Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 49 страниц)

– На два тона ниже, любезный! «До»! Возьмите «до»!

Но вместо того, чтобы взять «до», племянник стянул с ноги башмак и запулил им в голову капельмейстеру, так что у того над макушкой поднялось облако пудры. Увидев это, бургомистр подумал: «Похоже, это естество его опять заговорило!» Он тут же вскочил с места, подбежал к племяннику и несколько ослабил платок у него на шее. Но ничего хорошего это не принесло, наоборот: теперь он говорил не на немецком, а на каком-то другом, странном языке, которого никто понять не мог, и к тому же принялся отчаянно прыгать и скакать. Бургомистр был в полном отчаянии от такого поворота событий, мешавших течению концерта, и потому принял решение совсем избавить от платка молодого человека, с которым явно творилось что-то неладное. Он так и поступил, но тут же остолбенел от ужаса: на шее молодого человека он увидел вместо обычной человеческой кожи – густую коричневую шерсть. А племянник тем временем совсем уж разошелся, он прыгал без остановки, все выше и выше, потом схватил себя за волосы рукою в лакированной перчатке и – о чудо! – прическа съехала! Оказалось, что это был парик, которым он теперь запустил бургомистру в лицо. Тут все увидели, что на голове у несостоявшегося певца топорщится такая же густая коричневая шерсть, как и на шее.

Певец же пустился вскачь по столам, скамейкам, поопрокидывал все пюпитры, растоптал ногами все скрипки и кларнеты и вообще, казалось, впал в буйное помешательство.

– Держи его, лови! – отчаянно закричал бургомистр. – Он сошел с ума! Поймайте его!

Но это оказалось делом трудным. Племянник скинул перчатки и где только мог пускал в ход свои длиннющие когти, которыми он так и норовил расцарапать кому-нибудь лицо. Наконец одному бывалому охотнику удалось все-таки его как-то скрутить. Храбрец заломил смутьяну руки за спину и прижал его к полу, так что тот мог только ногами дрыгать да хрипло смеяться и кричать. Люди окружили толпой поверженного и разглядывали этого странного молодого человека, который и на человека-то не был похож. Нашелся один ученый господин из соседнего городка – держатель большого естественно-научного кабинета с обширной коллекцией чучел разных животных, – он подошел поближе, пригляделся как следует к нарушителю спокойствия и в изумлении воскликнул:

– Боже ты мой! Почтенные, да как же этот экземпляр оказался в приличном обществе? Это же обезьяна! Homo Troglodytes Linnaei! Готов заплатить за него шесть талеров, если вы мне уступите его! Сделаю из него чучело – будет украшением моего кабинета!

Как описать удивление, в которое повергли грюнвизельцев эти слова!

– Что?! Обезьяна? Орангутанг в нашем обществе?! Молодой англичанин – всего-навсего обезьяна? – слышалось со всех сторон.

Оторопевшие жители Грюнвизеля только хлопали глазами и недоуменно переглядывались. Невероятное открытие! В такое невозможно было поверить. Несколько человек решили все же основательно обследовать обнаружившееся явление, но сомнений не было: перед ними была натуральная обезьяна.

– Но как же так?! – воскликнула супруга бургомистра. – Ведь сколько раз он читал мне свои стихи! Сколько раз он, как обычный человек, являлся в наш дом к обеду!

– Нет, это неслыханно! – подхватила докторша. – Ведь и к нам он ходил что ни день на кофе! Вел всякие ученые беседы с моим мужем, курил как человек!

– Невероятно! – согласились почтенные граждане Грюнвизеля. – А сколько партий в кегли мы с ним сыграли в погребке! А какие разговоры о политике мы с ним вели! И ведь он рассуждал с нами на равных!

– А на балах как ловко он распоряжался танцами! Как ловко заправлял! – загомонили все. – Разве ж обезьяна способна на такое?! Нет, это все колдовство и ворожба! – решили грюнвизельцы.

– Да, дьявольские козни! – изрек бургомистр и предъявил собравшимся шейный платок племянника, точнее, обезьяны. – Смотрите, все дело в этом платке – с его-то помощью он нас и околдовал, так что у нас глаза замутились. А в нем вот спрятан кусок пергамента с какими-то неведомыми знаками. Написано, сдается мне, вроде как на латыни. Кто может прочитать?

Вызвался священник, человек ученый, хотя и проигравший обезьяне не одну партию в шахматы. Он поглядел на пергамент и сказал:

– Ничего особенного, тут только буквы латинские, а текст по-нашему написан: «КАК РАДОСТНО СМОТРЕТЬ НА ОБЕЗЬЯНУ, КОГДА ЗА ЯБЛОКО ОНА БЕРЕТСЯ РЬЯНО», – прочитал он и добавил: – Нет, ну какой обман! Все от лукавого! Тут точно без колдовства не обошлось, а за это полагается наказание!

Бургомистр тоже так считал и тотчас же отправился к старику-приезжему, который явно пробавлялся колдовством. Шестеро силачей из городской стражи тащили следом обезьяну, чтобы можно было сразу учинить над дядюшкой допрос.

И вот процессия добралась до мрачного дома, в сопровождении огромной толпы, ибо всем хотелось увидеть своими глазами, чем дело кончится. Постучали в дверь, подергали за колокольчик, но все безрезультатно – никто не открывал. Тогда бургомистр в ярости распорядился высадить двери и решительно направился в комнаты. Но там было пусто, только старая утварь валялась по углам. Приезжий исчез. На письменном столе, однако, обнаружился большой запечатанный конверт – на имя бургомистра, который тут же вскрыл письмо и прочитал:

«Любезные мои грюнвизельцы!

Когда вы будете читать это послание, меня уже не будет в вашем городе, а вы к этому моменту уже разберетесь, какого рода-племени мой милый племянник. Пусть эта шутка будет вам уроком – не следует чужому человеку, который хочет жить по-своему, навязывать свое общество. Я слишком высокого о себе мнения, чтобы вместе с вами пережевывать ваши вечные сплетни, заниматься глупостями и поощрять дурные нравы. Поэтому я и выдрессировал себе в заместители молодого орангутанга, которого вы так полюбили. Прощайте! Надеюсь, что это назидание пойдет вам впрок».

Грюнвизельцам было очень стыдно, что они так опозорились на всю округу. Утешало их только то, что все случившееся объяснялось причинами сверхъестественного свойства. Но больше всех стыдилась молодежь, которая так усердно подражала дурным обезьяньим повадкам. Отныне уже никто не укладывал локтей на стол, никто не качался на стуле, никто не встревал без спросу в разговор, все повыкидывали свои очки и вели себя чинно и благонравно, как прежде, а если случалось кому-нибудь забыться и снова начать чудить, то грюнвизельцы говорили:

– Ну чистая обезьяна!

Орангутанга же, который так долго исполнял роль молодого человека, отдали на попечение того самого господина, у которого естественно-научный кабинет. Ученый муж устроил обезьяну у себя во дворе, кормит ее и показывает всякому заезжему гостю как диковинку, – наверное, и по сей день всякий может ее там увидеть.

Когда невольник закончил свой рассказ, в зале поднялся хохот, и молодые люди, попавшие сюда по приглашению старика, тоже посмеялись вместе со всеми.

– Странные они, эти франки! Признаться, я предпочел бы остаться жить здесь, в Александрии, с шейхом и муфтием, чем очутиться в обществе священника, бургомистра да глупых баб из Грюнвизеля!

– Золотые слова, – подхватил молодой купец. – Я бы тоже не хотел закончить дни свои во Франкистане. Франки – народ грубый, дикий, варварский, и образованному турку или персу жить среди них – одна мука.

– Да уж, это точно, – сказал старик. – Но об этом тут есть кому рассказать. Наш надсмотрщик мне говорил, что вон тот приглядный молодой человек знает о Франкистане не понаслышке, он там прожил довольно долго, хотя по рождению мусульманин.

– Это вон тот, который сидит последним? Вот уж действительно – зря шейх такого красавца на волю отпускает! Самый красивый раб во всей стране! Вы только посмотрите, какое у него мужественное лицо, какой смелый взгляд, какая стать! Шейх мог бы определить его на легкие работы, сделать его опахальщиком или подносчиком фиг, подобного рода служба не в тягость, а такой раб был бы украшением всего дома! Он тут всего три дня, и шейх уже готов с ним расстаться? Нет, это просто глупость и настоящий грех!

– Не судите о нем так строго, он мудрее, чем все египтяне, вместе взятые, – слегка осадил говорившего старик. – Сказано вам было: шейх отпускает его потому, что надеется заслужить тем самым милость Аллаха. Он и впрямь красив и статен – ваша правда. Но сын шейха, да возвратит его Пророк в отчий дом, сын шейха был красивым мальчиком, а теперь, наверное, тоже вырос в статного красавца. Что же, по-вашему, шейх должен сидеть на своем золоте и отпустить на волю какого-нибудь дешевого, никудышного невольника, а потом ожидать, что за это к нему вернется сын? Нет, кто хочет что-нибудь сделать на этом свете, тот должен либо все делать хорошо, либо вовсе ни за что не браться.

– Поглядите, шейх прямо глаз не сводит с этого невольника, я уже давно приметил – слушая рассказы, он то и дело бросал в ту сторону взгляд и задерживал его на благородных чертах. Нет, ему явно немного жалко с ним расставаться!

– Не думай так о благородном шейхе! Ты что, считаешь, что ему жалко тысячи томанов^[4], если он каждый день получает втрое больше? Просто когда он останавливает свой взор на этом красивом юноше, он, верно, думает о своем сыне, который томится на чужбине, и надеется, что вдруг и там найдется милосердный человек, который выкупит его и отправит к отцу.

– Может быть, вы и правы, – отвечал на это молодой купец, – и мне стыдно оттого, что я всегда думаю о людях плохо и подозреваю их в низости, тогда как вы стараетесь усмотреть в их поступках благородные помыслы. И все же люди в большинстве своем дурны, разве жизнь не подвела вас к такому выводу?

– Нет, именно потому, что я не сделал таких выводов, я предпочитаю думать о людях хорошо, – сказал старик. – Со мною было так же, как с вами. Я жил днем сегодняшним, много чего дурного слыхал о людях, да и сам на собственной шкуре испытал немало дурного, вот почему я стал считать, что на свете живут одни злодеи. Но потом я как-то задумался: ведь не может Аллах – столь же справедливый, сколь мудрый, – допустить, чтобы такой мерзкий род осквернял собою нашу прекрасную землю. Я принялся вспоминать о том, что видел, о том, что мне довелось пережить, и понял: в моей памяти запечатлевалось только зло, а добро стиралось. Оказалось, что я оставлял без внимания, если кто-то проявлял милосердие, и воспринимал как нечто само собой разумеющееся то обстоятельство, что множество семей живут добродетельно и честно, но если только я слышал что-нибудь дурное, скверное, это сразу оседало у меня в голове. Тогда я начал смотреть на все вокруг другими глазами. Мне было радостно увидеть, что ростки добра дают не такие уж скудные всходы, как мне казалось прежде. Постепенно я стал все меньше замечать зло или оно перестало так уж бросаться мне в глаза, я научился любить людей, научился думать о них хорошо и за все долгие годы моей жизни реже ошибался, когда отзывался о человеке хорошо, чем когда называл кого-нибудь жадным, подлым или безбожным.

Старик не успел закончить свою речь, потому что тут к нему подошел надсмотрщик и сказал:

– Мой господин, шейх Александрийский, Али Бану, с благосклонностью заметил ваше присутствие и приглашает вас занять место подле него.

Молодые люди немало удивились чести, выпавшей на долю старика, которого они считали простым нищим, и, когда тот направился в конец зала к шейху, они остановили надсмотрщика, чтобы порасспросить его.

– Заклинаю тебя бородою Пророка, – взял слово писарь, – скажи нам, кто этот старик, с которым мы только что разговаривали и которого так уважает наш шейх?

– Как?! Вы не знаете?! – воскликнул надсмотрщик и всплеснул руками от изумления. – Вы не знаете этого человека?!

– Нет, не знаем, – признались юноши.

– Но я видел собственными глазами, как вы разговаривали тут с ним, перед дворцом, и господин мой шейх тоже видел, и еще сказал: «Это, должно быть, весьма достойные юноши, если сей человек почтил их своей беседой».

– Да скажи ты наконец, кто он такой! – в нетерпении воскликнул молодой купец.

– Похоже, вы надо мною потешаетесь! – отвечал надсмотрщик. – В этот зал никто так просто не попадает, только по особому приглашению, а сегодня старик просил передать шейху, что приведет с собою нескольких молодых людей, если это ему не помешает, шейх же велел ему передать, что он может располагать всем домом.

– Ну уже хватит, сколько нам еще томиться в неведении?! Клянусь жизнью, не знаю я, кто этот человек. Мы с ним случайно познакомились и разговорились.

– Тогда считайте, что вам повезло, ибо ваш собеседник – наиученейший, наимудрейший человек, и все присутствующие здесь смотрят на вас с большим почтением и завидуют. Потому что это не кто иной, как Мустафа, ученый дервиш.

– Мустафа?! Мудрый Мустафа, который воспитывал сына шейха? Который написал множество ученых книг и объездил весь свет? Неужели мы беседовали с самим Мустафой? А мы с ним разговаривали так запросто, как будто он нам ровня, без всякого почтения! – так говорили молодые люди и чувствовали себя пристыженными, ведь дервиш Мустафа считался тогда самым мудрым и самым ученым на всем Востоке.

– Не огорчайтесь, – сказал надсмотрщик, слыша их разговоры. – Радуйтесь, что вы не знали, кто он такой. Он сам терпеть не может, когда ему начинают возносить похвалы. И если бы вам вздумалось назвать его «солнцем учености» или «звездою мудрости», как водится среди ему подобных, то он в ту же секунду развернулся бы и ушел. Но мне пора к невольникам, от которых ждут рассказов. Сейчас черед рассказывать одному невольнику, который родился в самой глубинке Франкистана. Посмотрим, что он знает.

Так сказал надсмотрщик, невольник же, о котором он говорил, поднялся со своего места и молвил:

– Господин мой! Я родом из страны, которая лежит далеко на севере и зовется Норвегией. Солнце там не светит так жарко, как в твоем отечестве, где оно питает своим теплом фиги и лимоны. Оно приходит к нам лишь ненадолго, чтобы приласкать зеленую землю и подарить ей походя скромные цветы и плоды. Если тебе будет угодно, я могу рассказать тебе несколько сказок из тех, что рассказывают у нас, сидя в горницах у огня, когда за окном все белым-бело от снега, на котором играют отблески северного сияния.

И он начал свой рассказ…^[5]

Молодые люди продолжили свой разговор о старике, дервише Мустафе, они чувствовали себя немало польщенными оттого, что такой известный человек в летах удостоил их своим вниманием и что им довелось не только просто поговорить с ним, но даже поспорить. Но тут вдруг неожиданно снова появился надсмотрщик и пригласил их проследовать к шейху, который выказал желание с ними побеседовать.

Юноши похолодели. Никогда еще им не случалось беседовать с таким важным человеком, ни наедине, ни уж тем более в обществе. Но они взяли себя в руки, чтобы не выглядеть совсем болванами, и поспешили за надсмотрщиком. Али Бану восседал на роскошной подушке и вкушал шербет. По правую руку от шейха, на изящных подушках, расположился старик в своей убогой одежде, в жалких сандалиях, которые казались совсем не к месту на богатом персидском ковре, но посадка его прекрасной головы, его взгляд, исполненный достоинства и мудрости, – все говорило о том, что он вполне заслуживает того, чтобы сидеть рядом с таким человеком, как шейх.

Шейх имел вид мрачный, старик же, казалось, старался его утешить и ободрить. Юноши про себя подумали, что, верно, это старик затеял такую хитрость и надоумил шейха призвать их к себе в надежде, что беседа с ними отвлечет горюющего отца от печальных мыслей.

– Добро пожаловать, юноши, – молвил шейх. – Добро пожаловать в дом Али Бану! Мой старый друг заслужил мою благодарность за то, что привел вас сюда, хотя я и рассердился на него немного за то, что он раньше меня с вами не познакомил. Кто из вас писарь?

– Я, мой господин и повелитель! К вашим услугам, – отозвался писарь и, скрестив руки на груди, низко поклонился.

– Вы, стало быть, любите слушать разные истории и читать книги с красивыми стихами и речениями?

Молодой человек испугался и покраснел. Он вспомнил, как недавно, стоя перед дворцом, ругал шейха и сказал, что, будь он на его месте, он бы велел своим рабам рассказывать ему истории или читать вслух книги. Юноша страшно рассердился в эту минуту на болтливого старика, который наверняка передал шейху во всех подробностях, о чем они тогда говорили. Он бросил в его сторону сердитый взгляд и отвечал такими словами:

– О господин мой! Лично для себя я не знаю лучшего занятия – оно образует ум и скрашивает досуг. Но каждому свое! И потому я никогда не осуждаю тех, кто…

– Знаю, – перебил его шейх со смехом и подозвал к себе второго из молодых гостей. – А вы кто будете? – поинтересовался он.

– По роду службы, мой господин, я помощник лекаря и уже сам исцелил нескольких больных.

– Понятно, – сказал шейх. – Значит, вы тот, кто любит радости жизни – трапезничать с друзьями и веселиться. Я верно угадал?

Молодой человек смутился. Похоже, что старик и о нем наболтал шейху. Юноша собрался с духом и отвечал:

– О господин мой! Да, для меня нет большей радости в жизни, чем весело провести час-другой с добрыми друзьями. Мой кошелек позволяет мне угостить их разве что арбузами или какими другими скромными яствами, но, встретившись, мы веселимся от души, и можно себе представить, сколько бы я назвал гостей, будь у меня больше денег.

Шейху понравился такой чистосердечный ответ, и он не мог удержаться от смеха.

– Ну а который же из вас купец? – спросил он потом.

Молодой купец поклонился с достоинством, как подобает человеку хорошего воспитания.

Шейх продолжил расспросы:

– Ну а вы, стало быть, любите танцы и музыку? Вам нравится слушать, когда хорошие музыканты играют что-нибудь на своих инструментах, и смотреть, как хорошие танцоры исполняют красивые танцы?

– Вижу я, господин мой, – отвечал купец, – что почтенный старец, дабы вас развлечь, пересказал вам все наши глупости, которые мы наболтали. Если ему удалось вас повеселить, то я рад, что дал к тому повод. Что же до танцев и музыки, то признаюсь честно, нет ничего, что так же радует мне душу, как это занятие. Но только не подумайте, что я как-то вас осуждаю за то, что вы не очень…

– Довольно, хватит, – перебил его шейх. – Каждому свое, я уже усвоил. А там стоит еще один, это, наверное, тот самый, который мечтал бы путешествовать? Кто же вы?

– Я живописец, мой господин, – ответил молодой человек. – Пишу пейзажи, иногда расписываю стены, иногда работаю на холсте. Увидеть дальние страны – действительно моя заветная мечта, ведь сколько там всего красивого, что можно было бы потом запечатлеть, а когда пишешь с натуры то, что видел своими глазами, картина всегда получается лучше, чем если ты выдумываешь из головы.

Шейх смотрел на этих молодых, красивых людей, и во взгляде его опять читалась печаль.

– Когда-то у меня был любимый сын, – молвил он. – Теперь он был бы примерно одного с вами возраста. Вы вполне могли бы стать его товарищами и спутниками, и всякое ваше желание удовлетворялось бы само собой. С одним он читал бы, с другим слушал музыку, с третьим устраивал веселые пиры, приглашая добрых друзей, а с четвертым я отпустил бы его странствовать, твердо зная, что он непременно вернется ко мне. Но Аллах распорядился иначе, и я безропотно подчиняюсь Его воле. И все же в моей власти исполнить ваши желания, дабы вы с веселым сердцем покинули дом Али Бану. Вы, мой ученый друг, – сказал шейх, обращаясь к писарю, – будете отныне жить у меня во дворце и ведать моими книгами. Вы можете пополнять мою библиотеку по своему усмотрению, и вашей единственной обязанностью станет рассказывать мне о самом интересном, что вам попадется в книгах. Вам же, любитель веселых пиров в обществе добрых друзей, будет поручено распоряжаться моими увеселениями. Сам я живу замкнуто и безрадостно, но мой долг и сан требуют того, чтобы я время от времени созывал к себе гостей. Вы будете все устраивать вместо меня и можете приглашать на эти праздники своих друзей, если вам захочется, и угощать их, разумеется, не одними только арбузами. Купца, конечно, я не смею отрывать от дела, которое приносит ему деньги и почет, но вечерами, мой юный друг, все мои танцовщики, певцы и музыканты – к вашим услугам, наслаждайтесь в свое удовольствие. Ну а вам, – обратился шейх к живописцу, – должно отправиться в дальние страны, дабы набраться опыта, необходимого для остроты зрения. Мой казначей выдаст вам для первого путешествия тысячу золотых и предоставит двух лошадей и одного раба. Отправляйтесь, куда вашей душе угодно, и, если вы увидите что-нибудь прекрасное, запечатлейте это для меня!

Юноши остолбенели от изумления и потеряли дар речи от радости и благодарности. Они хотели облобызать пол у ног великодушного шейха, но тот остановил их со словами:

– Если кого и нужно благодарить, то только этого почтенного мудрого старца, который рассказал мне о вас. Я сам премного благодарен ему за удовольствие, доставленное мне знакомством с такими достойными молодыми людьми.

Но и дервиш Мустафа не принял благодарности юношей.

– Теперь вы сами убедились: никогда нельзя судить слишком поспешно, – сказал он. – Согласитесь, что я не слишком преувеличил, когда говорил вам о благородстве шейха.

– Послушаем теперь последнего раба из тех, которых я сегодня отпускаю на волю, – прервал его речи Али Бану.

Настала очередь того самого молодого раба, который приковывал к себе всеобщее внимание своею статью, красотой и смелым взглядом. Он поднялся, поклонился шейху и начал свой рассказ благозвучным голосом.

История Альмансора

^{Перевод М. Кореневой}

– О господин мой и повелитель! Те, кто говорил до меня, рассказывали разные увлекательные истории, которые они слышали в дальних странах, мне же, к моему стыду, придется признаться, что у меня в запасе нет ни единой истории, которая заслуживала бы вашего внимания. Но я мог бы поведать вам об удивительной судьбе одного моего друга, если только это не покажется вам скучным.

На том алжирском пиратском корабле, где находился я и был спасен вашим милосердием, среди невольников содержался еще один юноша, моего возраста, который, как мне показалось, по своему рождению был выше, чем обыкновенные рабы. Остальные несчастные на этом судне в большинстве своем всё были люди низкого происхождения, с которыми мне не хотелось завязывать сношения, или же были чужеземцами, языка которых я не понимал. Вот почему, когда выпадала свободная минутка, я старался провести ее в обществе того молодого человека. Звали его Альмансор, и был он, судя по выговору, из египтян. Мы коротали время в приятных беседах и однажды решили, что пора нам поведать друг другу свои истории, хотя, как выяснилось впоследствии, история моего нового друга оказалась гораздо более интересной, чем моя собственная.

Отец Альмансора был знатным человеком и жил где-то в Египте, в городе, названия которого мой товарищ мне не открыл. Детские годы Альмансора прошли в радости и довольстве, среди роскоши и всех доступных земных благ. Но он не стал неженкой, ибо с ранних лет получал должное образование, развившее его ум. Его отец был человеком мудрым и видел в учебе залог добродетельности. Сверх того, он пригласил к сыну в учителя одного знаменитого ученого, который обучал мальчика всем наукам, которые положено освоить в юном возрасте. Альмансору было лет десять, когда из-за моря явились франки и затеяли войну против его народа.

Отец мальчика, верно, чем-то досадил захватчикам, потому что однажды, когда он как раз собирался на утреннюю молитву, к нему пришли франки и потребовали отдать им его жену для того, дескать, чтобы она была залогом его верноподданнической преданности новым властителям. Когда же он отказался, они схватили его сына и утащили к себе в лагерь.

Слушая рассказ молодого невольника, шейх опустил голову и прикрыл лицо. По залу прошел ропот.

– Он что, совсем с ума сошел, этот юнец? – возмутились друзья шейха. – Зачем же бередить такими россказнями раны, вместо того чтобы залечивать их? Его позвали, чтобы он смягчил отеческую скорбь, а не приумножил ее!

Надсмотрщик над рабами тоже изрядно разгневался на дерзкого юношу и велел ему немедленно замолчать. Молодой человек, однако, немало удивился такому повороту дела и спросил шейха, чем он мог его так огорчить. Шейх сел прямо и сказал:

– Успокойтесь, друзья мои! Откуда этому юноше знать о моих печалях, если он и трех дней не провел под моим кровом! Ведь если вспомнить о тех бесчинствах, которые тут творили франки, разве нельзя допустить, что я не единственный, кого постигла похожая участь? А вдруг этот самый Альмансор и есть… Но довольно, рассказывай дальше, мой юный друг!

Невольник ответил поклоном и продолжал:

– Альмансора, стало быть, отвели в лагерь франков. Жилось ему там даже неплохо, ибо в первый же день его призвал к себе в шатер один большой военачальник и с интересом выслушал ответы, которые через толмача давал на его вопросы смышленый мальчик. Вот почему этот франк взял юного пленника под свою опеку и следил, чтобы тот не знал нужды ни в еде, ни в одежде. Все бы хорошо, да только мальчик страшно скучал без родителей. Он плакал целыми днями напролет, но его слезы никого не трогали. Через какое-то время франки свернули лагерь, и Альмансор решил, что ему разрешат вернуться домой, но вышло все иначе. Войско выдвинулось в поход, началась война с мамелюками, Альмансор же все время был при армии. Когда он подступал к полководцам и начальникам с мольбами отпустить его к родным, они говорили, что держат его как залог, дабы отец его не переметнулся к врагам. Вот так Альмансор и кочевал вместе ними.

Но вот однажды среди войска началась какая-то суматоха, не ускользнувшая от внимания мальчика. По обрывкам фраз он понял, что франки спешно укладывают вещи, отступают и собираются погрузиться на корабли. Альмансор несказанно обрадовался: ведь если франки решили возвращаться к себе во Франкистан, то, значит, скоро они дадут ему свободу! Наконец армия со всем хозяйством тронулась в сторону моря, и через некоторое время показалась гавань с кораблями, стоявшими тут на якоре. Солдаты сразу начали грузиться, но лишь малая часть войска успела занять свои места, потому что уже довольно скоро стемнело и погрузку пришлось отложить. Альмансор не собирался ложиться спать, ведь он думал, что его в любую минуту могут отпустить, но, как он ни держался, сон все же сморил его, да такой глубокий, что он даже заподозрил потом, что франки подмешали ему в воду какое-то снадобье, чтобы усыпить его. Очнувшись, он обнаружил, что давно настал белый день и что сам он находится в какой-то неведомой комнатушке, хотя твердо помнил, что до того, как заснул, был совершенно в другом месте. Альмансор вскочил со своего ложа, но стоило ему ступить ногами на пол, как он тут же рухнул. Пол качало и мотало, и все, казалось, ходило ходуном, вертелось и кружилось. Альмансор кое-как поднялся, собрался с силами и, держась за стены, осторожно пошел к выходу.

Снаружи его встретили дикий рев и грохот. Никогда еще ничего подобного он не видел и не слышал и потому даже не мог понять, то ли это сон, то ли явь. Наконец он добрался до узенькой лестницы, по которой с трудом выбрался наверх. То, что он увидел, вселило в него ужас: вокруг только море и небо! Значит, он на корабле! Альмансор горько расплакался. Он хотел, чтобы его доставили обратно, он хотел прыгнуть в воду и поплыть к себе домой, но франки его удержали, а один из начальников призвал его к себе и пообещал, что если тот будет вести себя послушно, то они непременно потом отправят его на родину по суше, раз уж так вышло, – ведь не могли же они оставить его одного на берегу, чтобы он там пропал с голоду.

Но франки не сдержали слова. Корабль был много дней в пути, а когда он наконец пристал к берегу, то оказалось, что это даже не египетские берега, а франкские – они приплыли во Франкистан! Альмансор за время долгого морского путешествия немного научился понимать язык франков и говорить на нем, хотя уже и до того, живя в лагере, он освоил какие-то отдельные слова, теперь же эти знания ему очень пригодились, потому в стране франков его родного языка никто не знал. Затем Альмансора повезли куда-то вглубь страны, и на всем пути следования отовсюду сбегались толпы народа поглазеть на него, потому что его конвоиры всем говорили, что он-де сын короля Египетского, который послал своего наследника на обучение во Франкистан.

Но солдаты говорили так только для того, чтобы внушить народу, будто они завоевали Египет и заключили с ним прочный мир. Прошло немало времени, прежде чем они добрались наконец до какого-то большого города, который и был конечной целью их путешествия. Тут Альмансора передали на руки одному лекарю, который поселил мальчика у себя и стал учить его, знакомя со всеми обычаями и нравами франков.

Самое неприятное, что теперь ему пришлось носить и франкскую одежду, довольно узкую и тесную и совсем не такую красивую, как египетская. Мало того, ему еще и запретили кланяться со скрещенными на груди руками, а чтобы засвидетельствовать кому-нибудь свое почтение, он должен был одной рукою стянуть с головы гигантскую черную фетровую шляпу, какую тут носили все мужчины и какую ему тоже нахлобучили, другую руку поднести к виску и одновременно шаркнуть правой ногой. Сидеть на полу скрестив ноги, как это принято на Востоке, ему тоже не дозволялось, вместо это он вынужден был сидеть на высоких стульях, свесив ноги. С едою тоже приходилось изрядно мучиться, потому что всякий кусочек, который он хотел бы положить себе в рот, он должен был прежде нацепить на железную вилку.

Лекарь же оказался суровым и злым воспитателем, который нещадно тиранил бедного мальчика. Если он забывался и по привычке приветствовал кого-нибудь из гостей словами «Салем алейкум», то сразу же получал от учителя удар палкой, ибо следовало говорить: «Votre serviteur!» Ему запрещалось думать, говорить и писать на родном языке, только что сны его не проверялись на сей предмет, и он, наверное, совсем забыл бы свой язык, если бы не один человек, живший в этом городе и оказавший ему большую поддержку.

Человек этот был ученый старец, который знал множество восточных языков – арабский, персидский, коптский, даже китайский, от каждого понемножку. В той стране он считался чудом учености, и ему платили много денег за то, что он обучал этим языкам других. Этот старец вызывал к себе Альмансора несколько раз в неделю и угощал его разными редкими фруктами и прочими лакомствами, так что мальчику иногда казалось, будто он дома. И вообще новый учитель был удивительным: он заказал для Альмансора платье, какое носят знатные люди в Египте, и хранил его в особой комнате. Стоило Альмансору появиться, он отправлял его в сопровождении слуги в ту комнату, где Альмансор переодевался в привычную ему с детства одежду. Затем они шли в «Малую Аравию», как назывался один из покоев в доме старика.