Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц)

В этом зале было великое множество разных специально выращенных растений: деревья – пальмы, бамбук, молоденькие кедры – и разные цветы, которые встречаются только на Востоке. Полы все были устланы персидскими коврами, по кругу, возле стен разложены чудесные подушки, и никаких франкских столов и стульев. Ученый старик усаживался на подушку, и вид он имел при этом совсем не такой, как обычно: на голове у него была намотана тонкая турецкая шаль, заменявшая тюрбан, седая искусственная борода, державшаяся не тесемках, спускалась до пояса и выглядела как настоящая, какая подобает всякой уважаемой персоне. При этом облачен он был в мантию, переделанную из парчового халата, и широченные турецкие шаровары, которые дополнялись желтыми туфлями. Ко всему прочему, он прицеплял в такие дни турецкую саблю, а за кушак засовывал украшенный фальшивыми бриллиантами ятаган, хотя, вообще-то, был человеком вполне миролюбивым. Сидя тут, он имел обыкновение курить трубку с длиннющим чубуком, а вокруг него сновали слуги, тоже облаченные в персидские одежды, и у доброй половины из них лицо и руки были вымазаны черной краской.

Поначалу Альмансору все это казалось каким-то диковинным, но позже он понял, что эти часы, проведенные у старика, и мысли, которыми он тут проникался, приносят ему заметную пользу. Если у лекаря ему было запрещено произносить хотя бы одно египетское слово, то здесь, наоборот, под запретом была франкская речь. Приходя к старику, Альмансор должен был приветствовать его пожеланием мира дому сему, на что хозяин с великой торжественностью отвечал подобающими словами. Затем учитель знаком приглашал ученика занять место рядом с собой и заводил разговор на разных языках – на арабском, коптском и прочих, называя это настоящей восточной беседой. Подле него всегда стоял слуга, исполнявший в такие дни роль раба, в руках он неизменно держал большую книгу, книга та была словарем, и когда старику не хватало слов, он подзывал раба, быстро справлялся в словаре и снова продолжал беседу.

Рабы подносили им шербет в турецких сосудах и прочие угощения, и если Альмансор хотел особо угодить старику, то достаточно было сказать, что у него тут все заведено, как на Востоке, чтобы тот почувствовал себя совершенно счастливым. Альмансор умел прекрасно читать по-персидски, и это было для старика находкой. У него имелось множество персидских рукописей, по его просьбе Альмансор читал ему из них отрывки, а старик повторял за ним и таким образом запоминал, как что правильно произносить.

Для бедного Альмансора такие дни были в радость, потому что старик-учитель никогда не отпускал его от себя без подарочка, иногда даже весьма ценного – то денег сунет, то полотна отрежет, то какими другими нужными вещами снабдит, которых у лекаря ни за что не получишь. Вот так и прожил Альмансор несколько лет в столице Франкистана, ни на минуту, впрочем, не забывая о своей родине, по которой он по-прежнему страшно тосковал. Когда же ему исполнилось пятнадцать лет, произошло одно событие, которое решительно повлияло на его судьбу.

Как раз в это время франки избрали королем своего первого полководца, того самого военачальника, с которым Альмансор так часто беседовал в Египте. Альмансор хотя и понял по торжествам, которые отличались необыкновенной пышностью, что произошло нечто подобное, но он и представить себе не мог, что королем теперь стал тот человек, которого он встречал в Египте, ведь полководец был совсем еще молодым. И вот случилось так, что Альмансор как раз был в городе и ему нужно было перейти через мост, наведенный через широкую реку, протекающую здесь. На мосту он ненароком обратил внимание на какого-то человека в простой солдатской одежде, который стоял, прислонившись к перилам, и глядел на воду. Черты лица этого солдата показались Альмансору как будто знакомыми. Он быстро пробежался по закоулкам своей памяти, и, когда мысленно добрался до потаенной дверцы, за которой скрывались воспоминания о Египте, его озарило: это же тот самый франкский военачальник, который часто с ним беседовал в лагере и всячески опекал. Альмансор не помнил толком его имени, но все же собрался с духом, подошел к нему и обратился с приветствием, назвав его так, как называли его солдаты между собой:

– Салем алейкум, маленький капрал! – проговорил он и поклонился, скрестив руки на груди, как требовал того обычай у него на родине.

Франк с удивлением обернулся, посмотрел на молодого человека внимательным взглядом, подумал немного и воскликнул:

– Боже мой! Неужели это ты, Альмансор? Ты здесь? Как поживает твой батюшка? Что делается в Египте? Что привело тебя сюда?

Тут Альмансор не выдержал и разрыдался.

– Значит, ты не знаешь, маленький капрал, что сделали со мною эти псы, твои соотечественники? Ты не знаешь, что я уже много лет в глаза не видел родину моих предков?

– Невероятно! Не могу поверить, что они увели тебя с собой, – проговорил франк, помрачнев.

– Именно так и было! – отвечал Альмансор. – С того самого дня, когда ваши солдаты погрузились на корабли, я так и не видел больше своей отчизны. Они взяли меня с собой, и нашелся только один капитан, который проникся моим бедственным положением: он платит за мое содержание негодяю-лекарю, а тот бьет меня почем зря и голодом морит. Послушай-ка, маленький капрал, – переменил Альмансор тему, – как удачно, что я тебя тут встретил! Ты мне поможешь! – простодушно заявил он.

Тот, к которому он обратился с такими словами, улыбнулся и спросил, каким же образом он может помочь.

– Ничего такого особенного мне от тебя не нужно, – сказал Альмансор, – и было бы бессовестно с моей стороны просить тебя о чем-нибудь существенном, ты и так всегда был добр ко мне. К тому же ты и сам, как я вижу, человек бедный, и даже когда ходил в начальниках, одевался гораздо скромнее других таких же, да и сейчас, если судить по твоему костюму и шляпе, дела твои не ахти как хороши. Но вот у меня к тебе какая просьба: франки ведь только что выбрали себе султана, и ты наверняка знаешь каких-нибудь людей, которые вхожи к нему – может, агу какого, или рейс-эфенди, или капудан-пашу. Наверняка ведь знаешь?!

– Ну допустим, – отвечал франк, – но какой с этого прок?

– А такой! – с жаром принялся втолковывать Альмансор. – Ты мог бы замолвить за меня словечко, чтобы те попросили султана отпустить меня на волю. Тогда мне, правда, еще понадобится немного денег на обратную дорогу, но главное, обещай мне не проговориться никому – а то еще чего доброго узнает об этом мой лекарь или арабский профессор.

– А что это за арабский профессор? – полюбопытствовал франк.

– Да один чудак такой, расскажу в другой раз, – отмахнулся Альмансор. – Просто если они прознают об этом деле, мне уже из Франкистана никогда будет не выбраться. Ну как, замолвишь за меня словечко перед каким-нибудь агой? Скажи мне честно.

– Пойдем со мной, – отвечал франк, – может быть, я тебе прямо сейчас и помогу.

– Прямо сейчас?! – ахнул юноша с некоторым испугом. – Нет, сейчас никак невозможно. Лекарь с меня три шкуры спустит, если я задержусь. Мне нужно домой бежать.

– А что это у тебя в корзинке? – спросил франк, не отпуская его.

Альмансор покраснел и сперва не хотел показывать корзинку, но потом все-таки сдался.

– Видишь ли, маленький капрал, – сказал он. – Мне приходится тут исполнять такую работу, какую в доме моего отца исполнял последний раб. Лекарь мой – сущий скопидом и посылает меня на базар, до которого от нашего дома не меньше часа ходьбы, только потому, что там все на несколько грошей дешевле, чем у нас в квартале, и ради этого я должен там толкаться среди грязных торговок. Вот, погляди на эту паршивую селедку, на этот чахлый пучок салата, на этот кусочек масла, – неужели эти сокровища стоят того, чтобы тратить на такие походы по два часа в день? Знал бы об этом мой отец!

Франк, выслушав эту речь, огорчился – ему стало жалко несчастного юношу.

– Пойдем со мной, – сказал он, – и не бойся, твой лекарь не посмеет тебя и пальцем тронуть, даже если останется сегодня без своей селедки и салата! Будь спокоен! Идем.

С этими словами он взял Альмансора за руку и повел за собой, и хотя у Альмансора было неспокойно на душе из-за лекаря, ведь с ним еще придется как-то объясняться, он все же решил последовать за франком, в речах которого, да и во взгляде, было столько твердой уверенности, что Альмансор не мог устоять и подчинился. С корзинкой на руке он шагал теперь рядом со своим старым знакомцем и не уставал удивляться, отчего прохожие снимают перед ними шляпы, останавливаются и смотрят им вслед. Он обратил внимание своего спутника на эту странность, но тот лишь рассмеялся и ничего не сказал.

И вот перед ними показался роскошный дворец, к которому и повел Альмансора его провожатый.

– Ты что, тут живешь, маленький капрал? – спросил Альмансор.

– Да, тут квартирую, – ответил тот. – Хочу познакомить тебя со своею женой.

– Хорошо устроился! – воскликнул Альмансор. – Это султан, наверное, пустил тебя пожить в свободных покоях?

– Ты прав, квартира тут досталась мне от императора, – ответил франк и повел Альмансора во дворец.

Там они поднялись по широкой лестнице, и в одном красивом зале франк велел Альмансору оставить свою корзину, после чего они ступили в чудесные покои, где на диване восседала какая-то женщина. Франк заговорил с ней на каком-то неведомом наречии, они чему-то посмеялись от души, а потом женщина заговорила на языке франков и стала расспрашивать Альмансора о Египте. Через некоторое время маленький капрал сказал:

– Знаешь что, лучше всего будет, если я тебя сам, прямо сейчас, отведу к императору и замолвлю за тебя словечко.

Альмансор изрядно струхнул, но, вспомнив о своей горькой доле, о своей далекой отчизне, собрался с духом и сказал:

– Аллах ободряет всякого несчастного в трудную минуту, не оставит он и меня, горемыку. Я готов, пойдем. Но только прежде дай совет, как мне себя держать? Должен ли я пасть ниц, коснуться лбом земли? Как у вас положено?

Маленький капрал и его жена рассмеялись и заверили Альмансора, что ничего такого делать не нужно.

– А каков он на вид? – продолжал допытываться Альмансор. – Наверное, страшный и величественный? С горящими глазами, да? Скажи мне, как он выглядит!

Франк снова рассмеялся и сказал:

– Я лучше не буду тебе его описывать, Альмансор, сам догадайся, когда придем, кто там кто. Дам тебе только одну подсказку: в присутствии императора все находящиеся в зале снимают шляпы. Тот, кто не снимет шляпы, тот и есть император.

С этим словами он взял Альмансора под руку и повел его в императорский зал. Чем дальше они шли, тем сильнее у Альмансора колотилось сердце, а когда они приблизились к парадным покоям, у него и вовсе задрожали колени. Слуга распахнул двери – в зале полукругом стояли человек тридцать, все в богатых, сверкающих золотом одеждах, все при звездах, какие по обычаю страны франков носят на груди самые знатные аги и паши короля, и Альмансор подумал, что его спутник, в своем более чем скромном наряде, верно, тут самая мелкая сошка. Все присутствующие сняли шляпы, и Альмансор стал приглядываться – ведь ему было сказано: кто останется в головном уборе, тот и есть император. Но странное дело, у всех стоявших перед ними шляпы были в руках, стало быть, среди них императора нет. И тут его взгляд случайно упал на франка, с которым он пришел, и надо же – у того на голове красовалась шляпа!

Юноша остолбенел от изумления. Он все смотрел на своего спутника, не веря своим глазам, а потом, как все, обнажил голову и сказал:

– Салем алейкум, маленький капрал! Насколько мне известно, меня еще султаном франков никто не назначал, и потому мне не пристало разгуливать тут в шляпе, но, вижу, ты остался в шляпе, значит, по всему выходит, ты и есть император?

– Угадал, – ответил тот. – Но кроме того, я еще и твой друг. Не кори меня за приключившиеся с тобою беды, они произошли от несчастливого стечения обстоятельств, мне же остается только заверить тебя, что с первым же кораблем ты отправишься домой. Ступай теперь к моей жене и расскажи ей об арабском профессоре и о том, чему ты у него научился. Селедку же с салатом я отошлю лекарю, а ты до отъезда будешь жить у меня во дворце.

Так молвил человек, оказавшийся императором, и Альмансор пал ниц перед ним, облобызал ему руку и попросил прощения за то, что не сразу признал его, ведь по нему не видно было, что он и есть император.

– Ты прав, – рассмеялся тот в ответ. – За три дня я и сам еще не привык к своему новому положению, и на лбу у меня ничего не написано, – так сказал он и знаком разрешил Альмансору удалиться.

Для Альмансора настало счастливое время. Он несколько раз наведался к арабскому профессору, о котором рассказывал императору, а лекаря с тех пор в глаза не видел. Так прошло несколько недель, и вот император наконец призвал его к себе и сообщил, что в гавани стоит на якоре корабль, готовый доставить его в Египет. Альмансор был вне себя от радости. За несколько дней он собрался в дорогу и с благодарностью в сердце, щедро одаренный многочисленными подарками, простился с императором и погрузился на корабль.

Но Аллаху было угодно подвергнуть его новым тяжелым испытаниям, дабы закалить его дух, и ему не дано было добраться до родных берегов. В то время другое франкское племя, англичане, вели войну на море с императором здешних франков. Они забирали у него все корабли, которыми им удавалось завладеть. Вот так и вышло, что на шестой день плавания корабль, на котором находился Альмансор, попал в окружение англичан, был обстрелян и вынужден был сдаться. Весь экипаж пересадили на другое, более мелкое судно, которое поплыло вслед за остальными. Морские переходы, однако, бывают не менее опасными, чем переходы через пустыню, где часто орудуют разбойники, которые нападают на караваны, грабят и убивают всех подряд. И вот случилось так, что во время бури суденышко отбилось от своих и в результате стало добычей тунисских пиратов, которые захватили всех людей, отвезли их в Алжир и там продали в рабство.

В неволе, однако, положение Альмансора было не таким тяжелым, как у его собратьев по несчастью, ведь он был мусульманином и с ним обходились иначе, чем обходились с христианами, но все же участь его была невеселой, ибо он потерял всякую надежду увидеть свою родину и отца. Пять лет он прожил так в доме одного богатого человека, у которого разводил цветы и следил за садом. Но этот человек умер, не оставив наследников, все его имущество растащили, рабов разобрали, и Альмансор попал в руки одного работорговца. Тот как раз снаряжал корабль, чтобы отвезти свой товар в другую страну и там сбыть подороже. Волею случая и я оказался среди тех невольников, предназначавшихся для продажи, и очутился на одном корабле с Альмансором. Вот так мы с ним и познакомились, и он поведал мне о своей удивительной судьбе. Когда же мы прибыли на место, я в очередной раз мог убедиться, сколь неисповедимы пути Аллаха. Оказалось, что корабль наш пристал к берегам той страны, откуда был родом Альмансор, и когда нас привели на невольничий рынок его родного города, то Альмансора быстро выкупили, и что вы думаете, кто оказался этим покупателем? Его собственный родной отец!

Шейх Али Бану глубоко задумался под впечатлением от услышанного. Рассказанная история его явно взволновала, его грудь вздымалась, глаза горели. Пока невольник говорил, шейх не один раз как будто готов был перебить его, задать вопрос, но все же дотерпел до конца, хотя конец этой истории, похоже, его совсем не удовлетворил.

– Ты говоришь, ему теперь должно быть около двадцати одного года? – спросил он.

– Да, господин мой, – отвечал невольник. – Он примерно одного со мною возраста, стало быть, ему двадцать один – двадцать два.

– А из какого города он родом, ты нам об этом не сказал.

– Если я не ошибаюсь, из Александрии!

– Из Александрии?! – воскликнул шейх. – Это мой сын! Где он теперь? Ты вроде называл его имя – Кайрам! А какие у него глаза – темные? А волосы – черные?

– Да, все верно, и главное – в минуты откровенности он действительно называл себя Кайрамом, а не Альмансором.

– Аллах, Аллах! Но ты ведь говорил, что его выкупил родной отец и ты был тому свидетелем. А сам он – он называл того человека отцом? Нет, похоже, это все-таки не мой сын.

– Я помню, он сказал мне: «Слава Аллаху, который наградил меня после всех бед: это же рыночная площадь моего родного города!» А потом туда явился один знатный господин, и мой товарищ воскликнул: «Какая благодать, что нам дарованы небом глаза! Я вижу снова своего почтенного отца!» Господин тот подошел к нам, оглядел всех по очереди и купил в конце концов того, на чью долю выпали все эти испытания. Счастливец же возблагодарил Аллаха и шепнул мне напоследок: «Теперь я возвращаюсь снова в обитель моего блаженства, ведь это мой отец меня купил!»

– По всему выходит, что это все же не мой сын, – с горечью и болью сказал шейх.

Тут юноша не выдержал, и слезы радости хлынули у него из глаз. Он пал ниц перед шейхом со словами:

– Нет, это был ваш сын, Кайрам – он же Альмансор, которого вы сами и выкупили из плена.

– Аллах, Аллах! – закричали все и на радостях обступили шейха. – Какое чудо! Великое чудо! – восклицали они.

А шейх, онемев, смотрел на юношу, который поднял к нему свое красивое лицо.

– Друг мой Мустафа, – обратился шейх к старому дервишу, – слезы застилают мне взор, и я не вижу, похож ли он лицом на свою мать, как был похож мой маленький Кайрам. Подойди к нему поближе и посмотри!

Старик подошел к юноше, посмотрел на него долгим взглядом, а потом положил ему руку на лоб и спросил:

– Кайрам, скажи, ты помнишь изречение, которое услышал от меня в тот горестный день, когда франки забрали тебя с собою в лагерь?

– Мой дорогой учитель, – отвечал юноша, целуя руку старца, – то изречение гласит: «Кто любит Аллаха и сохраняет чистую совесть, тот и в юдоли скорби не останется в одиночестве, ибо два эти спутника никогда не оставят его и будут ему всегда утешением».

Услышав это, старик с благодарностью возвел очи к небу, прижал юношу к груди и передал его шейху со словами:

– Возьми его! Ты десять лет горевал о своей утрате, и я тому свидетель, теперь же свидетельствую – это твой сын Кайрам!

Шейх не мог прийти в себя от радости, не веря в свое в счастье. Он все вглядывался в черты лица вновь обретенного сына, угадывая в нем своего маленького Кайрама. Все, кто был в зале, радовались не меньше шейха, ибо они любили его и каждый чувствовал себя так, будто это его собственное дитя вернулось сегодня под отчий кров.

Парадный зал снова наполнился пением и веселием, как в былые счастливые времена. Юношу заставили еще раз повторить рассказ с самого начала, со всеми подробностями, и все восхваляли арабского профессора, и франкского императора, и прочих, кто с участием отнесся к бедному Кайраму. Так просидели они все вместе до самой ночи, а когда гости стали расходиться, каждый получил от шейха дорогой подарок на память об этом счастливом дне.

Шейх не забыл представить сыну тех четверых молодых людей, которых привел с собою Мустафа, и пригласил их приходить не чинясь. Они уговорились, что с писарем Кайрам будет читать книги, с художником – время от времени совершать небольшие путешествия, с купцом – наслаждаться пением и танцами, а любителю дружеских застолий поручалось распоряжаться праздниками и прочими увеселениями. Молодые люди тоже не остались без подарков и довольные ушли из дворца.

– А ведь это все старик, – рассуждали они между собой. – Это его мы должны благодарить! Разве мы могли подумать, что все так обернется, когда в тот день остановились перед домом шейха и принялись перемывать ему косточки?

– Мы же вообще могли пропустить его поучения мимо ушей, – сказал один из них. – Или даже поднять на смех. Разве ж можно было догадаться, что этот жалкий убогий старикашка – мудрец Мустафа?

– И что удивительно, – добавил писарь, – ведь на этом самом месте мы говорили тогда о своих заветных желаниях! Один из нас мечтал о путешествиях, другой о танцах с пением, третий о веселых праздниках с друзьями, а я – о книгах и хороших историях, которые мне так нравится слушать. И ведь все наши мечты исполнились! Теперь я могу читать все книги шейха и даже покупать новые по своему усмотрению!

– А я могу устраивать ему застолья, разные праздники и сам принимать в них участие, – подхватил его товарищ.

– А я могу слушать пение и музыку, сколько моей душе будет угодно, и любоваться танцами, ведь мне теперь разрешено в любой момент брать для этого его рабов!

– А я, который по недостатку средств ни разу города не покидал, теперь смогу отправиться в любое путешествие, какое только мне понравится.

– Да, – согласились они друг с другом, – как хорошо, что мы пошли со стариком! Ведь еще неизвестно, как бы сложилась наша жизнь, не послушайся мы его.

Вот такие разговоры они вели по дороге, прежде чем, счастливые и довольные, разошлись по домам.

АЛЬМАНАХ СКАЗОК НА 1828 ГОД ДЛЯ СЫНОВЕЙ И ДОЧЕРЕЙ ОБРАЗОВАННЫХ СОСЛОВИЙ

Трактир в Шпессарте

^{Перевод М. Кореневой}

Много лет тому назад, когда дороги, что вели через Шпессартский лес, были еще скверными и ездили по ним не так много, как нынче, шли по этому лесу два молодых человека. Одному из них было лет восемнадцать, и был он кузнецом, другому по виду больше шестнадцати было не дать, этот второй был подмастерьем у ювелира и впервые в жизни отправился странствовать по белу свету. Дело было к вечеру, и темные тени от высоких сосен да буков уже легли на узкую дорожку, по которой шагали друзья. Кузнец бодро что-то насвистывал, а то принимался играть со своим псом по кличке Шустрый и нисколько не беспокоился по поводу того, что вот уже и ночь надвигается, а никакого порядочного ночлега поблизости не видать. Зато Феликс, так звали ювелира-подмастерье, то и дело с опаской озирался по сторонам. При каждом порыве ветра ему все чудилось, будто он слышит чьи-то шаги, а в кустах по обочинам ему все мерещились какие-то лица.

Нельзя сказать, что подмастерье был каким-то особо суеверным или пугливым. В Вюрцбурге, где он учился, он слыл среди товарищей отчаянным храбрецом, которого так просто на испуг не возьмешь, но сегодня у него было как-то неспокойно на душе. О Шпессарте рассказывали всякое, говорили, будто тут орудует какая-то большая шайка разбойников, на их счету, дескать, немало грабежей, случившихся здесь в последнее время, и несколько страшных убийств, произошедших совсем недавно. От этого подмастерью было как-то не по себе – он опасался за свою жизнь, ведь им вдвоем будет ни за что не справиться с вооруженными бандитами. Вот почему он думал про себя, что напрасно послушался кузнеца и пошел с ним через лес, нужно было раньше остановиться на ночь где-нибудь на опушке.

– Если меня сегодня ночью ограбят и убьют, лишив не только всего добра, но и жизни, то это будет на твоей совести! – сказал он наконец своему товарищу. – Это ты меня уговорами заманил в такое жуткое место!

– Не трусь! – отвечал тот. – Чего нам, ремесленникам, бояться? Или ты считаешь, что господа разбойники окажут нам такую честь и нападут на нас, чтобы ограбить и убить? Ради чего им так стараться? Ради моего выходного платья, которое у меня в ранце? Или ради нескольких медяков, припасенных в дорогу? Нет, это надо ехать четвериком да разодетым в пух и прах, чтобы они пошевелились ради такой добычи и пошли на убийство.

– Стой! Слышишь, вроде как свист! – испуганно воскликнул Феликс.

– Да это ветер свистит среди деревьев! – успокоил его кузнец. – Давай, шагай вперед, уже недолго осталось!

– Тебе-то хорошо говорить, – заныл подмастерье. – Вот спросят они у тебя, что несешь с собой, обыщут да найдут у тебя только и всего – твое выходное платье, один гульден и тридцать крейцеров, а меня-то они сразу порешат, потому что у меня с собой и золото имеется, и украшения кое-какие.

– И зачем, спрашивается, им тебя ради этого убивать? Вот представь, выйдут сейчас из-за кустов четверо или пятеро молодцев с заряженными ружьями, возьмут нас на мушку и спросят так вежливо: «А что это вы несете, любезные? Не беспокойтесь, мы просто хотим избавить вас от тяжелой поклажи», ну и так далее, все чинно и спокойно. Ну а ты, как умный человек, откроешь свой ранец и тоже очень вежливо выложишь на землю свое барахлишко – и желтую жилетку, и синий кафтан, и две рубахи, и все шейные платки, и браслеты, и гребенки, и прочую мелочь, а потом сердечно поблагодаришь их за то, что они оставили тебя в живых.

– Ишь, чего придумал! – разгорячился подмастерье. – С какой это стати я должен им отдавать украшения, которые у меня приготовлены для моей крестной, доброй графини? Да ни за что! Пусть лучше заберут мою жизнь, пусть порежут меня на куски! Она мне как мать родная! Воспитывала меня, заботилась обо мне с моих десяти лет! Заплатила за мое обучение, за одежду, за все, за все! И вот теперь, когда я наконец могу ее навестить и отдать ей украшения, которые она заказала у моего мастера, и показать ей мои собственные изделия, чтобы она увидела, чему я научился и что уже умею делать, – теперь я должен ни с того ни с сего взять и запросто все отдать, да еще и желтую жилетку в придачу, которую она мне подарила? Нет, уж лучше умереть, чем отдать этим дурным людям украшения моей крестной!

– Не будь дураком! – воскликнул кузнец. – Если тебя убьют, то твоя графиня так и так ничего не получит. Поэтому лучше уж отдать украшения, зато жизнь сохранить.

Феликс ничего на это не ответил. Тем временем незаметно опустилась ночь, на небе вышел тонкий месяц, от которого было так мало света, что на пять шагов вперед невозможно было ничего разглядеть. Феликсу становилось все страшнее и страшнее, теперь он старался держаться поближе к товарищу, давешние речи которого не оставляли его в покое: он так и не мог решить, согласиться с его доводами или нет. Так прошли они еще не меньше часа, как вдруг заметили в некотором отдалении свет. Подмастерье высказал опасение, что, может быть, это разбойничий притон, от которого лучше все же держаться подальше. Но кузнец растолковал ему, что разбойники живут в пещерах или землянках, а это – тот самый постоялый двор, о котором им говорил еще человек, повстречавшийся перед самым лесом.

Дом был хотя и большим, но вытянутым и невысоким. Перед ним стояла повозка, из конюшни доносилось ржание лошадей. Кузнец махнул подмастерью, подзывая его к окну с открытыми ставнями. Встав на цыпочки, они могли разглядеть всю комнату. В кресле возле печки спал человек, который, судя по одежде, был кучером – похоже, это его повозка стояла во дворе. С другой стороны от печки, за прялкой сидела женщина с девочкой, а за столом у стены расположился какой-то человек, перед которым стоял стакан вина, голову он подпирал руками, так что лица его было не разглядеть, но кузнец, посмотрев на его платье, рассудил, что он, видать, из благородных.

Пока они так стояли, притаившись, под окнами, в доме залаяла собака, Шустрый, пес кузнеца, тут же отозвался, на лай во двор выскочила служанка – посмотреть, кто там явился.

Путникам были обещаны ужин и ночлег. Они вошли в дом, сгрузили в угол свои тяжелые узлы, туда же определили палки, шляпы и подсели к столу, за которым расположился тот самый одинокий гость. Друзья поздоровались с ним, тот сразу поднял голову, и они увидели, что лицо у него совсем молодое и сам он имеет вид весьма благородный. Незнакомец в ответ тоже поздоровался любезно и поблагодарил пришедших за приветствие.

– Поздно вы, однако, путешествуете, – сказал он. – Вам не страшно было в такую темень идти по Шпессартскому лесу? Я вот предпочел с моим добрым конем устроиться тут на постоялом дворе, чем ехать дальше и всего-то выиграть какой-то час.

– Это вы, сударь, верно рассудили, – отвечал кузнец. – Топот копыт хорошего коня звучит как музыка для всяких лиходеев и приманивает их аж издалека. А когда по лесу шагают два бедняка вроде нас, с которых разбойникам что взять – разве что, наоборот, самим подать, то они с места не сдвинутся!

– Что правда, то правда, – согласился кучер, который, разбуженный приходом новых постояльцев, подсел к столу. – Бедному-то человеку они вроде как зла не могут причинить, раз поживиться нечем, но говорят, что бывали случаи, когда они и бедняков лишали жизни просто так, злодейства ради, или уводили с собой и силком заставляли участвовать в их разбойных делах и через то становиться разбойниками.

– Коли у вас в лесу такие ужасы творятся, то и эти стены нас не спасут, – заметил подмастерье. – Нас тут четверо, ну еще слуга – пять получается. А если им вздумается на нас напасть вдесятером, то что мы сможем сделать? Да, и еще, – сказал он, переходя на шепот, – кто поручится, что хозяева наши – честные люди?

– Напрасно беспокоиться изволите, – отвечал кучер. – Я знаю этот постоялый двор уже лет десять и никогда ничего подозрительного не замечал. Хозяин бывает дома редко, говорят, он где-то там ведет виноторговлю, а хозяйка – женщина тихая, мухи не обидит. Так что зря вы опасаетесь, сударь.

– И все-таки нельзя не согласиться с тем, что доля истины в его словах есть, – возразил молодой постоялец. – Ведь если верить слухам, немало людей тут сгинуло, в Шпессартском лесу. И все они, отправляясь в дорогу, говорили, что ночевать собираются на этом постоялом дворе, а потом от них ни слуху ни духу. Когда же потом недели через две-три родные шли их искать и спрашивали у тутошних хозяев, не останавливался ли у них такой-то, то в ответ им говорили, что никого не видели. Странно это все и как-то подозрительно.

– Ну не знаю! – воскликнул кузнец. – Коли так, надежней будет спать на улице, под каким-нибудь деревом, чем здесь. Отсюда не сбежишь, если они ввалятся сюда, – перегородят дверь и все, и в окошко не выпрыгнешь – вон, забраны в решетки.

Поговорив так, все задумались. Ведь и вправду совсем исключить было нельзя, что хозяева этого постоялого двора в лесу по доброй воле или по принуждению действуют заодно с разбойниками. Ночь внушала опасения, ибо известно было немало случаев, когда путников убивали во сне. Но даже если бы обошлось без смертоубийства и пришлось бы расстаться только со своим добром, для некоторых из собравшихся, которые не могли похвастаться особым богатством, потеря и малой части пожитков оказалась бы весьма чувствительной. Подавленные, они сидели за столом и мрачно глядели в свои стаканы. Молодой господин думал о том, что хорошо бы ему сейчас оказаться в какой-нибудь мирной долине, скакать себе спокойно без тревог; кузнец думал о том, что хорошо бы иметь под рукой сейчас двенадцать крепких товарищей, вооруженных дубинками, – с такою гвардией не пропадешь, а Феликс, ювелир-подмастерье, больше тревожился за украшения своей благодетельницы, чем за свою жизнь; кучер же сидел и пыхтел своей трубкой.