Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 49 страниц)

– Да, сударь, пожалуй, в ваших словах есть доля правды, – согласился кучер. – Из-за таких рассказов случалось немало бед. Вот даже моя родная сестра лишилась жизни страшным образом, причем именно из-за одной такой истории!

– Невероятно! Из-за истории? – удивились слушатели.

– Да, именно из-за истории, – подтвердил кучер. – Дело в том, что в той деревне, где жил наш отец, тоже было принято среди женщин и девушек собираться зимними вечерами у кого-нибудь в доме и прясть. Частенько случалось, что и парни заглядывали к ним на огонек – придут и примутся развлекать их всякими байками. Однажды зашел разговор о привидениях и прочих необъяснимых явлениях, и кто-то из парней рассказал о старом лавочнике, который умер за десять лет до того, но все никак не мог упокоиться. Каждую ночь он якобы выбирался из своей могилы и медленным шагом, покашливая на ходу, как бывало прежде, отправлялся к себе в лавку и начинал там взвешивать сахар да кофе, приговаривая: «Три четверти фунта в полуночный час, уж завтра дадут нам три фунта зараз». Находились такие, кто утверждал, будто видел его своими собственными глазами, и наши деревенские бабы стали бояться. Сестра же моя, которой тогда было шестнадцать, решила показать, что она умнее других, и заявила: «А я не верю! Кто умер, тот умер!» Но прозвучало это, к сожалению, как-то не очень убедительно, потому что в действительности и она побаивалась. Тогда один из молодых людей сказал: «Ну, раз ты так считаешь, то он тебе не страшен – сходи-ка на кладбище, его могила в двух шагах от Кетхен, что недавно умерла. Сорви цветок с ее могилы и принеси нам – в доказательство того, что ты не боишься старого лавочника». Моей сестре стало неловко, ей не хотелось выставлять себя на посмешище, и потому она ответила: «Подумаешь, дело нехитрое! Какой же цветок вам принести?» – «А принеси нам белых роз, они ведь только там растут, ни у кого в деревне больше нет», – сказала одна из ее подружек. Сестра моя поднялась и пошла, мужчины похвалили ее за храбрость, а бабы только покачали головами и сказали: «Как бы чего не вышло!» И вот сестра добежала до кладбища при церкви, ярко светила полная луна, часы пробили полночь, сестра толкнула калитку, и ей стало не по себе. С бьющимся сердцем, колотившимся все сильнее и сильнее, она перескочила через несколько знакомых могилок, мечтая скорее добраться до белых роз, что росли у Кетхен, совсем рядом с могилой старого лавочника, беспокойный дух которого поднимал его по ночам из гроба. Добравшись наконец до цели, она, дрожа всем телом, опустилась на колени, чтобы нарвать цветов, но тут ей вдруг почудилось, будто она слышит шорох. Она огляделась и увидела, как совсем рядом, из соседней могилы, полетели комья земли, а вслед за тем перед нею воздвиглась какая-то фигура. То оказался бледный старик с белым колпаком на голове. Сестра испугалась, протерла глаза, чтобы убедиться – не пригрезилось ли ей все это, и тут услышала гнусавый голос из могильной ямы: «Добрый вечер, барышня! Поздненько вы, однако, вышли на прогулку!» Смертельный ужас охватил ее, и она бросилась, не разбирая дороги, назад, а добежав, рассказала на последнем издыхании все, что видела, и тут же лишилась чувств, так что ее пришлось на руках отнести домой. На другой день выяснилось, что она просто повстречалась с могильщиком, который там как раз работал и решил поболтать с моей бедной сестрой. Но от этого никому легче не стало. Потому что сестра моя впала в горячку и через три дня умерла, так и не узнав, что в действительности случилось. А венок на могилу ей сплели из тех самых цветов, которые она сама же и нарвала.

Кучер замолчал, слезы выступили у него на глазах, присутствовавшие с сочувствием смотрели на него.

– Бедная девочка! Умереть из-за таких суеверных предрассудков! – вздохнул подмастерье ювелира. – А я вот тоже вспомнил одно предание, которое хотел бы вам рассказать и которое, к сожалению, кончается так же печально.

Стинфольская пещера

(Шотландская легенда)

^{Перевод М. Кореневой}

Много лет тому назад на одном скалистом острове в Шотландии жили в счастливом согласии два рыбака. Оба неженатые, оба одинокие, без родственников, они вели общее хозяйство и кормились вместе, хотя обязанности у них были разные. Будучи примерно одного возраста, по внешности и характеру, однако, они так же мало походили друг на друга, как орел и тюлень.

Каспар Штрумпф был невысокого роста, тучный, с широким, круглым как луна лицом и добродушными смеющимися глазами, в которых не увидишь ни злобы, ни тревог. Мало того, что он был толстяком, он отличался к тому же леностью и неповоротливостью, вот почему он занимался в основном домашними работами – готовил, плел сети, чтобы ловить рыбу, – для себя и на продажу, иногда обрабатывал небольшое поле, которое имелось при хозяйстве. Его товарищ был полной противоположностью ему: высокий, худощавый, с ястребиным носом, колючими глазами, он был известен среди обитателей здешних островов как самый неутомимый и удачливый рыбак, как самый бесстрашный скалолаз – охотник за местными птицами с их ценным пухом, как самый усердный работник в поле и вместе с тем как самый прижимистый торговец на рынке в Кирхуэлле. Но поскольку товар он предлагал отменного качества и торговал без обмана, то люди охотно покупали у него, благодаря чему Вильм Ястреб, как называли его в народе, и Каспар Штрумпф, с которым предприимчивый рыбак, несмотря на скупость, охотно делился всем заработанным с таким трудом, могли не только уже сейчас позволить себе хорошее питание, но и надеялись в обозримом будущем достичь определенного благосостояния. Однако стать просто состоятельным человеком Вильму Ястребу казалось мало, он хотел стать богатым, очень богатым. При этом он понимал, что простым усердным трудом быстро богатства не наживешь, и потому он вбил себе в голову, что помочь в этом деле может только какой-то необычный счастливый случай. Эта мысль целиком и полностью завладела его возбужденным сознанием и захватила его настолько, что он в разговорах с Каспаром Штрумпфом рассуждал об этом так, будто уже поймал свою удачу, а тот, свято веря в каждое слово товарища, поделился этим с соседями, и в результате скоро уже распространился слух, будто Вильм Ястреб либо за деньги уже продал душу дьяволу, либо, по крайней мере, получил такое предложения от князя тьмы.

Поначалу Вильм Ястреб только смеялся над этими пересудами, но постепенно и сам уверовал в то, что рано или поздно какой-нибудь дух подскажет ему, где найти сокровище, и потому уже больше не пытался ни с кем спорить, если кто-нибудь из соседей заводил с ним на эту тему разговоры. Он продолжал заниматься своими делами, но уже не с таким рвением, как прежде, и тратил много времени впустую, употребляя его не на рыбную ловлю или другие полезные занятия, а на то, чтобы без особого успеха искать того самого счастливого случая, благодаря которому он в одночасье сделался бы богатым. И вот однажды, когда он стоял на пустынном берегу и, лелея в сердце смутную надежду, вглядывался в движение волнующейся морской пучины, как будто сулящей ему невиданное счастье, к его ногам выкатилась огромная волна, принесшая с собою тину вперемешку с галькой, и среди этой грязи он увидел, на свою беду, какой-то желтый шарик – как оказалось, золотой.

Вильм стоял как завороженный. Значит, все его надежды не были пустыми мечтаниями, море принесло ему в дар золото – прекрасное, чистое золото, возможно, это был когда-то тяжелый слиток, который некогда упал на дно морское и стал добычей волн, обтесавших его со всех сторон, так что со временем он уменьшился до размеров ружейной пули. Перед внутренним взором Вильма предстала ясная картина: здесь, у этих берегов, когда-то потерпел крушение богатый корабль, и теперь именно ему, Вильму, назначено судьбою извлечь из недр морских погибшие сокровища. Отныне его помыслы были заняты только одним: тщательно скрывая ото всех свою находку, даже от своего товарища, дабы никто не выведал его тайны, он, оставив все дела, дни и ночи напролет проводил на этом берегу, но не для того, чтобы забрасывать сеть и ловить рыбу, а для того, чтобы при помощи особого черпака, специально изготовленного для этой цели, попытаться достать со дна золото. Как он ни старался, никаких сокровищ он не обрел – обрел лишь нищету, потому что сам он теперь ничего не зарабатывал, а Каспар был слишком нерасторопен, чтобы прокормить их двоих. Так, в погоне за богатством, он растерял не только то золото, которое нашел, но и все общее состояние двух холостяков. Штрумпф, который до тех пор молча принимал все, что зарабатывал трудяга Вильм, обеспечивавший обоих пропитанием, теперь так же молча и безропотно мирился с тем, что товарищ его занимался никчемным делом, из-за чего им не хватало самого необходимого. Но именно эта покорная смиренность друга только способствовала тому, что Вильм с еще большим упорством продолжал свои неустанные поиски. И было еще одно обстоятельство, которое побуждало его не останавливаться: каждый раз, когда он ложился спать и сон смежал ему веки, ему чудилось, будто кто-то шепчет ему на ухо какое-то слово, довольно ясно и отчетливо, и вроде всегда одно и то же, но только что за слово, он никак потом вспомнить не мог. У Вильма не было полной уверенности, что это явление, при всей таинственности, имеет отношение к его нынешним занятиям, но в том состоянии духа, в котором он пребывал, любое необъяснимое явление казалось ему знамением; вот и это загадочное нашептывание только укрепило его веру в то, что его ждет великое счастье, а счастье заключалось для него только в груде золота.

Однажды, когда он был на берегу, возле того самого места, где он нашел золотой шарик, поднялась буря, да такая сильная, что ему пришлось искать убежища в одной из близлежащих пещер. Эта пещера, которую местные жители называют Стинфольской, представляет собой длинный подземный ход, заканчивающийся двумя проемами, обращенными к морю, благодаря чему вода беспрепятственно может проникать сюда, когда бушующие волны разбиваются о скалы и бурные потоки, шумя и пенясь, устремляются под каменные своды. Попасть в ту пещеру можно было лишь через расселину, что находилась сверху, но пользовались этим лазом разве что отчаянные мальчишки, потому что все остальные старались держаться подальше от этого места, которое не только само по себе считалось опасным, но еще и отпугивало своей дурной славой, ибо говорили, что тут нечисто. С большим трудом Вильм Ястреб протиснулся в расселину, устроился на крошечной площадке под скальным выступом, на глубине примерно двенадцати футов от поверхности земли, и, глядя на волны, разливающиеся у него под ногами, под неистовый рев ветра над головой, предался своим привычным мыслям о затонувшем корабле, напряженно думая о том, что же это за корабль мог быть, – ведь кого он только ни спрашивал, никто, даже старейшие обитатели здешних островов, слыхом не слыхивали ни о каком корабле, который потерпел бы тут крушение. Как долго он так просидел, он и сам не знал, но только, когда он очнулся от дум, оказалось, что буря уже стихла, и он собрался было лезть наверх, как вдруг отчетливо услышал из недр пещеры слово «Кармилхан». В страхе он подхватился и глянул вниз, в зияющую пропасть.

– Боже ты мой! – воскликнул он. – Это же то самое слово, которое преследует меня по ночам! Но, силы небесные, что оно означает?

– Кармилхан! – тихим вздохом опять донеслось из пещеры, когда Вильм уже почти выбрался из расселины. Тут он не выдержал и словно испуганная лань помчался со всех ног домой.

Надо сказать, что, вообще-то, Вильм был не робкого десятка и к тому же слишком жаден до денег, чтобы из-за какой-то сомнительной опасности потерять голову и отказаться от своего рискованного дела. Однажды, когда он поздней ночью, при свете луны, устроившись как раз против Стинфольской пещеры, забрасывал черпак на длинной веревке в воду в надежде найти сокровища, черпак за что-то зацепился. Вильм потянул что было силы, но груз не сдвинулся с места. Тем временем поднялся ветер, небо затянулось тучами, лодку стало бросать из стороны в сторону, и она в любой момент могла перевернуться, однако Вильм не обращал на это внимания: он все тянул, тянул, пока вдруг не почувствовал, что веревка уже не так натянута, хотя ничего тяжелого в черпак явно не попалось, вот почему он решил, что веревка просто оборвалась. Луна уже почти совсем ушла за тучи, как вдруг из-под воды показалось что-то круглое и плотное, и тут же раздалось преследовавшее Вильма слово «Кармилхан»! Вильм потянулся, чтобы стремительным движением вытащить находку из воды, но не успел он наклониться, как темная масса ушла прямо из-под рук, бесследно исчезнув во тьме ночной, и в то же мгновение поднялся дикий ветер, заставивший его спешно укрыться под уступами прибрежных скал. Тут он заснул в изнеможении от усталости, но и во сне ему не было покоя, ибо его терзала необузданная фантазия, заставляя испытывать те же муки, какие он испытывал днем, когда трудился, не щадя себя, одержимый мыслью о богатстве. Под утро буря стихла, и, когда Вильм очнулся, первые лучи восходящего солнца золотили морскую гладь. Он уже собрался было приняться за свою обычную работу, как вдруг заметил в дали морской какую-то движущуюся точку. Скоро он уже смог разглядеть очертания лодки и находившегося в ней человека. Больше всего Вильм поразился тому, что судно будто движется само собой, ибо не видно было ни парусов, ни весел, при этом оно было развернуто носом к берегу, хотя сидевший в лодке человек, похоже, к рулю не прикасался, если, конечно, там вообще был руль. Лодка все приближалась и приближалась, пока наконец не остановилась возле лодки Вильма. Человек из странной лодки оказался маленьким, сморщенным старикашкой в желтой холщовой хламиде и с красным островерхим ночным колпаком на голове, глаза у незнакомца были закрыты, и сам он совершенно не двигался, напоминая высохшую мумию. Напрасно Вильм пытался докричаться до старика и как-то растормошить его; так и не добившись ничего, он уже решил взять лодку на абордаж и отбуксировать ее к берегу, как вдруг старик открыл глаза и зашевелился, но в этих движениях было что-то такое, от чего даже Вильяма, бесстрашного рыбака, обуял ужас.

– Где я? – глубоко вздохнув, спросил человек по-голландски.

Вильм, которому доводилось встречаться с голландскими рыбаками, частенько заходившими сюда на лов сельди, немного знал этот язык и потому сумел объяснить старику, как называется остров, к которому тот пристал, а потом спросил, кто он такой и что привело его сюда.

– Я приехал за Кармилханом.

– Кармилхан?! Боже милостивый! Скажи, а что это такое? – разволновался жадный рыбак.

– Я не отвечаю на вопросы, заданные подобным образом! – проговорил человек, явно чего-то испугавшись.

– Прошу тебя, скажи – что такое Кармилхан? – повторил свой вопрос Вильм.

– Сейчас – ничто, но когда-то это был прекрасный большой корабль, нагруженный несметными богатствами, каких не перевозил ни один корабль на свете.

– Он потерпел крушение? Где? И когда? – продолжал допытываться рыбак.

– Это случилось сто лет тому назад, но где – я точно и сам не знаю и потому хочу отыскать это место, чтобы поднять все золото со дна. Поможешь мне – получишь свою долю.

– Готов помочь тебе всем сердцем и душой! Только скажи, что нужно делать! – тут же согласился Вильм.

– В первую очередь тут нужна храбрость, чтобы справиться с этим делом. А сделать ты должен вот что: ночью, около полуночи, пойдешь в какое-нибудь пустынное место подальше, возьмешь с собой корову, забьешь ее там, сдерешь с нее шкуру, и пусть кто-нибудь завернет тебя в нее, положит на землю и оставит одного, не пройдет и часа, как ты узнаешь, где сокрыты сокровища «Кармилхана».

– Но ведь именно так сын старого Энгроля погубил свое тело и душу! – закричал в ужасе Вильм. – Ты злой дух! Отправляйся назад к себе в ад! Не желаю иметь с тобой никаких дел!

С этими словами он отчаянно погреб прочь.

Старикашка заскрежетал зубами и разразился бранью вслед удаляющемуся рыбаку, но тот уже ничего не слышал, потому что так налегал на весла, что скоро уже и вовсе исчез из виду, скрывшись в бухте за нависавшей скалой. Эта встреча со злым духом, который явно хотел обратить себе на пользу жадность рыбака и заманить его в западню, посулив богатства, нисколько того не отрезвила, но, наоборот, еще больше распалила: он решил, что сведения, полученные от старикашки, сами по себе достаточно ценные, чтобы и дальше вести упорные поиски, не связываясь с лукавым. Вот почему он продолжил свои ежедневные занятия, обшаривая в поисках золота морское дно возле пустынного берега, и в результате совершенно забросил все прочие дела: он больше не выходил, как прежде, в море за богатым уловом, отставил всякую работу, какой еще недавно дарил все свое усердие, и день ото дня все глубже погружался вместе со своим товарищем в нужду, так что в конце концов им уже почти не на что было жить. И хотя этот упадок в хозяйстве целиком и полностью лежал на совести упрямца Вильма, отдавшегося пагубной страсти, из-за чего все заботы о пропитании легли теперь на плечи Каспара Штрумпфа, тот ни словом не попрекнул своего друга и проявлял по отношению к нему все ту же покорность, ту же веру в его умственное превосходство, как в те времена, когда Вильму Ястребу во всем, что бы он ни затевал, всегда сопутствовала удача. Эта перемена в укладе жизни заставляла Вильма страдать еще больше, но оттого он с еще большим упорством продолжал искать золото, ибо надеялся, что таким образом сумеет рано или поздно вознаградить друга за пережитые лишения. А дьявольское нашептывание между тем не прекращалось – по ночам он по-прежнему слышал сквозь сон слово «Кармилхан». Кончилось все тем, что от нищеты, обманутых ожиданий и собственной жадности Вильм Ястреб дошел уже до какого-то безумного состояния и в самом деле решил последовать указаниям старикашки, хотя ему было известно старинное предание, и он прекрасно понимал, что отдает себя тем самым во власть сил тьмы.

Напрасно Каспар пытался его отговорить: как он ни умолял товарища отказаться от этого отчаянного шага, тот только еще больше утверждался в своем намерении, и в результате слабовольный добряк согласился быть ему провожатым и обещался помочь осуществить задуманный план. С болью в сердце они обмотали веревкой рога любимой коровы – последнее, что у них еще оставалось в хозяйстве, они вырастили ее с теленка и до последнего терпели, не продавали никому, потому что им тяжело было отдавать ее в чужие руки. Но злой дух, овладевший Вильмом, задушил в нем все лучшие чувства, а Каспар не умел перечить товарищу. Стоял сентябрь, и шотландские ночи уже стали по-зимнему длинными. Ночные облака тяжело перекатывались по небу, подгоняемые суровым ветром, наползали друг на друга, громоздясь, как айсберги в Мальстрёме. Глубокие тени залегли в расселинах, расползлись по торфяным болотам, и мутные русла рек зловеще чернели страшными адскими безднами. Вильм шел впереди, Каспар – за ним, в ужасе от своей собственной храбрости, и все поглядывал со слезами на глазах на горемычную скотинку, которая доверчиво шагала рядом, не ведая, что ее ожидает, навстречу своей смерти, которую ей суждено было принять от тех же рук, что до сих пор кормили ее. С трудом они добрались до узкой болотистой долины, поросшей кое-где мхом и вереском, усеянной большими валунами и зажатой между скалистыми горными хребтами, уходившими куда-то в серую туманную даль, – редко сюда ступала нога человека. Осторожно шагая по зыбкой трясине, они приблизились к большому камню посередине болота, вспугнув пристроившегося тут орла, который с громким клекотом взмыл ввысь. Несчастная корова утробно замычала, словно почуяла жуть, исходившую от этого места, на нее накатило предчувствие надвигающейся беды. Каспар отвернулся, чтобы утереть нахлынувшие слезы. Он посмотрел вниз, в расселину, через которую они сюда поднялись и откуда теперь доносился далекий шум прибоя, взглянул наверх, на макушки гор, упиравшихся в угольно-черные тучи, из недр которых по временам исходило глухое клокотанье. Когда он снова повернулся к Вильму, тот уже привязал бедную корову к камню и стоял с занесенным топором, собираясь порешить ни в чем не повинное животное.

Каспар хотя и согласился исполнить волю своего друга, но тут уже не выдержал. Он упал перед ним на колени и воздел руки к небу.

– Бога ради, Вильм! – вскричал он с отчаянием в голосе. – Пощади себя, пощади корову! Пощади себя и меня! Пощади свою душу, свою жизнь! А если тебе понадобилось искушать Бога, то погоди до завтра и принеси в жертву какое-нибудь другое животное вместо нашей коровы!

– Ты что, совсем сбрендил?! – завопил Вильм в ответ как безумный, продолжая крепко сжимать топор в руках. – Хочешь, чтобы я пощадил корову, а сами мы с голоду сдохли?

– Голод тебе не грозит, – твердо сказал Каспар. – Пока у меня есть руки, с голоду ты не умрешь. Я буду денно и нощно работать ради тебя. Но только не губи свою душу и не убивай бедную скотину!

– Тогда возьми топор и раскрои мне череп! – рявкнул Вильм, и в его голосе слышалось отчаяние. – Я с места не сдвинусь, пока не получу того, что мне нужно! Разве ты можешь своими руками поднять для меня сокровища «Кармилхана» со дна морского? Разве ты можешь своими руками заработать столько, чтобы мы не бедствовали? Единственное, что ты можешь сделать своими собственными руками, так это положить конец моим страданиям! Давай! Я готов принести себя в жертву!

– Вильм! Убей корову, убей меня! Мне ничего не жаль! Мне жаль только твою бессмертную душу! Ведь камень этот – пиктский^[7] алтарь, и жертва, которую ты собрался принести, предназначается силам тьмы.

– Знать ничего не знаю! – заявил Вильм с диким смехом, как человек, не желающий знать ничего о том, что может помешать ему осуществить задуманное. – Каспар, ты сам сумасшедший и меня решил свести с ума! На, держи! – крикнул он и бросил топор, а сам схватил нож, лежавший на камне, и как будто собрался вонзить его себе в грудь. – Получай свою корову, раз она тебе дороже, чем я!

В мгновенье ока Каспар очутился возле друга, выхватил у него из рук нож, поднял топор с земли, замахнулся и обрушил его с такою силой на голову любимой коровы, что та, даже не вздрогнув, замертво рухнула к ногам своего хозяина.

Не успел Каспар произвести эту скорую расправу, как тут же сверкнула молния и грянул гром. Вильм Ястреб смотрел на друга, как взрослый смотрит на ребенка, отважившегося сделать дело, на которое сам взрослый не мог решиться. Ни гром, ни удивление остолбеневшего товарища не произвели, однако, на Каспара Штрумпфа никакого впечатления: без лишних слов он молча принялся сдирать шкуру с коровы. Придя в себя, Вильм решил все же помочь товарищу, но по всему было видно, что он испытывает непреодолимое отвращение, сравнимое по остроте только с непреодолимым желанием принести поскорее животное в жертву, как он мечтал, придя сюда. Тем временем началась гроза, оглушительный гром рокотал среди скал, страшные молнии, извиваясь, падали вниз, будто целясь в их камень посреди трясины, полыхали по всему ущелью, озаряя болото, а ветер, еще не успевший домчаться до этих вершин, неистовствовал в долине и на берегу, дико воя на всю округу. Когда наконец шкура была содрана, оба рыбака успели промокнуть до нитки. Они разложили шкуру на земле. Каспар завернул в нее друга, как тот велел, и крепко связал. Только после этого он прервал молчание и, с жалостью глядя на своего потерявшего всякий разум товарища, дрожащим голосом спросил:

– Чем могу тебе еще быть полезным, Вильм?

– Ничем, – ответил Вильм. – Прощай!

– Прощай! – отозвался Каспар. – Да хранит тебя Бог и простит тебя, как и я прощаю.

Это были последние слова, которые услышал Вильм от своего товарища – в следующий миг тот исчез в сгустившейся тьме, и в ту же секунду грянула буря, страшней которой Вильм не видел и не слышал за всю жизнь. Сначала ударила молния, да такая яркая, что озарила не только близлежащие горы и скалы, но и долину внизу, и бурлящее море, и каменистые островки, разбросанные по всей бухте. Вильму почудилось, будто там, среди каменных островков, он ясно видит большой чужеземный корабль без мачт, который тут же растворился во мгле. И снова загрохотал гром, еще более оглушительный, чем прежде. Огромные камни покатились лавиной с гор, грозя раздавить Вильма. Хлынул дождь, и вся узкая долина в одночасье оказалась затопленной, вода все поднималась и поднималась и уже доходила Вильму до плеч – хорошо еще, что Каспар уложил его головою повыше, иначе бы он давно захлебнулся. Вода продолжала прибывать, но чем больше усилий прилагал Вильм, чтобы высвободиться из пут, тем крепче стягивалась его пелена. Каспар был далеко. Взывать о помощи к Богу он не решался и с содроганием ужаса думал о том, что ему придется молить о спасении те силы, во власти которых он теперь оказался.

Вода уже заливалась ему в уши, он чувствовал ее губами.

– Боже мой, я погиб! – закричал он, видя, что поток сейчас накроет его с головой.

И в тот же миг он уловил загадочные звуки, напоминавшие шум водопада, который был как будто совсем рядом, – вода вдруг отступила, и бурный поток, пробивший себе дорогу меж камней, пронесся стороной, дождь ослабел, небо чуть просветлело, и Вильм опять приободрился, сочтя, что для него забрезжил луч надежды. Он чувствовал себя совершенно обессилевшим, как после смертельной схватки, и ни о чем так не мечтал, как освободиться из плена, хотя мысль о том, что он еще не достиг заветной цели, снова пробудила в его алчной душе черные страсти, едва только он осознал, что его жизни ничего больше не угрожает. Вот почему он решил смириться со своим положением ради исполнения мечты и просто лежать и ждать, но холод и усталость сделали свое дело – скоро он уже провалился в глубокий сон.

Так проспал он часа два, когда холодный ветер, коснувшийся его лица, и неведомый шум, похожий на шуршание набегающих волн, заставили его очнуться от блаженного забытья. Небо опять затянулось, и снова ударила молния, подобная той, что предшествовала давешней буре, она озарила всю округу, и снова ему почудилось, будто там, у самой Стинфольской пещеры, он видит чужеземный корабль – он еле держался на гребне взметнувшей его гигантской волны, готовой вот-вот низвергнуть его в пучину. При свете молний, бивших одна за другой и ярко освещавших море, Вильм вглядывался в очертания призрачного парусника, но в этот миг невесть откуда налетел водяной смерч, поднял его недвижимое тело и бросил с такою силой на скалы, что Вильм потерял сознание. Когда он пришел в себя, буря улеглась и небо прояснилось, хотя кое-где еще продолжали полыхать зарницы. Вильм лежал у подножья какой-то горы и чувствовал себя настолько разбитым, что не мог пошевелиться. Он слышал мерный шум прибоя, сквозь который пробивались звуки торжественной музыки наподобие церковного песнопения. Эти звуки поначалу были очень слабыми, и Вильм подумал, что, верно, обманулся, но мелодия возникала снова и снова и звучала всякий раз все отчетливее, становилась все ближе, так что Вильм под конец как будто уловил в ней что-то знакомое – ему показалось, что эта мелодия напоминает тот псалом, который он прошлым летом слышал на борту голландского корабля, пришедшего сюда на лов сельди.

Вскоре он даже различил голоса и будто даже отдельные слова того распева. Голоса доносились со стороны долины, и когда Вильм, исхитрившись подобраться к близлежащему камню, слегка приподнялся и положил на него голову, он и впрямь увидел какую-то процессию, которая с песнями приближалась к нему. Горе и страх застыли на лицах этих людей, а с одежды их потоками стекала вода. И вот процессия подошла вплотную, и пение смолкло. В голове колонны были музыканты, за ними шли моряки, а замыкал все шествие высокий мужчина плотного телосложения, с совершенно прямой спиной, в старинной, расшитой золотом одежде, с мечом на боку и с длинной, толстой, украшенной золотым набалдашником тростью в руках. Рядом с ним бежал негритенок, который время от времени подавал своему господину красивую трубку, тот неспешно и важно затягивался несколько раз и шагал дальше. Подойдя к Вильму, высокий человек стал перед ним приосанившись, а по обе стороны от него расположились другие мужчины, не в таких нарядных одеждах, но все с трубками в руках, хотя трубки у них были попроще, чем та, которую нес слуга-негритенок. За ними разместились все остальные участники процессии, среди которых было немало женщин, некоторые – с младенцами на руках или с детьми постарше, державшимися за материнский подол, и все они были в дорогих платьях, имевших, однако, чужеземный вид. Последней подтянулась целая команда голландских моряков – у всех полный рот табаку и в зубах короткие коричневые трубочки, которыми они пыхтели в мрачном безмолвии.

Рыбак в ужасе смотрел на странное собрание, но ожидание того, что за этим последует, не дало ему совсем упасть духом. Долго стояли они так, глядя на Вильма, и дым от их трубок поднимался вверх густым облаком, сквозь которое проглядывали звезды. Постепенно они сомкнулись в кольцо вокруг лежащего Вильма, и это кольцо сжималось все больше и больше, а дым от трубок становился все гуще и гуще. Вильм Ястреб был отчаянным смельчаком, он был готов к самому необычному повороту, но, когда он увидел, что эти непонятные люди всей толпой двигаются на него, будто хотят придавить его своей массой, он потерял всякое самообладание, холодный пот выступил у него на лбу, и у него было такое чувство, что он сейчас умрет от страха. Но можно себе представить, какой ужас он испытал, когда оторвал взгляд от толпы и вдруг увидел рядом с собой, у самой головы, того самого важного человека, который сидел на корточках, все так же прямо держа спину, как при своем появлении, только теперь у него во рту была еще и трубка, как будто он хотел подразнить собравшихся. Охваченный смертельным страхом, Вильм закричал, обращаясь к этому человеку, который тут явно был главным:

– Во имя того, кому вы служите, скажите – кто вы? И чего вам от меня надобно?

Человек сделал три затяжки, еще более неспешно и важно, чем прежде, передал затем свою трубку слуге и сказал с пугающим бесстрастием:

– Я – Альдрет Франц ван дер Свельдер, капитан корабля «Кармилхан» из Амстердама, который на пути домой из Ботавии затонул у этих скал со всем экипажем и пассажирами. Вот мои офицеры, вот мои пассажиры, а там мои славные матросы, – все они погибли вместе со мной. Зачем ты вызвал нас со дна морского, где мы нашли себе пристанище? Зачем нарушил наш покой?