Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 49 страниц)

Жених с нежностью посмотрел на перевязь.

– Вы этого не поймете. На самом деле эта перевязь больше всего подходит к свадебному наряду. Это первый подарок Марии. Она ткала ее тайком по ночам в каморке, узнав о предстоящей разлуке. В перевязь впрядены ее слезы, она часто подносила ее к губам. Эта волшебная перевязь была моим утешением, в дни несчастья я обращал к ней свой взор. Она была со мною в несчастье, так должна оставаться и в счастье.

– Ну, как хотите, надевайте ее во имя Бога. А теперь поскорее берет на голову, да накиньте плащ, а то в церкви уже зазвонили. Поторопитесь, не заставляйте невесту ждать!

Секретарь окинул жениха придирчивым взглядом знатока, поправил пряжку, распрямил складочку, приподнял перо на берете и остался доволен произведенным осмотром. Стройный высокий юноша с мужественными глазами показался ему достойным его милой кузины.

– Видит бог, – проговорил он одобрительно, – вы выглядите так, будто созданы для подобного торжества. Какое счастье, что вас не видит Берта, а то бы у нее вновь закружилась голова! Идемте же, идемте! Я горжусь тем, что буду вашим дружкой, даже учитывая то, что вернусь в Ульм на две недели позже.

Щеки Георга разгорелись, сердце отчаянно стучало, когда он покидал свои покои. Невероятная радость, вызванная ожиданием исполнения самого заветного желания, охватила все его существо, когда он в сопровождении Дитриха шел по галереям замка.

Дверь распахнулась, и перед ним предстала Мария во всей своей красе, окруженная дамами и барышнями, приглашенными герцогом, чтобы быть сегодня в ее сопровождении. Мария залилась румянцем, увидев жениха, и разглядывала его с таким чувством, будто черты любимого лица приобрели новое очарование. Потом она опустила глаза, встретясь с восторженным взглядом любимого. Что бы только не отдал Георг за то, дабы привлечь милую к своему сердцу и запечатлеть на ее губах утренний поцелуй любви, но строгий рыцарский закон в этот день воздвигал между ними огромную пропасть. Жениху не разрешалось прикоснуться к невесте, прежде чем священник не соединит их руки, а невеста не смела даже взглянуть на своего жениха. Почтительно и скромно, опустив глаза долу, сложив руки под грудью, должна она безмолвно стоять – так предписывал рыцарский обычай. Конечно, подобная поза кажется вынужденной и неловкой, но природа всегда берет верх в печали и радости, красота и очарование пробиваются даже сквозь неестественную манеру поведения. Так было и с Марией. Нежный румянец играл на ее щеках, в уголках губ скрывалась легкая улыбка, сквозь длинные ресницы проскальзывал, подобно солнечному лучу, сияющий взгляд голубых глаз – все это создавало образ застенчивой любви, которая раскрывает объятия любимому, нежно произносит его имя и взглядом обещает исполнение желаний.

Скромная поза Марии, скрывающая величие ее облика, придавала ей новое очарование, опущенный взор и сомкнутые губы таили признание в любви, как будто оно было произнесено открыто и громко. Восхищенный Георг не мог оторвать свой взор от невесты, явившейся перед ним в необычайно волнующем облике; сердце его заполнила гордость оттого, что он назовет это милое дитя своим.

В этот момент в покой вошел герцог, ведя под руку старого рыцаря Лихтенштайна. Быстрым взглядом он окинул пестрый дамский круг и, кажется, признал, что Мария здесь была самой красивой.

– Штурмфедер, – торжественно произнес герцог, – этот день тебя вознаградит за многое. Помнишь ли ты ночь, когда навестил меня в пещере и не узнал, кто перед тобою? Тогда музыкант Ханс провозгласил замечательный тост за красоту барышни Лихтенштайн, чтобы она расцветала для тебя. И вот она твоя, и что не менее прекрасно – твой тост, твое пожелание тоже осуществилось: мы вернулись в замок моих предков.

– Наслаждайтесь же долго этим счастьем, ваша светлость, как я буду наслаждаться счастьем с Марией. Однако в этот чудесный день я должен поблагодарить вас за милость, оказанную мне. Без вас отец бы…

– По заслугам и честь. Ты верно служил мне, когда нам пришлось вновь завоевывать страну, теперь мы воздаем тебе должное. Сегодня я представляю твоего отца, и ты должен позволить мне после церкви поцеловать твою прекрасную супругу в лоб.

Георг вспомнил ту ночь, когда герцог у ворот замка Лихтенштайн хотел подобным же образом себя утешить, и невольно рассмеялся, припомнив, с каким достоинством его любимая отвергла эту попытку.

– Непременно, господин герцог, и не только в лоб, но и в губы, вы давно это заслужили вашей заботой и хлопотами. Думаю, что и Мария не будет тому противиться, как тогда у ворот замка.

– Как?! – покраснел Ульрих. – Барышня тебе что-то рассказала?

– Ни словечком не обмолвилась, ваша светлость. Но я схоронился в нише у ворот и видел, что рыцарская дочка вам не уступила.

– Святой Хуберт! – рассмеялся герцог. – Как же ты ревнив, парень! Придется тебе привыкать, иначе жизнь будет сплошным мучением.

– Хорошо! Коли ваша светлость мне это советует, больше не буду ревновать.

Тон этих слов, содержащих легкую насмешливость, напомнил герцогу о том, что и он когда-то поддался чувству, которое привело его к кровавой мести. Однако герцог быстро подавил в себе воспоминания, он их не любил.

– Ну что ж, отлично! Настало время идти в церковь. Кто твои дружки? Кто поведет тебя к алтарю?

– Маркс Штумпф и ульмский секретарь, племянник рыцаря Лихтенштайна.

– Как? Галантный молодой человек, которого хотел обезглавить мой канцлер? Значит, слева от тебя будет воплощение элегантности, а справа – само мужество Швабии. Будь счастлив, юноша, но хочу тебе посоветовать – склоняйся больше направо, а не налево, и все будет у тебя в порядке, даже если останешься ревнивым, как турок. Смотри-смотри, твой правый дружка подходит. Видишь, как необычно выглядит в дамской комнате его плотная мощная фигура! И как же он вырядился! Выцветший зеленый плащ он надевал одиннадцать лет назад на нашу свадьбу с госпожой Сабиной.

– Мне некогда заниматься тряпками, – ответил мужественный рыцарь фон Швайнсберг, услышав последние слова герцога. – И с танцами у меня ничего не получается. Вы уж простите. Но зато я хочу вечером, во время турнира, скрестить с новобрачным копья.

– Ты желаешь из чистой вежливости и любезности сломать ему пару ребер, – рассмеялся герцог. – Вот это настоящий дружка! Нет, Георг, в таком случае я тебе советую держаться левой стороны. Ульмец не сделает тебе больно.

Двери распахнулись, и все увидели на просторной галерее стройные ряды герцогской челяди. К ним примыкала кучка юных пажей с горящими свечами в руках, за ними следовала компания прекрасных благородных дам, приглашенных к свадебному торжеству. Дамы были одеты в роскошные одежды, расшитые серебром и золотом, каждая с букетом в руке и лимоном.

Невесту вели Георг фон Хевен и Рейнхардт фон Геминген. Рыцари и дворяне присоединились к шествию, в центре которого шел Георг фон Штурмфедер, сопровождаемый справа Марксом Штумпфом, слева – Дитрихом Крафтом.

Душа Георга ликовала, глаза светились необыкновенной радостью, его поступь была поступью победителя. Он возвышался над толпой. Издалека были видны его длинные волосы и развевающиеся поверх берета перья. Люди с удовольствием рассматривали жениха. Мужчины хвалили его стройную мужественную фигуру, благородную осанку, девушки восторгались красивым лицом и прекрасными сияющими глазами. Свадебное шествие вышло из ворот замка и направилось к церкви, отделенной от него просторной площадью.

На площади стояли вплотную друг к другу молоденькие девушки и словоохотливые женщины. Они с интересом изучали наряды придворных дам, придирчиво осматривали прекрасную невесту и похваливали жениха.

Среди зрителей была и крепкая дородная крестьянка с дочерью. Толстуха без конца кланялась, к потехе горожан, удостоивших такого почтения только невесту и самого герцога. При этом женщина без остановки болтала со своей дочкой. Но прелестная девчушка, казалось, мало обращала внимания на речи матери, все ее внимание поглощала блестящая процессия нарядных дам, наконец ее светлые глаза устремились на приближавшуюся невесту. Чем ближе та подходила, тем ярче пылали девичьи щеки. Красный корсаж вздымался и опускался вместе со вздохами, а бьющееся сердце чуть не разрывало серебряную цепочку, стягивающую корсаж. Девушка впилась глазами в невесту и никак не отводила от нее взор. Красота невесты ее заворожила, по лицу девушки пробежала скорбная улыбка.

– Вот и она! – невольно вырвалось у нее, и девчушка тут же спрятала свое лицо за спиной матери, так как стоящие рядом зеваки с удивлением взглянули на деревенскую простушку.

– Да, это она, Бэрбель. Потрясающе красива! – прошептала грузная женщина и низко поклонилась. – Но ты смотри лучше на юнкера.

Девушка не нуждалась в совете матери, она давно уже высматривала жениха.

– Он идет! Идет! – прошептала соседка. – Вон тот, в белой одежде с голубым плащом, шагает впереди герцога.

Девушка бросила мимолетный взгляд на жениха и больше не могла на него смотреть. Ее лицо побледнело, она задрожала, на корсаж упала одинокая слеза. Когда же жених проходил мимо, девчушка подняла прелестную головку и послала ему взгляд, который выражал больше, чем восхищение или простое любопытство.

Когда свадебный кортеж вошел в церковь, зеваки очертя голову ринулись туда же. Площадь, только что заполненная пестрой бурливой толпой, мгновенно опустела. Пухлая крестьянка все еще смотрела вслед разряженным городским красавицам, разглядывая парчовые чепчики, расшитые золотом корсажи, красивые длинные юбки, изящные кофточки, при изготовлении которых у ворота и на груди, казалось, поэкономили на ткани, и душа ее затосковала по такой красоте и великолепию.

Когда же она наконец обернулась, то с испугом увидала, как ее милое дитя, спрятав личико в ладони, безутешно плачет. Мать никак не могла взять в толк, что же расстроило ее девочку, попыталась отнять ее руки от лица, но та продолжала горько плакать.

– Что случилось, Бэрбель? – спросила крестьянка с участием. – Почему ты плачешь? Ты его видела? Перестань! Это же некрасиво. Кто-нибудь увидит и спросит: отчего она плачет?

– Я не знаю, матушка, – прошептала девушка, пытаясь унять свои слезы. – Мне больно на сердце, не знаю почему.

– Перестань, перестань, да давай пойдем, а то мы опоздаем в церковь. Слышишь, как там красиво играют и поют. Пойдем, а то мы ничего не увидим.

И женщина потащила девчушку в церковь. Бэрбель закрыла глаза белым фартуком, чтобы городские модницы над нею не посмеялись, но глубокие вздохи, которые исторгала ее грудь, говорили о том, что она безуспешно пытается подавить свою боль.

Когда они подошли к дверям церкви, орган умолк, замолкло и пение, начиналось венчание прекрасной пары. Но напрасно старалась полная женщина протиснуться сквозь плотные ряды зрителей, стоящих в дверях, ее отодвигали с бранными словами.

– Пойдем, матушка, домой, – попросилась девчушка. – Мы люди бедные, и в церковь нас не пускают. Вернемся домой!

– Что? Церковь существует для всех, для богатых и бедных. Вы, господа, подвиньтесь немного. Нам же ничего не видно!

– Чего-чего? – оборвал ее мужчина с красно-коричневым лицом и длиннющей бородой. – Убирайтесь отсюда, мы больше никого не пропустим. Мы – уважаемые герцогские ландскнехты. Капитан нам приказал не пропускать больше ни единой души в церковь. Mordbleu! Прости меня, Господи, что ругаюсь в церкви, но я повторяю: уходите отсюда!

– Старуха пусть убирается, а девушка пускай остается. Иди, сокровище, ты все увидишь. Смотри, священник протягивает кольцо, а сейчас он берет жениха и невесту за руки. Подари мне, дорогая, поцелуй, и ты все увидишь! – Штаберль из Вены с этими словами схватил девушку за руку и хотел пропустить ее вперед, но та, зарыдав, вырвалась и убежала. Пухлая крестьянка, проклиная горожан, городскую церковь и ландскнехтов, последовала за нею.

Глава 7

Тот миг настал,

И ты моя навеки.

Моя – навеки!

Единственная…

Л. Уланд^[95]

Герцог Ульрих Вюртембергский любил пиры, обожал застолья, и когда в приятном обществе пускал чашу по кругу, то не сразу подавал знак к завершению пиршества. Во время свадьбы Марии Лихтенштайн он тоже не нарушил своих привычек.

Когда кончился в церкви священный обряд, свадебные гости прогуливались по аллеям и искусно переплетающимся дорожкам замкового парка, забавляясь ручными оленями и косулями либо медведями, расхаживавшими в одном из замковых рвов.

В двенадцать часов, приглашая к обеду, загремели трубы. В рыцарском зале были накрыты столы для гостей. Зал этот был красой Штутгарта, длинный, просторный, высокий. С одной стороны огромные окна, выходившие в парк, впускали свет, преломлявшийся сквозь разноцветные стекла. Своды и колонны скорее напоминали церковь, нежели место гулянья. С трех сторон зал замыкали галереи, украшенные дорогими коврами. Здесь обыкновенно располагались музыканты и зрители. Когда же в зале начинались рыцарские турниры, сюда поднимались дамы, удалившиеся от звона мечей, скрежета пик и свиста копий, а также смеха и крика участников турнира.

Сегодня же за богато покрытыми столами пестрым кругом разместились красивые дамы, веселые, изящные рыцари. На галереях бойко размахивали смычками скрипачи, раздували щеки рожечники, выбивали дробь барабанщики. Им вторил радостными криками народ, допущенный на внешние части галерей, отзываясь таким образом на веселые тосты господ.

Герцог сидел на верхнем конце зала, под балдахином. Сдвинув шляпу на затылок, он весело наблюдал за происходящим вокруг и то и дело прикладывался к кубку. По правую его руку сидела Мария. Теперь рыцарский обычай не предписывал ей опускать глаза и держаться от жениха в шести шагах. Веселье царило в ее глазах, лицо освещала радостная улыбка, которую она обращала к супругу, сидящему напротив, как будто стараясь удостовериться, что это не сон, она действительно изменила фамилию, которую носила восемнадцать лет, стала госпожой Штурмфедер. Мария улыбалась, глядя на него, осознавая, что после церкви он как бы оделил ее качественно новым чувством собственного достоинства.

«Он – глава, – улыбнулась она сама себе, – мой господин, мой любимый, мой хозяин!»

Мария заметила, что и Георг чувствовал некоторую приподнятость от своего нового положения. Молодые юнкеры оказывали ему всяческое почтение, старые рыцари выказывали дружелюбие и расположение, сам же он уже осознавал, что не одинок на свете, стал отцом семейства, основателем блестящего рыцарского рода, так как в старые добрые времена у дворянства были иные понятия: они высоко ценили семейную жизнь, свою жену, детей, оставляя обет безбрачия для монахов.

Неподалеку от герцога сидели рыцарь фон Лихтенштайн, Маркс Штумпф фон Швайнсберг и канцлер; секретарь Ульмского совета также находился невдалеке, он приобрел это почетное место в качестве дружки жениха.

Действие вина уже начало сказываться: глаза мужчин сияли, дамы разрумянились, когда герцог дал знак главному распорядителю. Кушанья вынесли и раздали в парке бедным; на столе появились прекрасные фрукты и роскошные пирожные, кувшины вновь наполнились лучшими сортами вин, дамам принесли маленькие серебряные кубки со сладким испанским вином. Они отговаривались, убеждая что не могут выпить и капли, однако прихлебывали и прихлебывали нежный нектар, пока не осушили кубки до дна.

Настал момент, когда, по обычаю того времени, новобрачным стали подносить подарки. Возобновилась музыка, и вдоль зала двинулось длинное блестящее шествие. Впереди шли придворные пажи, они несли золотые кувшины, медали и украшения из драгоценных камней – подарки герцога.

– Пусть эти кубки, когда вы будете пировать на свадьбах ваших детей, на крестинах ваших внуков, напоминают вам человека, которому вы оказывали любовь и верность, когда он был несчастен, и герцога, который в счастье был неизменно благосклонен и верен вам.

Георг поразился богатству подарков.

– Ваша светлость! Вы смущаете нас. Если вы будете так щедро награждать за любовь и верность, то их слишком легко станут продавать за награду.

– Я редко их видел в чистом виде, – ответил Ульрих, окинув мимолетным взглядом праздничный стол и пожимая руку молодого человека, – и еще реже, дружище Штурмфедер, после перенесенных испытаний, поэтому-то мы, по справедливости, и хотим наградить бескорыстную верность – чистым золотом, благородную любовь – драгоценными камнями. Может, ваша прекрасная супруга позабудет свои слезы! О, я знаю причину! Слезы вызвали воспоминания о нашем несчастье. Слезы прочь, прекрасная дама! Это дурной знак во время свадьбы. Теперь же, с разрешения вашего супруга, хочу получить старый должок. Вы понимаете какой?

Мария, покраснев, вопросительно посмотрела на Георга, как бы опасаясь вызвать у него недовольство. Георг понимал, что имел в виду герцог; сцена, которую он тайком наблюдал, еще жила в его памяти, потому и проговорил, прежде чем кивнуть Марии:

– Господин герцог, мы теперь одно целое, и если моя жена когда-то прежде наделала долгов, то я должен за них расплатиться.

– О, вы замечательный юноша, – рассмеялся герцог, – многие из присутствующих здесь барышень с удовольствием бы запечатлели подобный долг на ваших губах. Но какой мне от этого прок? Я удостоверю расплату печатью на алых губках вашей супруги.

С этими словами герцог встал и приблизился к Марии. Та, бледнея и краснея, с мольбой смотрела на Георга.

– Господин герцог, – прошептала она, опустив голову, – прошу вас, это всего лишь шутка!

Но Ульрих, не смутившись, все же сорвал свой долг с прекрасных губ невесты. Старый рыцарь Лихтенштайн мрачно наблюдал за этой сценой, переводя свой взор с герцога на дочку, потом на зятя. Вероятно, ему вспомнилась судьба Ульриха фон Хуттена. Канцлер Амброзиус Воланд злорадно сверкал зелеными глазками на молодого человека.

– Хи-хи-хи, – канцлер обратился к Георгу, – пью за ваше благополучие! Красивая жена – это своего рода прошение во всех невзгодах. Желаю счастья, дражайший! Хи-хи-хи! Когда такое происходит на глазах супруга, можно посчитать это невинной проделкой!

– Разумеется, господин канцлер, – с видимым спокойствием ответил Георг. – Тем более она невинна, что я сам присутствовал при том, когда моя жена пообещала его светлости эту награду. Господин герцог заверил ее, что будет просить отца взять меня в зятья и оговорил эту награду в день свадьбы.

Герцог с удивлением посмотрел на молодого человека, Мария вновь залилась краской, вспомнив ту сцену у ворот замка. Но никто из двух посвященных не возразил Георгу, не попрекнул его за ложь, так как они оба догадались, что он подслушал их разговор. Однако Ульрих не оставил без внимания слова Георга и, как только предоставилась возможность, шепотом спросил:

– Странный ты все-таки парень! Что бы ты сделал, если бы я ее тогда поцеловал?

– Я ведь не знал тогда, кто вы, – также шепотом ответил Георг. – Я бы убил вас на том же месте и повесил труп на ближайшем дубе.

Герцог закусил губу и с изумлением уставился на Георга, потом, помедлив, дружески пожал его руку и произнес:

– И был бы прав. А мы совершили бы грех. Однако посмотри, вновь несут подарки невесте.

Действительно, показались слуги рыцарей и дворян, приглашенных на свадьбу, они несли редкую по ценности и красоте домашнюю утварь, оружие, ткани.

В Штутгарте знали, что тот, ради кого затеяно это торжество, – любимец герцога, а потому явилась депутация и от горожан – почтенные, уважаемые люди, в черной одежде, с короткими мечами на боку, коротко обстриженными волосами и длинными бородами. Один нес кувшин из чеканного серебра, другой – большую кружку из того же металла, украшенную вставленными в нее медалями.

С почтительными поклонами депутаты приблизились сначала к герцогу, потом подошли к Георгу фон Штурмфедеру и, дружелюбно улыбаясь, отдали и ему почтительный поклон.

Несший кружку начал:

Привет вам, милые супруги.

Живите дружно много лет!

И будьте счастливы друг с другом,

Храните верности обет.

Свой дар принес вам нынче Штутгарт —

Напиток жизни и богов.

Налей, дружище, в кубок,

Чтоб выпить каждый смог!

Другой депутат налил из своего кувшина полную кружку и, пока первый пил, проговорил:

Вина того – целую бочку

Вы найдете прямо у дома.

Согрейте им душу и тело,

Оно придаст вам здоровья и сил.

Живите в согласье —

Так штутгартский люд попросил.

Между тем первый депутат выпил свою кружку и, снова ее наполнив, проговорил, поднося молодому человеку:

И лишь начавши пить вино,

В честь герцога свой кубок поднимите,

Затем Штурмфедера вниманьем одарите,

За Лихтенштайна выпейте до дна,

За деток их и замок – весь из камня,

Да не забудьте наших горожан —

Такой наказ нам ими дан.

Георг протянул обоим руки, похвалил подарок и поблагодарил за него, а Мария просила передать их женам и дочерям ее дружеский поклон. Герцог тоже обласкал депутацию своим милостивым и приветливым обращением. Депутаты положили серебряный кубок и кувшин в корзину с прочими подарками и степенными шагами оставили зал.

Но поднесение подарков на этом не закончилось. Едва штутгартские горожане вышли, как за дверью поднялся сильный шум. Слышались глухие голоса, ругательства, повелительные возгласы ландскнехтов, охранявших вход, между ними выделялись визгливые женские крики, из которых один голос, споривший горячее прочих, показался знакомым обществу, сидевшему на верхнем конце стола.

– Да ведь это Розель! – прошептал Лихтенштайн своему зятю. – Бог знает что она там затеяла!

Герцог послал пажа узнать, что означает этот шум, и получил такое разъяснение: несколько крестьянок хотели во что бы то ни стало проникнуть в зал, дабы поднести подарки новобрачным, но слуги ни за что не желают пропустить простонародье. Ульрих приказал тут же впустить их, ему понравились присказки горожан, он ожидал подобного развлечения и от крестьян. Слуги распахнули двери, и Георг, к своему немалому удивлению, увидел толстую жену хардтского музыканта с красавицей-дочкой, их сопровождала тетушка – госпожа Розель.

На пути к церкви он видел красивое личико девушки, которую еще не забыл, но священный обряд, переполнивший его душу новыми ощущениями и чувствами, вытеснил из головы мимолетную встречу. Теперь Георг объяснил обществу, кто были пришедшие женщины, и все с большим интересом глядели на дочь человека, верность которого отличалась редким постоянством, а помощь была неизменно действенной. Девушка была белокурой, похожей на отца открытостью лица, только его мужество и сила обратились в ней в дружелюбие и приветливость. Георг узнал знакомые черты, только ему показалось, что девушка застеснялась в присутствии столь важных господ и, кажется, в ее облике появилось что-то новое – печать страдания в уголках глаз и губ.

Жена музыканта знала приличия: она от самых дверей зала беспрерывно кланялась, пока не дошла до герцога. А на худых щеках госпожи Розель еще горел румянец гнева: Магдебуржец и Каспар Штаберль мало того что не пускали ее в зал, но еще и жестоко оскорбили, назвав сухою жердью.

Прежде чем она собралась по правилам приличия представить господам семью своего брата, толстая женщина уже схватила кончик герцогского плаща и прижала его к губам.

– Добрый вечер, господин герцог, – сказала она, глубоко приседая. – Как ваше здоровье с тех пор, как вы прибыли в Штутгарт? Мой муж велел вам кланяться. Но мы пришли не к вам, господин герцог, нет, нам нужен вон тот господин. У нас есть свадебный подарок для его жены. Да вот она сидит! Бэрбель, достань подарок из корзинки!

– Ах ты господи боже мой! – прервала госпожа Розель заторопившуюся невестку. – Покорнейше прошу прощения, ваша светлость, что привела сюда этих людей. Это жена и дочь Волынщика из Хардта. Ах ты господи боже мой! Не сердитесь, господин герцог, эта женщина пришла из добрых побуждений.

Герцог весело рассмеялся, ему пришлись по душе извинения госпожи Розель и речи ее невестки.

– А чем занят твой муж? – спросил он. – Скоро он нас навестит? И почему не пришел вместе с вами?

– На это у него свои причины, господин герцог, – заметила толстуха. – Во время войны он, вестимо, не станет сидеть дома, поскольку может понадобиться. А в мирное время он считает, что от знатных людей чем дальше, тем лучше.

Госпожа Розель готова была прийти в отчаяние от наивности своей невестки, она тянула ее за юбку, за длинную ленту в косе – ничего не помогало, жена музыканта, к большой забаве герцога и его гостей, продолжала в том же духе; бесконечный смех, вызываемый ее ответами, казалось, даже радовал крестьянку.

Между тем Бэрбель, теребя крышку корзинки, несколько раз осмеливалась поднять глаза и посмотреть на лицо, которое часто в пылу лихорадки склонялось к ней на грудь и находило у нее на руках успокоение, и увидеть глаза, свет которых навсегда останется в ее памяти, рот, к которому она тайком прикасалась губами, и тут же опускала свой взор, боясь встретиться с его взглядом.

– Посмотри, Мария, – услышала она знакомый голос, – эта прелестная девчушка ухаживала за мной, когда я лежал больной в доме ее отца, потом указала мне путь в замок Лихтенштайн.

Мария обернулась и нежно взяла девушку за руку, та задрожала, покрылась румянцем и, открыв корзинку, подала кусок прекрасного полотна и связку льняной пряжи, тонкой и нежной, как шелк. Она попыталась что-то сказать, но, так и не вымолвив ни слова, просто поцеловала руку молодой женщины. Горячая слеза скатилась на обручальное кольцо.

– Ай, Бэрбель, – вмешалась госпожа Розель, – не будь же такой застенчивой и боязливой! Уважаемая барышня, я хотела сказать уважаемая госпожа, простите ее неловкость: девчушка редко встречается с благородными господами. Смелость города берет, гласит народная пословица. Дома она веселая, как птичка.

– Благодарю тебя, Бэрбель, – сказала Мария. – Какое у тебя прекрасное полотно! Ты сама его выткала?

Девушка улыбнулась сквозь слезы и прошептала застенчивое «да», большего она в этот миг вымолвить не смогла.

Герцог освободил девушку от этой неловкости, чтобы втянуть в еще большую.

– И вправду, прелестное дитя имеет наш Ханс-музыкант! – воскликнул он и подозвал Бэрбель к себе. – Высокая, стройная, красивая! Вы только посмотрите, господин канцлер, как ей идет короткая юбочка и красный корсаж! Не правда ли? Вам не кажется, Амброзиус Воланд, что вы должны специальным указом ввести эту милую одежду для всех наших красавиц в Штутгарте?

Канцлер, выдавив из себя одну из своих мерзких улыбочек, оглядел покрасневшую девчушку с ног до головы и произнес:

– Можно подойти к этому еще радикальнее, например сэкономить и на рукавах. Представляете, ваша светлость, как тогда по всем законам логики будут укорочены женские наряды? И сколько окажется через несколько лет сбереженной ткани? Но кто знает, как воспримут нововведение наши красавицы? Хи-хи-хи, они ведь принадлежат к породе павлинов, которые неохотно смотрят на свои ноги.

– Ты прав, Амброзиус, – расхохотался герцог, – приятно разговаривать с образованным человеком! Но скажи же мне, дитя, есть ли у тебя дружок? Возлюбленный?

– Ай, что вы говорите, ваша светлость! – перебила его толстуха. – Как можно такое подумать о ребенке? Она честная девушка, господин герцог!

Но герцог, казалось, ее не слушал. Он с улыбкой смотрел на милое лицо девушки, которая, тихо вздыхая, теребила ленту в своей косе и изредка бросала на Георга Штурмфедера взгляды, полные любви, и тут же, покраснев, опускала глаза.

От герцога не ускользнули эти мимолетные взоры, он звонко рассмеялся, вызвав смех у окружающих мужчин.

– Вот так, молодая супруга, – Ульрих обратился к Марии, – теперь вы можете разделить чувство ревности с вашим супругом. Если бы вы видели то, что углядел я, то обо всем бы догадались.

Мария улыбнулась словам герцога и с участием посмотрела на юную девушку, понимая, как та страдает от мужских шуточек. Она тихонько посоветовала госпоже Розель увести своих родственниц. И это не ускользнуло от острого взгляда герцога. Его веселое настроение сменилось ощущением ревности. А Мария сняла со своей шеи роскошный, из золота и красных камней сработанный крестик и протянула его пораженной девушке.

– Благодарю тебя, Бэрбель. А это возьми на память обо мне. Кланяйся своему отцу да навещай нас почаще здесь и в Лихтенштайне. А может, ты пойдешь ко мне горничной? Тогда и тетушка твоя, госпожа Розель, будет с тобою рядом.

Девушка смешалась, казалось, она борется с собою. Утвердительное «да» готово было сорваться с ее губ, но благоразумие взяло верх.

– Благодарю вас, уважаемая госпожа, – Бэрбель поцеловала руку Марии, – храни вас Бог! Но я должна остаться дома, моя матушка уже в возрасте, ей нужна помощь. Будьте здоровы, живите счастливо с вашим супругом, он – добрый, хороший человек!

Девчушка еще раз наклонилась к руке Марии и удалилась со своею матерью и тетушкой.

– Послушай! – крикнул ей вслед герцог. – Когда ты признаешься матушке, что у тебя есть любимый, приведи его ко мне, я дам тебе приданое, милое дитя музыканта!

Время подошло к четырем часам. Герцог встал из-за стола. Это послужило знаком народу – удалиться с галерей, которые необходимо было застлать коврами и приготовить для дам. Столы внизу срочно убрали, а на их место принесли копья, мечи, щиты, шлемы – все принадлежности рыцарского турнира. В одну минуту огромный обеденный зал превратился в рыцарский манеж.

Как в наши дни дамы любят слушать ученые прения и политические дискуссии славных мужей, так в доброе старое время для женщин было большим удовольствием следить за кровавыми схватками рыцарей. Их прекрасные глаза светились мужеством и сочувствием храбрецам. Милые лица полыхали румянцем, когда любимого подстерегала опасность или его удары оказывались не столь ловкими, как у противника.

В этот вечер в Рыцарский зал ввели еще и лошадей. Мария с чувством гордости вручила своему возлюбленному второй приз: Георг дважды заставил фон Хевена покачнуться в седле.

Но лучше всех действовал на турнире храбрейший боец – Ульрих Вюртембергский, украшение рыцарства того времени. Ведь не даром же повествует о нем предание, что в день своей свадьбы он сбросил на землю восемь сильнейших рыцарей Швабии и Франконии.

После нескольких часов рыцарских состязаний гости направились в танцевальный зал. Начались танцы. Победители в состязаниях пользовались преимуществом – они шли в первых рядах танцующих.

Веселая музыка раздавалась до поздней ночи. Казалось, герцог свалил все заботы тревожного будущего на горб своего канцлера, который сидел в стороне, у окна, и с горькой улыбкой наблюдал за весельем, в котором сам не мог принимать участия.

На последний танец Ульрих хотел пригласить царицу торжества – Марию. Но напрасно он и Георг отыскивали ее по всему залу. Смеющиеся дамы сообщили, что шесть самых красивых и благородных барышень увели ее в новый дом, чтобы там оказать ей, как требовал обычай, услуги горничных.