Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 49 страниц)

Выпили еще, поговорили о том о сем, обсудили важные вопросы и опять выпили, и так оно все шло, пока бургомистр не заснул на полуслове, а доктор, тот и вовсе свалился под стол. На смену им пришли другие члены городского сената и тоже выпили немало за гостей, пока вели переговоры. Капитан держался молодцом, налегал как следует, но и конюх от него не отставал. Пять купорщиков носились как угорелые туда-сюда, не успевая подливать – вино стремительно исчезало со стола, как будто утекало в песок. Вот так и вышло, что в результате гости упоили весь городской сенат, который в полном составе, кроме одного сенатора, очутился под столом.

Этот сенатор имел вид крепкого здоровяка, и звали его Вальтер. В Бремене о нем поговаривали всякое, и если бы он не заседал в городском сенате, его бы давно уже обвинили в черной магии и колдовстве. Господин Вальтер был изначально всего-навсего кузнецом, но сумел занять не последнее место в своей гильдии, стал старшиной цеха, а потом пробился и в сенат. В отличие от других сенаторов, участвовавших нынче в переговорах, он оказался стойким, хотя и пил вдвое больше гостей, чем неприятно поразил их, потому что при всем том он оставался совершенно вменяемым, в то время как капитан уже давно осоловел и в голове у него была одна сплошная карусель. После каждого выпитого бокала сенатор Вальтер приподнимал шляпу, и конюху показалось, будто он ясно видит, как над сенаторской макушкой, покрытой черными как смоль волосами, всякий раз поднимается голубоватое облачко вроде легкой дымки. Но несмотря ни на что, он продолжал храбро пить дальше, пока капитан Вейнглотт не заснул блаженным сном, безмятежно преклонив голову на мягкий бургомистров живот.

Тогда сенатор Вальтер, странно улыбаясь, обратился к посольскому писарю с такими словами: «Ты, конечно, голубчик, высоко забрался, но сдается мне, что со скребницей ты управляешься лучше, чем с пером». Писарь изрядно струхнул и сказал: «Что это вы такое говорить изволите, сударь?! Не хотелось бы думать, что вы надо мной потешаетесь! Не забывайте, что я как-никак посольский писарь его королевского величества!» – «Ха-ха-ха! – разразился сенатор жутким хохотом. – С каких это пор посольские писари в посконных рубахах ходят да такие перья на заседания берут?»

Тут конюх взглянул на себя и с ужасом обнаружил, что на нем его обыкновенная рабочая одежда, а в руках – вот так фокус! – вместо пера самая что ни на есть натуральная скребница. Конюх оторопел, видя, что обман непостижимым образом раскрылся. Господин Вальтер как-то странно улыбнулся ехидной улыбкой, выпил одним махом огромный кубок за здоровье конюха, а потом вроде как почесал себе за ухом, но конюх ясно увидел, что над головой у него снова поднялось легкое облачко. «Боже меня упаси, сударь, с вами дальше пить! – воскликнул конюх. – Вы, как я вижу, чернокнижник и на всякие фокусы мастер!» – «Ну, это с какой стороны посмотреть, – ответил Вальтер совершенно спокойно и вполне дружелюбно. – Но одно скажу тебе, дражайший конюх и король скребниц, перепить меня у тебя не получится, даже не пытайся, потому что я себе в голову ввинтил такой особый краник, через который выпускаю винные пары. Вот гляди!»

Сказав так, он выпил в один присест очередной немалый бокал, наклонил голову, чтобы Бездоннеру было лучше видно, разобрал волосы на макушке – и на тебе! Там действительно оказался небольшой серебряный кран, какие делают на бочках. Господин Вальтер быстро отвернул его, и голубоватый пар вышел наружу, так что винный дух уже не мог причинить его мозгам никакого вреда.

От изумления конюх всплеснул руками. «Какое прекрасное изобретение, господин кудесник! – воскликнул он. – А нельзя ли и мне такую штуковину ввинтить? За любые коврижки!» – «Нет, никак невозможно, ни за какие коврижки, – ответил тот с важностью. – Вы, похоже, плохо себе представляете существо тайной науки. Но вы мне полюбились за ваше непревзойденное мастерство в питейном деле, и потому мне хотелось бы вам хоть как-то услужить. Вот, например, у нас сейчас вакантно место виночерпия – нам нужен управляющий в наш ратушный погреб. Бальтазар Бездоннер, брось ты этих шведов, у которых воды больше, чем вина, и переходи на службу к достопочтенному сенату нашего города! И даже если в конце года у нас счета сходиться не будут и выяснится, что мы вдруг стали потреблять гораздо больше вина только потому, что ты втихаря будешь прикладываться к нашему добру, то это мы тебе простим, потому что другого такого молодца нигде не сыщешь! Бальтазар Бездоннер! Если пожелаешь, я завтра назначу тебя ратушным виночерпием! Откажешься – тоже не беда. Тогда уже утром весь город будет знать, что швед подсунул нам вместо писаря обыкновенного конюха!»

Предложение пришлось Бальтазару по вкусу, как будто его угостили благородным вином. Он окинул взглядом это огромное винное царство, хлопнул себя по животу и сказал: «Согласен!»

Потом они обсудили некоторые детали договора, касавшиеся того, что станется с его несчастной душой после кончины его бренного тела. Так он сделался виночерпием, а капитан Вейнглотт отправился назад в шведский лагерь, ни до чего толком не договорившись. Когда же императорское войско вошло в город, бургомистр и городской сенат были рады, что не связали себя никакими особыми обязательствами в отношении шведов, хотя и сами не понимали, как им это удалось.

На этом Роза закончила свой рассказ, за который Апостолы и я вместе с ними ее дружно поблагодарили, посмеявшись над горе-посланниками.

– А что потом было с этим веселым бражником Бальтазаром Бездоннером? – спросил Павел. – Так все и служил виночерпием?

Роза обернулась с улыбкой и кивнула, показывая в угол зала.

– Вон он там сидит, курилка, как и двести лет тому назад! – сказала она.

Я глянул и похолодел: там, в углу, сидел бледный, тощий человек, который громко всхлипывал, обливаясь слезами, и все прикладывался к рейнвейну. Несчастный был не кто иной, как виночерпий Бальтазар, который явился с кладбища при храме Богоматери, после того как его вызвонил Матфей, заставивший его наконец проснуться.

– Так, значит, старина Бальтазар, ты служил конюхом при капитане Вейнглотте, а потом еще посольским писарем или секретарем, прежде чем стать виночерпием? – воскликнул Иаков. – А что за условия поставил тебе тот господин с краником на голове?

– Ах, сударь! – отозвался со стоном старик, и стон этот, вырвавшийся у него из груди, прозвучал так жутко, будто сама смерть решила подыграть ему на фаготе. – Ах, сударь, не требуйте от меня ответа.

– Не таись! Скажи как есть! – загомонили Апостолы. – Чего хотел от тебя этот кустарь-паровик, этот мухлевщик, гонитель винных духов?

– Моей души.

– Бедняга, – проговорил с серьезным видом Павел. – А что он предложил тебе взамен?

– Вина, – пробормотал еле слышно старик, и в голосе его, как мне показалось, звучала обреченность.

– Объясни ты толком, как он сумел заполучить твою душу?

– К чему рассказывать такое, господа? Это все ужасно, и вам не понять, что значит остаться без души.

– Что верно, то верно, – сказал Павел. – Мы сами – веселые духи, дремлем в вине и радуемся вечному, ничем не омраченному счастью, не ведая никаких страхов, ибо мы никому не подвластны и никто не может нам причинить зла или напугать нас. Поэтому нам хочется понять тебя, так что расскажи, как было дело!

– Но за столом у нас сидит тут человек, ему такое вредно слушать! – возразил старик. – В его присутствии я не могу рассказывать.

– Рассказывайте смело! – воскликнул я, дрожа от страха. – Некоторая порция ужасов мне не повредит! И что такого особенного вы можете поведать, кроме того, что вас прибрал к себе черт?

– Вам бы, сударь, лучше помолиться, – тихонько проговорил старик. – Но если вы так все настаиваете, то слушайте: человек, с которым я той ночью сидел вот тут, в этом зале, угодил в скверную историю. Он продал свою душу нечистому, но выторговал себе условие, что сможет выкупить ее обратно, если предоставит взамен другую душу. Многих ему удавалось подцепить на крючок, но потом они все же у него срывались. Меня же он прихватил как следует. Я вырос неучем, без всякого надзора, а жизнь на войне тоже особо думать не учит. Бывало, скачешь по полю брани ночью, смотришь при свете луны на погибших, на друзей и недругов, и думаешь: «Вот умерли они, жизнь кончилась для них», о душе я особо не задумывался, о небесах и преисподней и того меньше. Но зная, что жизнь коротка, я хотел насладиться ею в полной мере и потому со всею страстью отдался вину и игре. Эту мою склонность и приметил слуга дьявола. Той ночью он сказал мне: «Пожить бы лет двадцать-тридцать в этом чудесном царстве, в этом винном раю, где можно пить сколько влезет, вот это была бы жизнь, верно, Бальтазар?» – «Верно, – согласился я. – Да только как мне сюда попасть?» – «А ты сначала реши, чего тебе больше хочется – пожить здесь, на земле, в свое удовольствие, в этом винном погребе, или потом, поверив во всякие сказки, отправиться туда, не знаю куда, где неизвестно, что за жизнь и нальет ли кто вина?» Я принес страшную клятву и сказал: «Пусть останки мои упокоятся там же, где лежат мои сотоварищи. Мертвые ничего не чувствуют и ни о чем не думают, это я твердо выучил, наглядевшись на тех, кто полег с пулей во лбу. Я же хочу еще пожить, и пожить весело!» На это человек тот ответил: «Ну, коли ты решил отказаться от того, что будет потом, то, считай, место виночерпия уже твое, осталось только поставить твое имя вот в этой книжице и принести по всей форме клятву». – «Плевать я хотел на то, что будет потом! – воскликнул я. – Желаю служить тут виночерпием до скончания века, пока живу, а когда зароют меня в землю, пусть черт или кто другой забирает себе все остальное!» Не успел я это проговорить, как появился некто третий. Он оказался рядом со мной и протянул мне книжицу, чтобы я поставил свою подпись. Я глянул и понял, что это вовсе не Вальтер, бывший кузнец!

– А кто? Кто это был? – сгорая от нетерпения, стали допытываться Апостолы.

Старик-виночерпий жутковато сверкнул глазами, и бледные губы его задрожали. Он несколько раз приступал к ответу, но судорога как будто сжимала ему горло, и он не мог выдавить из себя ни слова. Потом он все же собрался как-то с духом, глянул в темный угол, допил свой бокал и швырнул его на пол.

– Никакое раскаяние тебе уже не поможет, старик Бальтазар, – проговорил он, обращаясь как будто только к себе и смахивая набежавшую слезу. – Подле меня сидел сам дьявол!

При этих словах всем стало не по себе, жуть расползлась по залу. Апостолы молча глядели в свои бокалы, Бахус закрыл лицо руками, а Роза побледнела и сидела притихшая. Все замерли, затаив дыхание, и слышно было только, как у Бальтазара страшно клацают зубы.

– Отец научил меня писать мое имя, когда я был еще маленьким, богопослушным мальчиком. Я поставил свою подпись в книге, которую держал в своих когтистых лапах явившийся. С тех пор моя жизнь понеслась вскачь в разгульном веселье. Во всем Бремене не было другого такого весельчака, как виночерпий Бальтазар. Пил я без удержу, угощаясь самыми дорогими и вкусными винами, имевшимися в погребке городского сената. В церковь я не ходил, но зато, как забьют колокола, спускался вниз, выбирал бочку получше и наливал себе от души. Когда я состарился, ужас стал накатывать на меня и дрожь пробивала при мысли о смерти. Ну а поскольку у меня не было жены, которая меня пожалела бы, и детей, которые могли бы меня утешить, тоже не имелось, то мне ничего не оставалось, как напиваться до бесчувствия, чтобы заглушить эти мысли о смерти. Так продолжалось много лет, голова моя уже вся поседела, сам я весь одряхлел и ни о чем уже больше не мечтал, как поскорее уснуть в холодной могиле. И вот однажды я проснулся и чувствую, что по-настоящему я все же не проснулся, глаза не открываются, руки не шевелятся, с кровати подняться не могу, потому что ноги задеревенели. Тут собрались возле моей постели люди, потрогали меня и сказали: «Старик Бальтазар умер». «Как умер? – подумал я и перепугался. – Значит, я умер, а не сплю? Но если я умер, то откуда же у меня в голове мысли?» Меня охватил неописуемый страх, я почувствовал, как сердце мое остановилось, но где-то в глубине меня что-то продолжало шевелиться, сжималось и трепетало, трепетало. К телу это нечто определенно не имело никакого отношения, ведь мое тело умерло и окоченело. Так что же это было?

– Твоя душа, – сдавленным голосом проговорил Павел, и остальные шепотом повторили за ним: – Твоя душа!

– Они сняли с меня мерку, чтобы сколотить ящик, засунули меня туда, подсунули под голову жесткую подушку, набитую стружками, и заколотили крышку. Моя душа вся дрожала от страха, ибо не могла уснуть. Потом я услышал похоронный бой соборных колоколов, они понесли меня, и никто не проронил ни слезинки. Они отнесли меня на кладбище у храма Богоматери, там уже была вырыта могила, и я по сей день слышу свистящий скрип веревок, когда они их вытаскивали наверх, а я уже лежал там внизу. Потом они забросали яму землей, и наступила тишина. Но душа моя продолжала трепетать, она дрожала все больше и больше, когда на часах пробило десять, потом одиннадцать. «Что же будет дальше, что будет?» – все думал я. Мне вспомнилась короткая молитва, которую я когда-то выучил, и я хотел сказать ее, но губы не подчинялись мне. И вот пробило двенадцать, тяжелую могильную плиту резко отбросило в сторону, и гроб мой содрогнулся от страшного удара…

В это мгновение своды погребка содрогнулись от страшного удара – дверь распахнулась, и на пороге возникла огромная белая фигура. Вино и все ужасы этой ночи уже так меня перебудоражили и привели мои чувства в такое смятение, что я не вскрикнул, не вскочил, что было бы естественным в подобных обстоятельствах, а просто уставился на жуткое явление в ожидании, что будет дальше. Моей первой мыслью было, что это пожаловал сам черт.

Помните тот страшный момент в «Дон Жуане», когда раздаются глухие шаги, становятся все ближе, ближе, и Лепорелло вбегает с криком, а за ним идет статуя Командора, сошедшего с коня, чтобы явиться на пир? Вот и у нас тогда случилось нечто похожее: ступая размеренным шагом, с огромным мечом в руке, в доспехах, но без шлема в зал прошествовал гигантский истукан. Он был из камня, лицо его было бледным и безжизненным, и тем не менее он открыл рот и заговорил:

– Приветствую вас, дорогие рейнские лозы! Не мог не навестить красавицу-соседку в день ее рождения. Желаю здравствовать, барышня Роза. Позвольте мне присоединиться к пиршеству!

Все в изумлении воззрились на каменного великана. Первой пришла в себя госпожа Роза: она радостно всплеснула руками и воскликнула:

– Какая неожиданность! Ведь это Роланд, который уже не одно столетие украшает Соборную площадь в нашем любимом Бремене! Как это чудесно, что вы решили оказать нам честь своим присутствием! Кладите щит и меч, вон туда в сторонку, и устраивайтесь поудобнее! Не желаете ли сесть ко мне поближе, вот сюда! Боже мой, как я рада!

Деревянный бог вина, успевший уже изрядно потолстеть и подрасти, бросал недовольные взгляды то на каменного Роланда, то на свою простодушную даму сердца, которая так громко и неприкрыто выражала свою радость. Он пробурчал что-то себе под нос о незваных гостях и от досады стал сучить ножками, но Роза тихонько пожала ему под столом руку и угомонила его нежным взглядом. Апостолы сдвинулись потеснее, дав место каменному гостю возле Розы. Он положил в угол меч и щит и опустился не слишком ловко на стул, но увы! Стул сей был предназначен для достопочтенных бременских граждан, а не для исполинов, и потому он с треском развалился под тяжестью Роланда, который рухнул на пол и лежал теперь, растянувшись во весь рост.

– Ну и народ пошел! Это ж надо смастерить такие развалюшистые хилые подставки! На таких жердочках в мое время и нежные девицы сидеть не стали бы, боясь продавить сиденье! Жалкое племя! – сказал прославленный герой, медленно поднимаясь на ноги.

Виночерпий подкатил к столу среднюю бочку на полведра и пригласил рыцаря сесть. Бочка выдержала, только несколько клепок треснуло, когда рыцарь наконец устроился. Тогда Бальтазар поднес ему большой рёмер вина. Рыцарь взял бокал своей каменной пятерней, но бокал – хрясь! – и раскололся, а вино полилось Роланду по пальцам.

– Могли бы хоть снять свои каменные перчатки! – рассердился Бальтазар и принес ему серебряную чашу, куда помещалась примерно кварта, – такие чаши в старину называли «неразливайками».

Рыцарь обхватил чашу могучими пальцами, оставив на ее боках лишь несколько незначительных вмятин, раскрыл свой гигантский каменный рот и влил туда вино.

– Ну и как вам на вкус сей напиток? – спросил Бахус у гостя. – Наверное, давненько не пивали.

– Доброе вино! Клянусь мечом, отменное! А что за сорт?

– Красный энгельгеймер, почтенный! – ответил виночерпий.

Каменные глаза рыцаря оживились и заблестели, когда он это услышал, точеные черты его лица смягчила мягкая улыбка, и он с нежностью посмотрел на свою чарку.

– Энгельгейм!^[15] Родное имя, как сладок звук его! – воскликнул он. – Ты, благородный замок моего императора! Значит, память о тебе по сей день не угасла и поныне цветут те лозы, что посадил когда-то сам император Карл в своем любезном сердцу Энгельгейме? Интересно, а помнит ли еще хоть кто-нибудь Роланда и самого Карла Великого, моего повелителя?

– Ну, это надо спросить вон у того человека, – ответил Иуда. – Мы-то с землей больше дел не имеем. А он называет себя доктором и магистром, он, верно, сможет предоставить вам сведения о своих сородичах.

Рыцарь вопрошающе воззрился на меня, и мне пришлось держать ответ.

– Благородный паладин! – проговорил я. – Нынче род людской, конечно, измельчал и равнодушен ко всему, что не имеет отношения к настоящему, ведь большинство людей не заглядывает ни в прошлое, ни в будущее; но все же в своем убожестве мы еще не докатились до того, чтобы совсем не помнить тех великих мужей, которые некогда ступали по нашей родной земле, тем более что мы по сей день живем в их тени. Есть еще сердца, которые находят утешительное спасение в прошлом, если настоящее уж слишком начинает тяготить своей унылой пустотой, сердца, которые бьются сильнее при звуке прославленных имен и которые отправляются почтительно бродить по тем руинам, где некогда великий Карл сидел в своих подземных покоях, в кругу верных рыцарей, туда, где Эгингард произнес свою знаменательную речь и где верная Эмма поднесла своему дорогому паладину кубок с вином. Там же, где вспоминают великого императора, непременно вспоминают и Роланда, ведь в жизни вы всегда были рядом, и потому и в песнях, и в легендах, и в памятных картинах прошлого вы остаетесь тесно связанным с ним. Последний призывный зов вашего рога все еще несется из-под земли в Ронсевале и будет звучать до тех пор, пока не сольется с трубным гласом, возвещающим последние времена.

– Значит, наша жизнь была не напрасной, старый друг мой, Карл! – воскликнул рыцарь. – Потомство еще чтит наши имена!

– Еще бы они не чтили! – разгорячился Иоанн. – Да этим людишкам пришлось бы хлебать воду из Рейна вместо вина, выросшего на его холмах, если бы они забыли имя великого мужа, который посадил первую лозу в Рейнской долине. За вас, дорогие мои, за вас, Апостолы, выпьем за нашего предка! Да здравствует Карл Великий!

Зазвенели бокалы, и Бахус сказал:

– Да, это было чудесное, удивительное время, вспоминая о котором я радуюсь, как и тысячу лет тому назад. Там, где нынче раскинулись прекрасные виноградники от рейнских берегов до самых горных склонов, где тянутся по Рейнской долине плотные ряды виноградных лоз, бегут вверх, вниз по холмам, там прежде простирался дремучий лес. И вот однажды император Карл глядел из окна своего замка в Энгельгейме на открывающиеся с горы просторы и приметил, что солнце уже в марте нагревает здешние склоны, сгоняя талые воды в Рейн, и оттого деревья рано покрываются листвой, а травка пробивается до срока, не дожидаясь наступления весны. Тогда у него родилась мысль насадить тут виноград на месте леса. И вот закипела работа в окрестностях Энгельгейма, лес исчез, и земля была готова принять в свое лоно виноградные лозы. Император разослал гонцов во все концы – в Венгрию и Испанию, в Италию и Бургундию, в Шампань и Лотарингию, повелев доставить виноградные лозы, чтобы привить их потом у себя.

Сердце мое возрадовалось, – продолжал Бахус, – ибо царство мое приросло немецкими землями, и когда в Рейнской долине распустились на лозах первые цветы, я поспешил туда со своей блестящей свитой. Мы расположились на холмах и потрудились немало, и на земле, и в воздухе. Слуги мои раскидывали тончайшие сети, чтобы не пускать весеннюю росу, столь вредную для винограда, они поднимались в выси и возвращались с охапками теплых солнечных лучей, которыми осторожно окутывали каждую проклюнувшуюся ягодку, они приносили воду из зеленого Рейна, чтобы напоить нежные корни и листья. А осенью, когда нежный первенец рейнских холмов уже лежал в колыбели, мы устроили большой пир и позвали на него все четыре стихии. Они явились с чудесными подарками и сложили их новорожденному в колыбель. Огонь коснулся рукою глаз младенца и молвил: «Да пребудет мой знак с тобой на веки вечные, пусть живет в тебе неугасимое сокровенное пламя драгоценным даром, отличающим тебя от всех прочих». Затем к колыбели приблизился Воздух в тончайшем золотом одеянии, положил руку на голову новорожденного и молвил: «Пусть будет нежной и наполненной светом твоя окраска, как золотая кромка утра на холмах, как золотистые волосы красавиц в Рейнской долине». Затем подошла Вода в серебряном одеянии, склонилась к ребенку и молвила: «Я буду всегда при твоих корнях, дабы род твой вечно зеленел и процветал по всем берегам моего полноводного Рейна». Последней подошла Земля и одарила младенца сладким поцелуем. «Я собрала тебе в подарок самые благородные запахи моих трав, – сказала она, – самые прекрасные ароматы моих цветов. Тончайшие благовония, и амбра, и мирра покажутся ничтожными рядом с твоим благоуханием, а твоих дражайших дочерей нарекут в честь царицы цветов именем Роза». Так сказали стихии, мы же порадовались великолепным подаркам, украсили дитя листьями винограда и отправили императору, в замок. Он подивился тому, какой красавец уродился от его лозы, и с тех пор усердно холил и лелеял своего первенца, ценя его выше всех своих сокровищ.

– Андрей! – воскликнула тут барышня Роза. – У тебя такой красивый, нежный голос! Почему бы тебе не спеть песню во славу Рейнской долины и ее вин?

– Ну, если это вас повеселит, любезная Роза, а вам не будет в тягость, любезный Бахус, и вам, Роланд, любезный рыцарь мой, не покажется неприятным, то я спою.

Сказав так, он запел, и песня его была столь нежной и благозвучной, столь изящной и мелодичной, что сразу можно было угадать в ней старинный склад пятнадцатого или шестнадцатого века. Слова той песни стерлись у меня из памяти, но мелодию я, может быть, еще припомню – она была прекрасной и простой, недаром Петр с такою легкостью прелестно подпевал вторым голосом. Похоже, и на остальных вдруг напала охота попеть: не успел Андрей довести до конца свою песню, как тут же, не дожидаясь просьб, вступил Иуда, а за ним и все другие. Даже Розе, как она ни сопротивлялась, пришлось исполнить песню 1615 года, которую она пропела приятным, слегка дрожащим голосом. Затем настал черед Роланда, прогудевшего громовым басом военный марш франков, из которого я понял лишь несколько слов. Наконец концерт завершился, и все посмотрели в мою сторону. Роза кивнула мне, дав знак, что и от меня ждут выступления. Тогда я запел:

На Рейне, на Рейне лозой виноградной

Немецкое зреет вино.

Спускаясь по берегу тенью прохладной,

Отраду сулит нам оно^[16].

При первых же строчках они все обратились в слух, начали переглядываться, сдвинулись теснее, а те, кто сидел подальше, вытянули шеи, словно боялись упустить какое-нибудь важное слово. Ободренный таким вниманием, я стал петь смелее, голос мой звучал все громче, я чувствовал необыкновенное воодушевление оттого, что выступаю перед такой публикой. Старушка Роза кивала в такт головой, тихонько подпевая, а в глазах Апостолов светились радость и гордость. Когда же я закончил свою песню, они обступили меня, и все жали мне руки, а Андрей одарил меня нежнейшим поцелуем.

– Доктор! – воскликнул Бахус. – Доктор! Какая песня! Как она за душу берет! Сердечный друг, скажи, ты сам сложил ее? Она сама сложилась в твоей остепененной голове?

– Нет, ваше превосходительство! Я по части песен не великий мастер. А того, кто ее сочинил, уже давно похоронили. Имя его – Маттиас Клаудиус!

– Похоронили такого хорошего человека! – сказал Павел. – Какая чистая и поднимающая дух песня – чистая и светлая, как настоящее вино, бодрая и крепкая, как дух, пребывающий в вине, приправленная острым словцом и пряной шуткой, напоминающей тот пряный аромат, что поднимается из рёмера. Сей муж, видно, умел ценить хороший бокал доброго вина и понимал, какое это благое дело!

– Сударь, он, конечно, давно уже умер, я знаю. Но хотелось бы вспомнить слова другого великого смертного, который сказал: «Доброе вино – веселый товарищ, и каждый человек хотя бы раз может не устоять перед его неотразимой прелестью». И мне думается, что старина Маттиас тоже так думал, когда пировал в кругу друзей, иначе он не мог бы сочинить такую прекрасную песню, которую по сей день поют все веселые люди, когда попадают в Рейнскую долину или пьют благородный рейнвейн.

– Неужели по сей день поют?! – удивился Бахус. – Знаете, доктор, меня это радует! Значит, род человеческий не так уж измельчал, если у него есть такие прекрасные чистые песни, которые поются до сих пор.

– Ах, сударь! – печально вздохнул я. – Вы бы знали, столько у нас блюстителей чистоты поэзии, которые такую песню ни за что к стихам не отнесут, уподобляясь тем ханжам, которым и «Отче наш» неподходящая молитва, уж больно мало в ней, дескать, мистического смысла.

– Дураков во все времена хватает! – сказал на это Петр. – Такие дальше своего носа ничего не видят! Но коли мы заговорили о вашем поколении, то, может быть, расскажите нам поподробнее о том, что у вас тут на земле произошло за последний год?

– Если вам это интересно… – замялся я.

– Еще как интересно! – воскликнул Роланд. – По мне, так можете и предыдущие лет пятьсот прихватить. Ведь у меня-то на Соборной площади не с кем и поговорить, целыми днями вижу одних только табачников, винокуров, священников да старых теток!

Все дружно поддержали высказанное предложение, и я приступил к своему рассказу.

– Прежде всего, мне хотелось бы сказать о состоянии немецкой литературы. Так вот…

– Стой, стой! Manum de tabula!^[17] – закричал Павел. – Какое нам дело до вашей жалкой писанины, до всех ваших мерзких, мелких уличных стычек и трактирных перебранок, что нам до ваших рифмоплетов, лжепророков и…

Я перепугался. Если этим господам не интересна даже наша чудесная, наша прекрасная литература, то о чем мне им тогда рассказывать? Я подумал и начал все сначала.

– Судя по всему, Жоко^[18] за последний год, если говорить о театре…

– Нет-нет, не надо говорить о театре! – перебил меня Андрей. – Зачем нам слушать о ваших кукольных комедиях, марионетках и прочих глупостях! Вы думаете, нас интересует, освистали там или нет сочинителя всей этой чепухи? Неужели у вас не происходит ничего интересного, ничего значительного, что имело бы всемирно-исторический размах и о чем вы могли бы нам рассказать?

– Всемирная история у нас, слава богу, вся вышла, – сообщил я. – Из значительного в наших краях остался разве что бундестаг во Франкфурте. У соседей, правда, бывает иногда, случится что-нибудь такое. Вот во Франции, к примеру, иезуиты снова отвоевали позиции и вошли во власть, а в России, говорят, сделалась революция.

– Экий вы, однако, путаник, дружище! – сказал Иуда. – Вы, верно, хотели сказать, что в Россию вернулись иезуиты, а во Франции сделалась революция?

– Ничего подобного, господин Иуда Искариотский! – отвечал я. – Все так и есть, как я сказал.

– Это ж черт знает что такое! – пробормотали они, озадачившись. – Очень странно, все шиворот-навыворот!

– Ну а войны у вас хотя бы какие-нибудь имеются? – полюбопытствовал Петр.

– Воюем помаленьку, но скоро кончим. В Греции, турка бьем.

– Вот это правильно! – оживился каменный паладин и хряпнул кулачищем по столу. – Меня уже давно приводило в ярость, что христиане так подло позволяют мусульманам притеснять сей прекрасный народ! Нет, это просто замечательно, что и говорить! Вы живете в прекрасную пору, и род ваш благороднее, чем я себе его представлял. Значит, рыцари из Германии и Франции, из Италии и Испании, из Англии выступили в поход, как некогда при Ричарде Львиное Сердце, чтобы изничтожить неверных? И генуэзский флот бороздит воды меж островами архипелага, чтобы доставлять тысячи новых бойцов? И орифламма, штандарт французских королей, уже приближается к берегам Стамбула, а стяг австрийский гордо реет в первых рядах? Эх! Ради такого дела я бы и сам еще разок взнуздал бы моего коня, достал бы Дюрандаль, мой добрый меч, и затрубил бы в рог, чтобы восстали все герои из своих могил и двинулись со мной на Турцию, сражаться!

– Благородный рыцарь! – заговорил я, краснея за свое поколение. – Времена переменились. При таких обстоятельствах вас, скорее всего, арестуют как смутьяна и обвинят в демагогических происках, ибо ни габсбургских знамен, ни орифламмы, ни английской арфы, ни испанского льва в теперешних сражениях не видать.

– А кто же, как не они, сражается с полумесяцем?

– Сами греки.

– Одни только греки? Уму непостижимо! – воскликнул Иоанн. – А другие государства? Чем же они так заняты?

– Никто пока еще даже не отозвал своих послов из Порты.

– Невероятно! – промолвил Роланд, застыв от изумления. – Как же можно равнодушно смотреть, когда другой народ борется за свою свободу?! Пресвятая Дева Мария, что делается на свете! От такого и камни возопят, а эти!..

При последних словах он стиснул в гневе серебряную чашу, которая погнулась у него в руках, как худая оловянная посудина, и вино фонтаном брызнуло к потолку. Затем он с грохотом поднялся из-за стола, подхватил свой щит и длинный меч и с мрачным видом пошагал прочь из зала, своды которого содрогнулись от его грозной поступи.

– Ой-ой-ой, какой гневливый наш каменный Роланд! Прямо порох! – пробормотала Роза после того, как за рыцарем с треском захлопнулась дверь, и смахнула с груди капли вина. – Совсем сдурел на старости лет, в поход он, видите ли, собрался! Да они как увидят такого верзилу, вмиг к Бранденбургским гренадерам определят и церемониться не станут – поставят крайним во фланг, и весь разговор!