беспрепятственно добраться до этого поля и тогда окажешься в тылу у союзников. Там ты дашь лошадям немного передохнуть, а потом галопом – на холм. Орудия должны быть нашими.

Георг поклонился, герцог протянул ему руку на прощание.

– Будь счастлив, милый юноша! Хоть и жестоко посылать молодого супруга в такое опасное предприятие, но мы не знаем никого, кто был бы проворнее и удачливее тебя.

Лицо Георга раскраснелось от таких слов, глаза излучали мужество и решимость.

– Благодарю вас, господин герцог, за подобную честь. Вы награждаете меня большим подарком, чем я заслужил. Будьте счастливы, отец! Привет моей милой женушке!

– Так мы не договаривались! – улыбнулся старый Лихтенштайн. – Я еду с тобой, под твоим началом.

– Нет, вы останетесь со мною, дружище! – попросил герцог. – Что же, канцлер мне будет давать советы по поводу битвы? Мне придется туго, как и с прочими его рекомендациями. Останьтесь со мною. Попрощайтесь скорее, вашему сыну необходимо спешить.

Старик пожал руку Георга, тот улыбнулся на прощание и подал знак всадникам. «Ульрих навсегда!» – воскликнули штутгартцы, которых вел Георг на врага.

Молодой рыцарь, очутившись на краю леса, окинул взглядом поле битвы. У вюртембержцев сложилась хорошая диспозиция: лес и Неккар прикрывали их. Центр и фланги казались достаточно сильными, чтобы выдержать нападение конницы. Он отдавал себе отчет в том, что, если их отсюда выманят, они потеряют все преимущества. Между лесом и левым флангом возникнет значительное расстояние, или же, если его заполнить, линия боя неизбежно растянется, и тогда они ослабеют, враг сможет пробить брешь в их рядах. Их недостатком была малочисленность отряда – враг превосходил чуть ли не в три раза. Однако неприятель не мог развернуться в узкой долине во всю свою мощь и ввести одновременно большое количество войск, хотя и имел возможность подтягивать все новые и новые силы и тем самым довести шестьсот храбрых вюртембержцев до изнеможения.

Лес укрыл Георга и его отряд. Тихо и осторожно продвигались всадники. Георг хорошо знал, как скверно приходится кавалерии, атакованной пехотой в лесу. К их счастью, отряд без помех достиг поля, указанного герцогом. Справа, за лесом, громыхало сражение. Оттуда доносились крики наступающих, бесконечная пальба полевых орудий, барабанный грохот.

Впереди лежал холм, с вершины которого по рядам вюртембержцев палило порядочное число орудий. Холм этот со стороны леса возвышался довольно отлого. Георг невольно подивился остроте взгляда герцога, который мгновенно подметил данное преимущество, так как с любой другой стороны нападение казалось немыслимым, особенно для конницы. Орудия, насколько удавалось разглядеть снизу, были слабо защищены.