Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 49 страниц)

– И они пришли? – воскликнул возмущенный герцог. – Клятвопреступники явились?

– У откоса есть небольшая площадка, откуда открывается обзор на долину Неккара и Швабские Альпы. Туда союзники притащили стол, скамейки и уселись угощаться вином. Тут же открылись ворота замка, был опущен подъемный мост, по которому прошел Людвиг фон Стадион с шестью рыцарями; Они принесли с собою ваши серебряные кувшины, они принесли с собою ваши золотые кубки и ваше старое вино! Изменники приветствовали врагов дружескими рукопожатиями и уселись с ними за стол обсудить дела, попеременно угощая друг друга холодным выдержанным вином.

– Благослови их всех дьявол! – не сдержался старый Лихтенштайн и вылил вино из своего кубка.

Герцог же печально улыбнулся и кивнул Марксу Штумпфу, чтобы тот продолжал.

– Они пировали до ночи, пока их физиономии не раскраснелись. Я спрятался невдалеке и слышал все, что говорили предатели. Когда они стали прощаться, стольник взял Стадиона за руку и сказал ему: «Дорогой брат, в ваших подвалах прекрасное вино, впустите нас поскорее в замок, чтобы и мы его попили». Тот же только рассмеялся, проговорив: «Будет день, будет и пища».

Когда я увидал, что дела обстоят подобным образом, то решил немедля идти к изменникам. Я спустился по Графскому откосу к тому месту, где начинается узенький подземный ход. Незаметно опустился в него и дошел до половины. Смотрю, а там установили решетку и поставили возле нее солдата. Тот прицелился в меня из ружья и спросил пароль. Я произнес, как вы мне приказали, пароль вашего славного предка – Эберхарда Бородатого: «A tempto»^[85]. Парень вытаращил глаза, однако поднял решетку и пропустил меня. Теперь я зашагал быстрее и вскоре очутился в подвале. Здесь передохнул – узкий проход слишком затруднял дыхание.

– О бедняга Маркс! Иди выпей кубок, тебе трудно говорить, – сказал Ульрих.

Маркс охотно последовал приглашению своего герцога и продолжал более бодрым голосом:

– Очутившись в подвале, я услыхал оживленный разговор нескольких человек, которые, казалось, спорили о чем-то. Я пошел на голоса и увидел, что рыцарство осажденного замка сидит перед громадной бочкой и пьет вино в свое удовольствие. Здесь собрались сторонники Стадиона, были и сподвижники Хевена. Перед собеседниками стояли лампы и большие кружки. Все это напомнило мне картину тайного судилища. Я притаился за бочкой и уловил все, о чем здесь говорилось. Георг фон Хевен прочувственными словами укорял присутствующих в измене, он убеждал, что нет никакой необходимости сдаваться, – они снабжены нужными припасами, выражал надежду, что вы, ваша светлость, соберете войско, дабы освободить Тюбинген, урезонивал, что скорее осаждающие могут прийти в стесненное положение, нежели они, осажденные.

– Благородный, достойный Хевен! И что же те отвечали?

– Они пили и смеялись, говоря: «Долго еще придется ждать, пока он соберет свое войско! Да откуда взять денег, если не украсть?»

Хевен продолжал гнуть свою линию, говорил: даже если ваша светлость и не скоро соберет войско, все равно они, помня клятву верности, должны держаться до последнего, иначе станут изменниками. Но рыцари продолжали смеяться и насмешливо вопрошать: «Кто придет и назовет нас изменниками?» И тут я, не выдержав, выскочил из-за бочки и закричал: «Я, злодеи! Вы изменяете герцогу и своей стране!» Все страшно перепугались. Стадион уронил свой кубок.

Я вышел вперед, снял шапку, отцепил фальшивую бороду и вытащил из куртки ваше письмо.

– Вот письмо от вашего герцога, – сказал я. – Вы не должны сдаваться. Он сам придет к вам, чтобы победить или умереть в этих стенах!

– О Тюбинген! – вздохнул герцог. – Как же глупо я поступил, покинув его! Два пальца своей левой руки я отдам за тебя, любимый город! Ох, что я говорю, отдам правую руку за тебя, а левой укажу союзу, куда ему убираться!.. И что же они ответили на мои слова?

– Изменники мрачно смотрели на меня и, казалось, не знали, что им предпринять. Хевен вновь принялся их увещевать. И тогда Людвиг фон Стадион сказал мне, что я пришел слишком поздно. Двадцать восемь рыцарей уже решили примириться с союзом и оставить герцога одного решать эту распрю. Приди герцог опять на эту землю с сильным войском, они были бы ему верны, но нельзя же вести войну, не имея в виду ничего определенного, их замки и поместья так долго разорялись и подвергались контрибуциям под угрозой сожжения, что дальше бороться против союза, с их стороны, – просто безумие.

Я попросил отвести меня в рыцарский зал, чтобы увидеть тех, кто оставался еще верным нашему герцогу, и перечислил их: Ниппенбург, Гюльтлиген, Ов, оба Берлихингена, Эльтерсхофен, Шиллинг, Кальтенталь. Но Хевен, печально покачав головою, сказал мне, что я ошибся во многих из этих людей.

– А Штамхайм, Тирберг, Вестерштеттен, самые мои верные, ты их видел?

– О да, они сидели в подвале возле Стадиона и пили ваше вино. Однако наверх меня не пустили. Сам Хевен, Фрайберг и Хайдек отклонили мою просьбу, сказав, что обе партии и так плохо ладят друг с другом, за Стадиона большинство рыцарей и солдат. Если я поднимусь наверх, дело дойдет до сражения в рыцарском зале и им, меньшинству, не останется ничего другого, как умереть. Они предпочитают пролить свою кровь до последней капли за вас на поле сражения с врагом, но не хотят быть убитыми солдатами и братьями по оружию. Мне не оставалось ничего другого, как позаботиться о принце Кристофе и вашей милой дочурке, чтобы при сдаче сохранить для них замок. Одни из тамошних рыцарей обещали это, другие молча пожимали плечами. Я же проклял изменников как христианин и как рыцарь, вызвал пятерых биться со мною по окончании войны не на жизнь, а на смерть, потом повернулся и вышел из подвала замка тою же дорогой, что и пришел.

– Святой Боже! Мог ли я предположить что-нибудь подобное! – воскликнул Лихтенштайн. – Сорок два рыцаря, двести солдат, укрепленная крепость, и они изменяют! Доброе имя поругано, пословица «Верен и честен, как вюртембержец!» обратилась в насмешку!

– Да, когда-то действительно можно было с гордостью произносить эти слова: «верен как вюртембержец», – глухо произнес герцог Ульрих; непрошеная слеза скатилась на его густую бороду. – Однажды мой предок Эберхард приехал в Вормс и сидел за столом, окруженный курфюрстами, графами, рыцарями, которые похвалялись друг перед другом своими родными краями. Один хвалил вино, другой превозносил плодородие своей родины, третий похвалялся обилием дичи, четвертый хвастался железом, таящимся в его горах. Дошла очередь и до Эберхарда Бородатого. «Мне нечего противопоставить вашим сокровищам, – сказал он, – однако когда я иду вечером по самому сумрачному лесу или ночью через горы, утомляюсь и слабею, то у меня всегда есть под рукой верный вюртембержец, я здороваюсь с ним, кладу голову к нему на колени и спокойно засыпаю». Все очень удивились этому, закричали: «Граф Эберхард абсолютно прав!» – и выпили за здоровье верных вюртембержцев. А теперь? Случись герцогу идти лесом, так они тотчас же убьют его. Я оставляю в крепости своих верных сторонников, но стоит мне повернуться спиной, как они всаживают мне нож в спину. Вся верность – коту под хвост! Однако продолжай, дружище! Дай испить чашу до дна! Я уже готов ко всему.

– Короче говоря, – продолжал фон Швайнсберг, – я остался в Тюбингене, чтобы увериться в сдаче замка. Вчера, в понедельник, после Пасхи, все рыцари собрались и сдали замок. Подписали пакт, содержание которого герольд огласил на улицах города, и в пять часов передали замок союзникам. Ваша власть формально низложена. Принц Кристоф, ваш сын, сохраняет за собою замок и округ Тюбинген, однако под опекой союза, о прочих владениях сказано, что они будут поделены между союзниками… Я испытал много горя в своей жизни: убил друга на турнире, лишился любимого ребенка, мой дом сгорел, но, клянусь милостью Господа Бога и Его святых, моя скорбь не была так сильна, как в тот момент, когда я увидел возле знамени вашей милости цвета союза, которые покрыли вюртембергский красный крест, оленьи рога, шлем и охотничий рог!

Так говорил Маркс Штумпф фон Швайнсберг.

Солнце во время его рассказа полностью взошло. Над дальними горами клубился туман и застилал нежной вуалью горизонт. Внизу, одетый нежной зеленью свежих всходов, темно-зелеными пятнами обширных лесов, украшенный рощами и деревеньками, блестящими замками и городами, лежал, широко раскинувшись своими плодородными землями, Вюртемберг, во всем своем утреннем великолепии. Печально обозревал это богатство несчастный герцог. Природа наделила его твердым характером и мужественным сердцем, которых не могли сломить ни горе, ни заботы. Никогда, ни с кем не делил он своих мрачных чувств и, если его посещало несчастье, имел обыкновение молчать и действовать.

И в сей страшный момент своей жизни, когда пала его последняя надежда – неприступная крепость, он спрятал великую боль в глубине сердца.

Кто не испытывал ужасного горя, стоя у гроба матери, не имея сил бросить последний взгляд на дорогие черты? Чувство раскаяния овладевает в такие минуты человеком. Он вспоминает, как бесконечно много сделала для него мать, как его нежно нянчила, жертвовала всем в годы его юности. И как он ее за это вознаградил? Мы бываем часто равнодушными к самой трогательной любви, уверенными, что так и полагается, остаемся неблагодарными и ворчим, ежели наши желания мгновенно не исполняются; мы бездумно расточаем материнские благодеяния и не обращаем внимания на ее тихие слезы.

Когда же любящие глаза больше на нас не смотрят, уши, привыкшие выслушивать просьбы, для нас закрыты, руки больше не ощущают наших благодарных прикосновений, тогда нашу грудь разрывают раскаяние, благодарность, любовь, которыми мы ранее не осчастливили свою мать.

Подобные чувства бушевали в груди Ульриха фон Вюртемберга, когда он смотрел на просторы родной земли, которая была теперь для него потеряна. Его благородная натура, порою и одурманенная суетой роскошной придворной жизни и нашептываниями лживых друзей, сейчас скорбела, и это было не только несчастье для него самого, но и одновременно бедой для оккупированной страны.

Когда после долгого молчания герцог оторвался от окна и обратил свой взор к присутствующим, те удивились выражению его лица.

Они ожидали прочитать на нем гнев и ярость, вызванные предательством знати, но в его глазах застыло умиление и одновременно глубокая боль, придававшие лицу невиданную кротость, ранее ему не свойственную.

– Маркс, как они поступают с крестьянами? – спросил герцог.

– Как разбойники. Они варварски опустошают виноградники, вырубают плодовые деревья, чтобы разжечь сторожевые огни. Конница Зикингена топчет посевы, которые еще уцелели после кормежки лошадей. Они тиранят мужчин и женщин, вымогая деньги. Народ уже повсюду ропщет. Но дайте только прийти лету и осени! Когда на растоптанных полях не вызреет ни одного колоса, когда в опустошенных виноградниках не найдется и виноградины, когда придется вынужденно платить еще огромную контрибуцию, наложенную военным советом, вот тогда-то наступит воистину ужасное бедствие.

– Злодеи! – воскликнул герцог, и благородный гнев засверкал в его разгоревшихся глазах. – Они хвастливо сулили освободить Вюртемберг от тирана, избавить народ от нужды, а сами хозяйничают в стране, как турки. Когда мои крестьяне лишатся урожая, а на разоренных долинах Неккара не вырастет винограда, я приду, чтобы жать, косить и вязать в снопы тела моих врагов, я приведу с собой виноделов, которые выдавят из них и отцедят их кровь. Клянусь отомстить за все, что они причинили мне и моей стране! И да поможет мне в этом Господь Бог!

– Аминь! – добавил рыцарь фон Лихтенштайн. – Но прежде вы должны подобру-поздорову выбраться из этой страны. Нечего терять время, если вы хотите, не подвергаясь опасностям, уйти.

Герцог подумал некоторое время и ответил:

– Вы правы. Я отправлюсь в Мемпельгард – вюртембергское владение во Франции. Там я посмотрю, какое ополчение смогу собрать, чтобы отвоевать свою страну. Идем, верный пес, ты будешь меня сопровождать в моем скорбном пути. Тебе неведомо, что означает нарушить клятву и отречься от верности своему господину.

– Здесь еще есть человек, который этого тоже не ведает, – проговорил Швайнсберг, выступая вперед. – Если вы не отвергнете моей готовности следовать за вами повсюду, в вашем счастье и несчастье, то я тоже отправлюсь в Мемпельгард.

Воинственный огонь блеснул в глазах старого Лихтенштайна.

– Возьмите и меня с собой, господин! Правда, мое тело уже непригодно для ратного дела, но мой голос может еще что-то значить в военном совете.

Мария блестящим взором своих милых глаз смотрела на возлюбленного. На лице Георга выступил румянец мужественного воодушевления.

– Господин герцог, – сказал он, – я предлагал вам свою помощь в пещере, когда еще не знал, кто вы. Вы не отвергли ее. Мой голос пока не имеет веса в военном совете, но если вам понадобится преданное сердце, глаза, которые стерегут ваш покой, и сильная рука, отражающая врагов, то примите мои услуги и позвольте отправиться с вами.

Чувства, которые вызывал в нем человек без имени, его несчастье, его возвышенная душа и ободряющий взгляд любимой всколыхнули душу юноши и увлекли его на сторону изгнанника.

Старый рыцарь фон Лихтенштайн гордо и радостно смотрел на своего молодого гостя. Тронутый его порывом, герцог протянул ему руку, поднял с колен и поцеловал в лоб.

– Там, где бьются за нас такие сердца, – с воодушевлением заговорил герцог, – есть еще прочные крепости, и мы не можем считать себя бедняками. Ты мне мил и дорог, Георг фон Штурмфедер, с радостью я принимаю твою службу. Маркс фон Швайнсберг, ты нужен мне для более важного дела, чем моя охрана. Я дам тебе поручение в Швейцарии. На ваше же путешествие со мною, добрый Лихтенштайн, я не могу согласиться. Я чту вас, как родного отца. Вы вели себя со мною как истинный друг – каждую ночь открывали мне гостеприимные двери вашего замка. Все силы свои я употреблю на то, чтобы не остаться перед вами в долгу. Когда я с Божьей помощью вновь вернусь в свои владения, тогда ваш голос будет первым в моем совете.

Взгляд его упал на Волынщика из Хардта, стоявшего все время в стороне.

– Подойди ко мне, верный друг, – позвал его герцог, протягивая руку. – Ты когда-то сильно провинился передо мною, но с тех пор искупил свою вину и остался мне верен.

– За спасение жизни никогда не расплатишься, – ответил тот, опустив голову. – Я виноват перед вами и остаюсь вашим должником.

– Иди домой, в свое жилище, – такова моя воля. Занимайся своим делом, как и прежде. Сколько ночей вы не спали, открывали мне двери и заботились о моем пропитании! Не краснейте, как будто вы в чем-то провинились! Теперь и я могу сказать свое слово. Господин Лихтенштайн, – улыбнулся герцог, оборачиваясь к отцу Марии, – я выступаю перед вами в качестве свата. Надеюсь, вы не отвергнете зятя, которого я вам представлю?

– Как мне понимать вашу речь, уважаемый господин герцог? – удивился старик, с недоумением глядя на дочь.

Герцог взял Георга за руку и подвел его к Лихтенштайну.

– Вот этот молодец любит вашу дочь, да и она неравнодушна к нему. Как вы смотрите на то, чтобы составить из них семейную пару? Однако почему ж вы нахмурились? Он равен вам по рождению, он – храбрый воин, руку которого я испытал на себе, теперь он – мой верный товарищ по несчастью.

Мария опустила глаза, яркий румянец на ее щеках сменился мертвенной бледностью. Девушка с боязливым трепетом ждала отцовского решения.

Старый Лихтенштайн строго взглянул на юношу.

– Георг, вы понравились мне сразу, как только я вас увидел. Впрочем, этого, возможно, и не произошло бы, кабы я знал, что привело вас в мой дом.

Юноша хотел что-то сказать в свое оправдание, но герцог предупредил его:

– Вы забываете, что это я послал его к вам с письмом и перстнем, а не он сам сюда пришел. Однако что же вы раздумываете? Я снаряжу его, как родного сына, награжу имениями, и вы будете гордиться таким зятем.

– Не беспокойтесь, господин герцог, – сказал тут раздосадованный нерешительностью старика Георг. – Про меня никто никогда не посмеет сказать, что я выклянчил себе жену, навязывался в зятья. Мой род, мое имя слишком чисты для такого!

При этих словах молодой рыцарь повернулся, намереваясь покинуть комнату, но Лихтенштайн удержал его за руку.

– Экий упрямец! К чему такая вспыльчивость? Ну вот, бери ее, она твоя, только не думай о том, чтобы увезти ее к себе до тех пор, пока на башнях Штутгарта развеваются чужие знамена. Будь верен герцогу, помоги ему возвратить утерянное. Если ты стойко выдержишь испытания, в тот день, когда вы вступите в ворота Штутгарта и водрузите над Вюртембергом свои знамена, я приведу к тебе мою дочку и ты станешь моим любимым сыном.

– И в этот день, – продолжил герцог, – невеста раскраснеется еще больше. На башнях будут звонить колокола, когда свадебный кортеж потянется из церкви. Тогда-то я подойду к жениху и потребую заслуженную мною награду. Да, милый юноша! Поцелуй же ее как жених – думаю, это будет не впервые, – приласкай еще разок, а затем – ты принадлежишь мне до того радостного дня, когда мы вступим в Вюртемберг. Выпьем же, господа, за здоровье жениха и невесты!

Улыбка радости и счастья вновь озарила прелестное личико Марии. Она налила полный кубок и поднесла его герцогу с таким благодарным взглядом, с такой очаровательной улыбкой, что тот, позавидовав Георгу, должен был признать, что за такую красавицу многие пожертвовали бы своею жизнью.

Мужчины взяли кубки и ждали обычного в таких случаях доброго напутствия герцога. Однако Ульрих фон Вюртемберг скорбно смотрел на прекрасную свою страну, с которой он должен был расстаться, и боролся с выступившими на его глазах слезами. Наконец герцог энергично отвернулся от окна и проговорил:

– Я оставляю то, что мне было дорого. Но я увижу свою страну снова, когда наступят лучшие дни. Любовь к ней заключена в ваших верных сердцах, которые принадлежат мне. Не жалейте меня, не унывайте! Где герцог и верные ему люди, там и Вюртемберг. Да пребудет он вовеки!

Часть третья

Глава 1

В Швабии, где отец твой герцогом был,

Где его и тебя народ простодушный любил,

Там жива о тебе еще память,

Там поднимут поникшее знамя,

В свои объятия примет Шварцвальдский Лес…

Л. Уланд^[86]

Едва ли было когда-либо в Вюртемберге такое удушливо-знойное лето, как в 1519 году.

Вся страна признала господство Швабского союза и полагала, что обретет покой. Союзники же показали, что воевали они не из-за одного только Ройтлингена, а рассчитывали на вознаграждение за свои труды. Одни из них хотели разделить Вюртемберг между собою, другие задумали продать его Австрии, третьи считали, что это владения детей Ульриха, однако же под их опекой. Короче говоря, союзники ссорились из-за обладания страной, на которую никто из них не имел законных прав. Сама же страна тоже разделилась на партии. От нее требовали уплаты военных издержек, однако расплачиваться никому не хотелось. Рыцарство сочло это за благоприятную возможность, чтобы объявить себя независимым. Горожане и крестьяне были разорены до нитки. Поля опустошены и вытоптаны, поправить бедствие у сельского люда не было никакой надежды. Вслед за рыцарством отказалось платить и духовенство. Словом, везде шли распри и ссоры. Многие глубоко сочувствовали своему несчастному наследному правителю. Теперь, когда изгнанный герцог ютился где-то далеко от земли своих предков, на вюртембержцев находило раскаяние и желание вернуть своего господина. Люди невольно сравнивали теперешнее бедственное положение с прежней мирной жизнью. Жестокий гнет союза не мог подавить неотступные печальные думы.

Регентство союза не замедлило вызвать страшное недовольство среди угнетенного народа. Союз должен был, как сообщается в исторических хрониках, выслушивать «непривычные и недобрые речи». Союзники пытались покорить народ мерами усиленной строгости, распространяли ложь и небылицы о самом герцоге. Священникам было приказано провозглашать с амвонов враждебные Ульриху проповеди. Во всеуслышание было объявлено: кто станет хорошо отзываться о герцоге, будет арестован; за тайные сношения с ним грозили выколоть глаза, а то и лишить жизни.

Однако, несмотря на все ужасы оккупации, Ульрих не потерял сторонников среди вюртембергского народа. Тайными путями до него доходили вести о том, что делается на родине.

Герцог Ульрих находился в это время в своем графстве Мемпельгард и, окруженный кучкой преданных ему людей, выжидал удобного случая, чтобы вернуться в свою страну. Многих князей заклинал несчастный герцог прийти к нему на помощь, но никто не отозвался на многочисленные послания своего прежнего господина. Герцог обратился к знати, собравшейся на выбор императора, курфюрсты не помогли. Единственное, что они сделали, – в перечне своих требований упомянули Вюртемберг и герцога Ульриха, но новый император не обратил на это внимания. Герцог же, хоть и оставленный всеми, не унывал, он пустил в ход все, чтобы возвратить себе страну собственными силами. Некоторые обстоятельства казались ему благоприятными.

Швабский союз, прознав, что никто не хочет стать на сторону Ульриха, распустил свои войска. Во многих городах и замках остались крохотные гарнизоны, даже в Штутгарте были оставлены немногочисленные отряды, которые вскоре обратились в злейших врагов союза. По большей части то были ландскнехты, проще говоря, наемники, люди, собравшиеся со всех концов империи и подчинявшиеся то одному, то другому, то третьему господину, преимущественно тому, кто больше платит. За что и против кого сражаться, им было безразлично. Чтобы они не разбежались, приходилось прощать им многое. Отчаянные парни на собственный страх и риск предпринимали разбой, убийства, грабежи, налагали самовольно контрибуции на народ, дабы восполнить недоданное им жалованье.

Георг фон Фрондсберг был единственным военачальником, который в какой-то степени обуздал ландскнехтов своим авторитетом, ежедневными упражнениями и неумолимой строгостью. Он разделил их толпы на регулярные отряды и роты, выбрал из них командиров, научил сражаться правильными шеренгами. Теперь стало ясно, что ландскнехты прошли хорошую школу: будучи распущены союзом, они не разбежались, как прежде, по стране в поисках службы, а сплотились в одну стройную массу, которая разбилась на двенадцать маленьких отрядов, выбравших из своих рядов начальников, даже одного «полковника» по имени Длинный Петер.

Недовольные союзом, ландскнехты кормились разбоем, насильственной контрибуцией и вели войну по собственному разумению. Анархия в Вюртемберге была столь велика, что ландскнехтам никто не противодействовал. Союз, лишившись военной силы, занимался собственными делами и не мог защитить бедных жителей от бродячих шаек. Рыцари жили в постоянных распрях друг с другом, сидели запершись в собственных замках и спокойно взирали на окружавшие их беспорядки. Да и городских гарнизонов было слишком мало, чтобы обуздать притеснителей. Горожане и крестьяне снисходительно относились к разгульным шайкам, ежели их требования не становились чрезмерными. Им нравилось, когда ландскнехты всласть ругали союз, который никому уже не был мил.

Мало того, прошла молва, что эти вольные воины не прочь помочь герцогу возвратить страну и даже стали расспрашивать, когда они ему понадобятся…

Стояло роскошное ясное тихое утро. Была середина августа.

Ландскнехты расположились в долине, на лугу, у самой границы Бадена.

Гигантские черные ели и громадные сосны, окружавшие долину с трех сторон, были продолжением Шварцвальда. А речушка, протекающая по долине, называлась, как выяснили ландскнехты, Вюрм.

Небольшой отряд, наполовину скрытый в лесной тени, наполовину – в ивняке, разбившись на причудливые группы, наслаждался покоем. На расстоянии двухсот шагов были выставлены посты; сверкающие копья и горящие фитили постовых издали внушали страх мирным жителям.

Посреди долины в тени могучего дуба сидели пятеро наемников. Они расположились вокруг расстеленного на земле плаща, заменявшего им стол для игры в карты, которая и поныне именуется «ландскнехт».

Эти люди отличались от своих товарищей широкими красными повязками на груди. В остальном их одеяние было так же изорвано и ветхо, как и у прочих солдат этого бесшабашного войска. Одни из них носили на голове шишаки, другие – войлочные шляпы с железными обручами и все – кожаные куртки, приобретшие от дождя, пыли и неустроенности бивачной жизни всевозможные оттенки.

При ближайшем рассмотрении можно было заметить еще две вещи, отличавшие пятерых ландскнехтов от их товарищей: у них вместо алебард и копий, которыми обыкновенно вооружались вольные солдаты, были прикреплены к поясу мечи необыкновенной длины и ширины. А на свои шляпы и шишаки, видимо, чтобы придать себе рыцарский вид, они прикрепили, подобно дворянам, пестрые развевающиеся султаны из петушиных перьев. Пятеро ландскнехтов, казалось, были большими искусниками в карточной игре, особенно тот, что прислонился спиной к дубу, – высокий, дородный человек. Его шляпа была обшита золотым галуном, на лбу ее украшало золотое изображение святого Петра, из-под которого торчали два огромных петушиных пера. Сей человек, должно быть, немало попутешествовал по белу свету: он виртуозно ругался по-французски, по-итальянски и по-венгерски. Свои усы этот герой носил на венгерский манер – скручивая их при помощи смолы так, что они, как два железных шипа, торчали на целую четверть по обеим сторонам носа.

– Canto cacramento!^[87] – воскликнул богатырь угрожающим басом. – Валет мой! Я забираю его вместе с трефовым королем.

– Нет, он мой, с вашего разрешения! – возразил сидящий с ним рядом мужчина. – И король в придачу!

– Капитан Лефлер, вы хотите отнять эту взятку у своего полковника? Постыдитесь! Так поступают только мятежники! Спаси мою душу, Господи! Вы что, претендуете на мой полк?

При этих словах богатырь угрожающе сверкнул глазами и сдвинул со лба широкополую шляпу, явив миру огромный красный шрам, придававший ему воинственное величие.

– В игре, господин полковник Петер, не придерживаются военной субординации, – ответил игрок. – Командир может приказать нам осадить город, наложить на жителей контрибуцию, но при игре в карты все ландскнехты равны.

– Вы – мятежник, бунтарь, нарушитель дисциплины! Прости меня, Господи! Если бы не мой чин, я разрубил бы вас на кусочки!.. Однако продолжим игру!

– Этого туза я побью своею картой. А кто побьет бубнового валета?

– Я, – тут же отозвался богатырь. – У меня бубновый король. Взятка моя!

– Откуда взялся бубновый король? – сиплым голосом возопил маленький, тощий человечек с остреньким личиком и пронзительными, колючими глазками. – Когда ты сдавал, я не видел, чтобы он лежал внизу. Он жульничает, этот Длинный Петер! Он нагло жульничает!

– Мукерле, капитан восьмого отряда! Советую вам заткнуться! – вскипел «полковник». – Bassa manelka! С вами играть неинтересно. Мыши не должны дразнить льва!

– А я еще раз повторяю: откуда взялся король? Клянусь римским папой и королем Франции, ты – шулер!

– Мукерле! – «Полковник» хладнокровно вытащил меч из ножен. – Читай прощальную молитву, потому что я убью тебя, как только кончится игра.

Трое остальных игроков хоть и испугались, однако вступились за маленького «капитана» и стали убеждать «полковника» в его правоте. Но тот, не слушая, твердил, что он не жульничает.

– Если бы святой Петр, мой покровитель, образ которого я ношу на шляпе, мог говорить, он бы подтвердил, что я ландскнехт-христианин и вовсе не жульничаю!

– Да, он действительно не жульничает, – раздался вдруг глухой голос из-за деревьев.

Перепуганные игроки осенили себя крестным знамением, даже храбрый «полковник», побледнев, выронил из рук карты.

А из-за дерева между тем вышел крестьянин, вооруженный кинжалом, на спине у него висела цитра. Крестьянин бесстрашно оглядел компанию и проговорил:

– Да-да, я сказал правду: этот господин не передергивал. Когда раздавали карты, он получил на руки трефового и бубнового короля, пятерку, четверку да еще валета.

– О, ты храбрый парень! – воскликнул довольный игрок. – Как честный ландскнехт, к тому же полковник, подтверждаю: все, что ты сказал, истинная правда.

– Кто он такой? – вскричал, сверкнув маленькими глазками «капитан» Мукерле. – Как сюда прокрался этот крестьянин? И стража его не заметила! Это шпион! Его надо повесить!

– Да ладно тебе, Мукерле! Никакой он не шпион! Подойди ко мне, сядь со мною рядом. Ты ведь музыкант? Идешь прямо как влюбленный испанец с гитарой к своей возлюбленной.

– Да, господин, я бедный музыкант. Ваша охрана меня не заметила, когда я вышел из леса. А я увидал, что вы играете в карты, и осмелился посмотреть на вашу игру.

Командиры вольного войска не привыкли к тому, чтобы с ними так вежливо разговаривали; они почувствовали симпатию к музыканту, потому и пригласили его присесть с ними, так как видели, состоя на службе у чужеземцев, как приветливо обходятся короли и полководцы со странствующими певцами.

«Полковник» отхлебнул из своей железной фляжки, затем протянул ее маленькому «капитану» и проговорил с веселой миной:

– Мукерле, помереть мне, если я все не позабуду! Довольно ссор и раздоров! Больше не будем играть в карты! Я люблю пение и музыку. Что, если он нам сыграет?

Игроки согласились со своим командиром и побросали карты. Музыкант же настроил цитру и спросил, что им спеть.

– Спой нам что-нибудь про игру в карты, мы ведь только что играли! – воскликнул один из ландскнехтов.

И музыкант запел:

Когда на руках короли и тузы —

Радость на сердце, но ты обожди,

Ежели тройки, семерки придут,

Заплачут и жены, и дети вокруг!

«Полковник» Петер и его командиры, похвалив песню, протянули музыканту фляжку.

– Благослови вас Господь! – сказал тот, отпивая. – Желаю вам удачи! Насколько я понимаю, вы – командиры союзников и идете на войну? А можно вас спросить: против кого?

Ландскнехты, переглянувшись, рассмеялись, однако «полковник» честно признался:

– Вы правы, мы действительно раньше состояли на службе союза, теперь же служим сами себе. Кому нужны солдаты, с тем мы и будем.

– Должно быть, швейцарцам в этому году привалит счастье: говорят, герцог хочет вернуться.

– Черт бы побрал этих швейцарцев! – вскипел «полковник». – Как они с ним обошлись! Славный герцог возлагал на них надежды, а они, разрази их гром, предали его у Блаубойрена!

– Швейцарцы позорно покинули герцога, – подтвердил сиплым голосом «капитан» Мукерле, – но если в этом деле как следует разобраться, то поймешь, что он и сам в чем-то виноват. Герцог ведь их совсем не знал, этих проклятых швейцарцев!