Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 49 страниц)

– Вы слишком добры ко мне, – скромно потупился Георг. – Часто намерения человека скрываются гораздо глубже, чем это кажется на первый взгляд. Поверьте, хотя моим переходом на вашу сторону и руководило отчасти возмущенное чувство справедливости, однако были еще и другие, более основательные побуждения. Я не хочу, господин рыцарь, чтобы вы считали меня лучше, чем я есть на самом деле. Мне было бы больно, если бы вы впоследствии, узнав главную причину моего перехода к вам, уменьшили бы свою благосклонность.

– Напротив, я еще более люблю вас за откровенность, – сказал хозяин замка и пожал руку гостя. – Я доверяю своему опыту и знанию людей и смело могу утверждать, что если, кроме чувства справедливости, вами руководило еще какое-то скрытое намерение, то оно не может быть дурным. Кто имеет злой умысел, тот обыкновенно труслив, а кто труслив, тот не решится сказать правду в глаза стольнику и герцогу Баварскому, открыто порывая с союзом, как это сделали вы.

– Так вы что-то слышали обо мне? – с радостным изумлением спросил Георг. При этих словах дверь отворилась, слуга внес кубки с вином и поднос с дичью.

Хозяин не ответил на вопрос гостя и, лишь кивком удалив слугу, проговорил:

– Не пренебрегайте завтраком. Хотя первый кубок должна вам поднести хозяйка дома, как того требует обычай старого доброго времени, но жена моя давно умерла, а единственная дочь – Мария – ушла сегодня в деревню на утреннюю мессу, сегодня ведь Страстная пятница. Итак, вы меня спросили, слышал ли я что-либо о вас. Теперь вы наш, и я могу быть с вами откровенен, могу сказать то, о чем в другое время бы промолчал. Когда вы въезжали с союзным войском в Ульм, я был как раз там, приехал, чтобы забрать свою дочь, а главное – разузнать кое-что важное для герцога. Золото открывает все двери! – Старый рыцарь улыбнулся. – Даже двери военного совета. Я ежедневно слышал то, что там говорилось. Когда же была объявлена война, я вынужден был уехать. Но у меня остались там верные люди, которые мне сообщали все тайны союзников.

– Среди них и Волынщик из Хардта, которого я встретил у изгнанника?

– И который провожал вас через Альпы. Да. Он всегда приносит важные сведения. Как раз он-то и узнал, что союзники решили подослать к герцогу шпиона, чтобы тот рыскал в окрестностях Тюбингена и сообщал союзу о наших действиях. Я узнал, что выбор пал на вас. Поймите меня правильно, вы были для меня безразличны, я лишь сожалел, что вы так молоды, ведь если бы вы пробрались через Альпы как шпион, то были бы схвачены и беспощадно наказаны. Пришлось бы вам сидеть в глубоком подземелье, не видя ни луны, ни солнца. Тем удивительнее было для меня и наших сторонников известие о том, что вы отказались от подобной миссии и мужественно заявили об этом высоким начальникам. И о том, что вы поклялись четырнадцать дней не предпринимать ничего против союзников, я тоже знаю. Теперь же я радуюсь тому, что вы – наш друг!

Лицо юноши горело, глаза светились: все преграды между ним и Марией рушились.

Его давняя мечта, как он полагал, далекая от осуществления, наконец становилась явью – он добился благосклонности отца Марии.

– Да, я отказался от поручения союзников, – подтвердил Георг, – потому что оно было мне не по душе, и стал вашим сторонником, хотя и мало знал о вашем деле. Но когда в пещере я слушал речи благородного изгнанника и они пронзили мое сердце, я понял, что должен быть на его стороне, должен бороться за его правое дело. Как вы считаете, мне скоро что-нибудь поручат? Я ведь к вам пришел не для того, чтобы сидеть сложа руки.

– О, я это понимаю, – сказал, улыбаясь, старый рыцарь, – сорок лет назад и у меня была такая же горячая кровь, и я не мог сидеть на одном месте. Как идут сейчас дела, вы и сами знаете: скорее плохо, чем хорошо. Южную часть страны они уже захватили, под их пятой и окрестности Ураха. В одном мы уверены: коли устоит Тюбинген, победа будет за нами.

– Тому порукой честь сорока рыцарей, – с воодушевлением воскликнул Георг, – а сорок благороднейших воинов так просто не сдадутся! Это невозможно, это не должно произойти! Ведь там находятся дети герцога и сокровища герцогского рода. Они должны их удержать.

– О, если бы все думали так, как вы! От Тюбингена зависит многое. Если герцогу удастся снять осаду, то Тюбинген станет той отправной точкой, откуда начнется освобождение страны. Там ведь много военных запасов, сосредоточена большая часть вюртембергского дворянства, и, если они будут держать сторону герцога, земля будет отвоевана, потому что народ предан герцогу. Но я боюсь, боюсь!

– Чего? Эти сорок рыцарей никогда не сдадутся!

– О, вы не искушенный жизнью человек! – ответил старик. – Не знаете еще, в какие соблазны могут впасть и в каких западнях очутиться даже честные люди. Некоторым из тех, что в крепости, герцог чересчур доверял. Сейчас он понял, что дело не совсем чисто, потому и послал рыцаря Маркса Штумпфа фон Швайнсберга с поразительным письмом, в котором пишет, чтобы они не сдавали замок, дали ему возможность прибыть туда, он готов там умереть, если от него отвернулся Господь Бог.

– Несчастный человек! – воскликнул тронутый словами рыцаря Георг. – Но я не верю, что цвет рыцарства способен так кощунствовать. Они впустят герцога в крепость, он воодушевит их своим мужеством, они пойдут на прорыв и разорвут окружение, несмотря на герцога Баварского и Фрондсберга. Мы же присоединимся к ним, сражаясь, проберемся через всю страну и прогоним союзников.

– Маркс Штумпф еще не вернулся, – озабоченно проговорил Лихтенштайн. – Со вчерашнего дня там прекратили стрельбу. Каждый выстрел слышен здесь, в замке. Но уже вчера было тихо как в могиле.

– Может, канонада умолкла из-за праздника. Подождем, завтра утром или сразу после Пасхи, в понедельник, опять все загремит так, что задрожат скалы.

– Что вы! Из-за праздника? Оставаться верным своему герцогу тоже благочестивое дело. Может, святым на небе приятнее слышать пальбу пушек со стен крепости в Тюбингене, нежели видеть рыцарей бездеятельными. Бездействие – начало порока! Но думаю, как только Штумпф появится в замке, он расшевелит их и отвратит от бездействия.

– Вы говорите, что герцог послал рыцаря фон Швайнсберга в Тюбинген? И он сам туда собирается, так как осажденные заколебались. Значит, он не уехал в сторону Мемнельгарда, как говорят люди? Может, герцог где-то поблизости? О, я хотел бы его видеть и пробраться с ним в Тюбинген!

Странная улыбка пробежала по серьезному лицу старика.

– Вы его увидите, когда придет время. Ему будет приятно встретиться с вами. Он и так уже любит вас. Если посчастливится, вы пойдете с ним в Тюбинген, даю вам слово! А сейчас прошу извинения, меня зовет неотложное дело. Потерпите часок в одиночестве. Пригубите вино, осмотритесь в моем доме. Я бы мог пригласить вас на охоту, если бы не Страстная пятница.

Старый рыцарь пожал гостю руку и покинул комнату. Вскоре Георг увидел его выезжающим из замка в направлении леса.

Оставшись один, юноша решил заняться своим костюмом, который в результате ночной езды и пребывания в пещере пришел в некоторый беспорядок. Кто побывал в его положении – в ожидании возлюбленной, конечно, не осудит, что юный рыцарь подошел к небольшому зеркалу из полированного металла, должно быть принадлежавшему Марии, чтобы привести перед ним в порядок волосы на голове и бородку, почистить куртку и уничтожить малейшие следы беспорядка в одежде. Затем он вышел из комнаты и стал искать окно, из которого видна бы была дорога, по которой пойдет из деревни любимая.

Его одолевали радостные мысли, пробегавшие пестрой чередой, подобно легким облачкам на небосклоне. Он был в замке, о котором мечтал больше года, видел его во сне. Об этих горах и скалах она часто ему рассказывала. Здесь, в этих покоях, протекало ее детство! Было что-то привлекательное в комнатах, где она взрослела. Можно себе представить годы, когда маленькая девочка бегала по этим переходам, залам и зальчикам. Здесь ее, маленькую, учила мама вести домашнее хозяйство, что спустя годы так пригодилось юной хозяюшке. Должно быть, в детской головке возникали собственные представления о доме, – улыбаясь, подумал Георг, – и в этом уголке она лепила из хлебных крошек, взятых на кухне, блюда собственного изобретения и потом кормила ими деревянных куколок, изготовленных искусной рукой слуги, затем укачивала их. И вот наступила пора взросления, ребенок превратился в грациозную юную девушку. А где же те укромные местечки во дворе и саду, которые были милы ее сердцу, и где она, серьезная и милая, усаживалась с прялкой и тянула золотую нить, в то время как ее отец или мать рассказывали о днях своей молодости, преподнося мудрые поучения и возвышенные мысли?

А где же то окно, перед которым она, повзрослев, сидела и с неосознанной тоской устремляла вдаль свой взор, пытаясь предугадать будущее, и погружалась в сладкие грезы?

Георгу было необыкновенно приятно в замке. Здесь, казалось, царила душа любимой, и он мысленно ее приветствовал. Об этом садике на узкой площадке скалы заботилась она… Эти цветы в вазе на столе, скорее всего, сорвала сегодня ранним утром она… Юноша наклонился над цветами и поднес к губам благоухающие фиалки. Но что это? Ему послышался шорох женского платья. Он оглянулся. Мария! Широко раскрыв глаза, как бы им не веря, любимая стояла на пороге зала.

Георг бросился ей навстречу, протянув к ней свои сильные руки, и она убедилась, что это вовсе не дух, а живой человек – ее Георг.

– О, как же я настрадалась! – проговорила девушка. Ее бледное осунувшееся лицо подтвердило правоту грустных слов. – Как же тяжело было у меня на сердце, когда я рассталась с тобою в Ульме! Ведь не было никакой надежды увидеть тебя вскоре. Когда же Ханс сообщил мне, что ты направлялся в Лихтенштайн и был ранен по дороге, сердце мое чуть не разорвалось от боли и невозможности за тобою ухаживать.

Георг, посрамленный за свою глупую ревность, почувствовал себя жалким и маленьким на фоне любви Марии. Он попытался скрыть свое смущение и принялся подробно описывать, как все произошло: как распрощался со Швабским союзом, как продвигался через Альпы, как на него напали и как он ускользнул от забот жены музыканта, чтобы ехать в Лихтенштайн.

Юноша выкладывал все начистоту, но Мария то и дело своими вопросами приводила его в смущение, особенно когда с изумлением спросила, почему он в первый раз появился у Лихтенштайна глубокой ночью. Красивые ясные глаза любимой были устремлены на него, и он не мог ей солгать.

– Буду откровенным, – произнес Георг, опустив глаза. – Хозяйка постоялого двора в Пфулингене обманула меня. Она сказала о тебе такое, что я не мог спокойно слушать.

– Хозяйка? Обо мне? – улыбнулась Мария. – И что ж это было такое, что погнало тебя ночью в горы?

– Оставим это! Я был дурак дураком! Изгнанный рыцарь уже убедил меня в том, что я был не прав.

– Нет, нет, – просительно произнесла девушка, – так просто ты от меня не отделаешься. Что знает обо мне эта сплетница? А ну-ка сознавайся!

– Ладно, только не смейся. Она рассказала, что у тебя есть дружок и ты его по ночам впускаешь в замок, когда отец спит.

Мария покраснела. Негодование и желание посмеяться над глупостью боролись в ее душе.

– Ну, я надеюсь, – помедлив, проговорила она, – ты, конечно, ответил подобающим образом на эту клевету и с негодованием покинул постоялый двор, подумав, что лучше тебе переночевать в нашем замке.

– Честно сказать, я так не думал. Видишь ли, я был еще не совсем здоров и поначалу решил, что все это неправда. Но хозяйка сослалась на твою кормилицу, старушку Розель, будто бы я обманут. О, не отворачивайся, Мария! Не сердись на меня! Я вскочил на коня и помчался к замку, чтобы переговорить с тобою и убедиться в том, что ты меня еще любишь.

– А ты сомневался? – воскликнула Мария, и слезы хлынули из ее глаз. – То, что госпожа Розель говорит подобные вещи, нехорошо, но она старая женщина и любит посплетничать. То, что хозяйка постоялого двора с удовольствием это пересказывает, не так уж скверно: у нее нет другого приятного занятия. Но ты, Георг, как мог ты, хоть на мгновение, поверить в чудовищную ложь? Ты хотел убедиться…

Слезы обиды не дали ей договорить. Георг и сам был зол на себя за собственную глупость, но его оправдывала любовь, и он попытался это объяснить:

– Прости меня! Но если бы я не был так влюблен, то, разумеется, ни за что бы не поверил. О, если бы ты знала, какой бывает ревность!

– Кто любит по-настоящему, тот не ревнует! – возмущенно воскликнула Мария. – Тогда, в Ульме, ты уже сказал мне что-то подобное, и это задело меня. Но ведь ты меня совершенно не знаешь. Если бы ты любил меня так, как я тебя люблю, в твою голову не пришли бы глупые мысли.

– О нет! Ты не права. – Георг схватил руку девушки. – Как ты можешь меня упрекать в том, что я тебя люблю не так, как ты меня? Разве не может такое случиться, что перед тобой возникнет более достойный человек и вытеснит из твоего сердца бедного Георга? Все возможно на этом свете!

– Возможно? – прервала его Мария с той самой гордостью, какую он часто видел на лице дочери знатного рыцаря Лихтенштайна. – Если вы, господин фон Штурмфедер, хоть на миг допускаете подобную возможность, то я повторяю: вы никогда меня не любили. Настоящий мужчина не может колебаться, как тростник на ветру, он должен твердо стоять на своем и, если влюблен, обязан верить в свою любовь.

– Я не заслужил подобного упрека! – проговорил, вскочив, Георг. – Значит, по-твоему, я будто тростник под ветром, и меня за это презирают… Вот как! – прошептал он чуть слышно, но так, чтобы его слова достигли ушей девушки.

В его душе разгорался гнев.

– Следовательно, ты меня презираешь, а ведь именно ты побуждала меня к колебаниям! Я искал тебя на стороне союзников и был счастлив, когда нашел. Ты уговорила меня отойти от союза, я от них ушел, даже больше – примкнул к вам, что едва не стоило мне жизни, но я не испугался и принял сторону Вюртемберга; наконец, пришел к твоему отцу, он принял меня, как сына, и радовался, что я стал другом. А вот его дочь считает меня тростником, который качается под ветром то туда, то сюда! Что ж, в последний раз я склонюсь под твоим влиянием! Я уеду отсюда прочь! Уеду, так как здесь пренебрегают моею любовью!

И он схватил свой меч, взял берет и направился к двери.

– Георг! – Возглас любви остановил юношу на пороге. Мария схватила его за руку.

Гордость, гнев, негодование испарились, исчезли даже слезы, одной любовью светились ее глаза.

– Ради всего святого! Георг! Я не имела в виду ничего плохого! Останься! Давай все забудем! Мне стыдно, что я не сдержалась!

Но гнев мужчины не так-то легко усмирить. Георг отвернулся, чтобы не видеть ее молящего взора и просительной улыбки, – он твердо решил покинуть замок.

– Нет! Ты больше не повернешь в свою сторону тростник. Но отцу расскажи, как изгнала из дома гостя!

Стекла задрожали от его гневного крика. Он вырвал свою руку из ее рук и распахнул двери, чтобы исчезнуть навсегда. Однако кто-то задержал юношу на пороге, и об этом человеке мы расскажем в следующей главе.

Глава 9

Апрель сипит да дует,

Бабе тепло сулит,

А мужик глядит:

Что-то еще будет.

Старинная поговорка

За дверью, согнувшись, стояла тощая, костлявая старуха – госпожа Розель, старейшая служанка в доме, здесь выросшая и постаревшая, ставшая уже неотъемлемой частью домашнего обихода. Свою незаменимость она особенно ощутила после смерти госпожи Лихтенштайн, когда заботливо обратилась к воспитанию осиротевшей Марии. Розель выросла из простой горничной в няню, потом из няни в домоправительницу и затем главную распорядительницу и советчицу при Марии. Как умный полководец, сметливая женщина укрепляла свои тылы; каждый оставляемый ею пост, переходя на новую ступень семейной иерархии, она никому не передавала, а закрепляла за собой, утверждая, что никто не сравнится с ее добросовестностью в данном деле.

Подобная ловкость и многолетняя служба позволили ей прибрать к рукам бразды правления в доме. Челядь под ее взглядом ходила как шелковая, буквально по струнке; она всем внушала, что господа ее чрезвычайно ценят, хотя вся их милость на самом деле состояла в том, чтобы не бранить старуху при остальных слугах.

С барышней в последнее время у них были не лучшие отношения. В детстве и ранней юности Мария полностью доверяла старой кормилице и даже, будучи в Тюбингене, приоткрыла ей тайну своей любви. Госпожа Розель принимала такое деятельное участие во всем, касающемся барышни, что постоянно говорила: «Мы больше всех любим господина фон Штурмфедера» или «У нас сердце буквально разрывается от разлуки».

Концу этого доверия послужили две вещи. Мария заметила, что госпожа Розель чрезмерно болтлива, и убедилась в том, что даже обсуждает с посторонними их отношения с Георгом. Она охладела к старухе, и та мгновенно сообразила, что было тому причиной. Когда же наметилась поездка в Ульм и госпожа Розель, несмотря на только что сшитую из красивого сукна новую юбку и нарядный чепчик из парчи, должна была по высокому повелению остаться дома, в Лихтенштайне, пропасть между ними еще более углубилась.

Доверие не восстановилось и после возвращения Марии из Ульма. Госпожа Розель, интересующаяся делами господ больше, чем жизнью челяди, неоднократно пыталась вытянуть из барышни какие-нибудь сведения о господине Георге и тем самым восстановить прежние доверительные отношения, но сердце Марии было переполнено заботами, вопросы кормилицы казались ей подозрительными, и она ей ничего не рассказала. А тут в замок по ночам стал являться изгнанный рыцарь, барышня украдкой занялась приготовлением еды для него, и госпожа Розель, не посвященная в тайну, решила, что девушка остается с кавалером наедине, и поделилась своим открытием с хозяйкой постоялого двора в Пфулингене. Георг же, не подозревая об истинных отношениях барышни и кормилицы, доверился слухам. Известно, что из этого вышло.

Нынче утром госпожа Розель в воскресном наряде посетила с барышней церковь. Она исповедовалась перед священником в своих грехах, среди которых любопытство занимало не последнее место, получила отпущение и с легким сердцем воротилась в Лихтенштайн.

Елейные слова пастора не проникли так глубоко в душу, чтобы искоренить все ее прегрешения, поэтому она мгновенно заинтересовалась тем, что происходило в комнате, когда пошла спрятать четки и праздничные украшения. За дверью звучал голос барышни и глубокий мужской голос. Старухе даже показалось, что барышня плачет.

«Неужто он осмелился появиться тут днем, когда отец уехал?» – подумала она. Обыкновенное человеколюбие и сострадание подвинули любопытные глаза и уши к замочной скважине, и она уловила обрывки ссоры, свидетелями которой мы были.

Молодой человек так стремительно открыл дверь, что кормилица не успела даже разогнуться и отодвинуться от замочной скважины. Однако и в таком положении она мгновенно нашлась, решив не пропустить мимо себя Георга и не дать ему вымолвить ни слова. На юношу обрушился водопад слов, а костлявые руки буквально в него вцепились.

– О, какая радость! Я и не думала, что мои старые глаза когда-нибудь вновь увидят юнкера Штурмфедера. О, с тех пор вы стали еще красивее и выше ростом! Если бы я только знала! А то стою как истукан у двери и думаю: кто это разговаривает с благородной барышней? Господина рыцаря нет дома, слуг тоже. Что я могла подумать? А это к нам прибыл юнкер Георг! Он-то и разговаривает с барышней!

Напрасно Георг пытался во время этой длинной речи вырваться из цепких рук госпожи Розель. Он сразу понял, что не вправе показать ей, что сердит на Марию, но и оставаться ему здесь тоже не хотелось.

Наконец юноше удалось высвободить одну руку, но тут, не обращая внимания на высокомерную ухмылку старухи, к его груди приникла Мария. Георг встретил ее взгляд, который парализовал его волю. В душе юноши разразилась новая битва. Он чувствовал, что обида его куда-то уходит, понял, что Мария не хотела его обидеть.

Но как же теперь достойно вернуться? Показать, что он ничуть не задет ее словами?

Если бы они были с Марией наедине, это было бы вполне возможно, но на глазах такой свидетельницы повернуть назад, смягчившись всего лишь от взгляда? Вновь стать пленником? Он стыдился этой женщины, потому что стыдился самого себя. Известно, что стыд и неизвестность затрудняют возвращение, а разлука, даже короткая, разрушает самые радужные отношения.

Госпожа Розель в мгновение ока подметила страх и опасения своей барышни, и врожденное добросердечие тут же победило в ней небольшую толику злорадства. Она крепче вцепилась в руку юноши.

– Вы же не покинете нас, не пробыв даже часочек в Лихтенштайне? Прежде чем старушка Розель не накормит вас обедом, и не вздумайте удаляться. Это бы нарушило законы гостеприимства нашего замка. Да и наш господин, должно быть, вас не поприветствовал!

Победой Марии стали слова Георга:

– Мы с ним уже поговорили. Вон там стоят два кубка, которые мы осушили в честь встречи.

– Так! – продолжала гнуть свою линию старуха. – А разве вы не собираетесь с ним попрощаться?

– Я дождусь его в замке.

– Ну вот, а то собирались уйти! – Кормилица нежно подтолкнула юношу в зал. – Это прекрасный обычай. А то бы наш господин подумал, что мы принимаем у себя странного гостя. Кто приходит ясным днем, – старуха кинула пронзительный взгляд в сторону барышни, – кто появляется у нас белым днем, – повторила она, – у того совесть чиста, и ему не нужно прокрадываться, как вору в ночи.

Мария, покраснев, сжала руку юноши, а тот невольно улыбнулся, зная о тайных подозрениях старухи и видя ее порицающий взгляд, брошенный на Марию.

– Да-да, – повторила кормилица, – не стремитесь улизнуть, как ночной вор. Вообще вам нужно было здесь раньше появиться. Старая поговорка гласит: кто хочет покоя, остается при своей корове. Больше ничего не буду добавлять.

– Ну, ты же видишь: он остается, – вступилась Мария. – А что ты хочешь сказать своими поговорками? Сама же знаешь, что они не всегда к месту.

– Вот как! А до сих пор они били не в бровь, а в глаз, хотя и были кому-то не по нраву, например, такие: «Худое худым и кончается», «Дурным поведением не заслуживается награды», или вот такое: «Раскаялся, да не воротишь», а еще лучше: «После драки кулаками не машут и советов не дают».

– Ладно, замолчи, наконец, – несколько раздраженно остановила кормилицу барышня, – ты мудро поступишь, ежели не дашь отцу понять, что уже знакома с господином Штурмфедером, а то он подумает, что рыцарь прибыл в Лихтенштайн ради нас.

В душе госпожи Розель боролись противоречивые чувства: с одной стороны, в ней нуждались и просили о молчании, но ведь, с другой стороны, барышня в последнее время ей совсем не доверяла. Кормилица пробормотала себе под нос нечто невразумительное и принялась расставлять стулья вдоль стен, затем убрала со стола кубки, вытерла оставшееся после них влажное пятно.

Мария украдкой кивнула Георгу, стоящему у окна и все еще не примирившемуся с нею. Ему самому тоже пришла в голову мысль, что лучше бы ее отец ничего не знал об их любви; в противном случае, опасался он, старый рыцарь посчитает это единственным мотивом, приведшим юношу в Вюртемберг, и несколько разочаруется в нем. Это соображение заставило его приблизиться к старой госпоже Розель и доверительно прикоснуться к ее плечу. Лицо старухи посветлело.

– Надо признать, – сказал Георг приветливо, – у госпожи Розалии очень красивый чепчик. Вот только лента не совсем к нему подходит, она старая и выцветшая.

– Да ну, – отмахнулась старуха, тронутая дружеским вниманием, – пусть вас не беспокоит мой чепец, в чужие дела не стоит соваться. Каждому свое. Я бедная женщина и не могу одеваться, как графиня. На руке и пальцы не равны, и лист на дереве не ровен.

– Я не это имел в виду, – примирительно заметил Георг, доставая из кошеля серебряную монету. – Сделайте мне одолжение, госпожа Розалия, смените, пожалуйста, ленту. А чтобы вы не посчитали мою просьбу чрезмерной, возьмите этот талер.

Кто не видел, как в октябрьский день, несмотря на пасмурную погоду, солнце порою прорывает облака и туман? Так и на душе у госпожи Розель мгновенно посветлело. Любезность юноши, называвшего ее не простеньким именем Розель, а изысканным – Розалия, наконец, серебряный талер с кудрявой головой герцога на фоне родового герба – как можно противостоять такому искушению?

– Вы, как всегда, любезны! – Кормилица низко поклонилась, потом спрятала монету в свой кожаный кошель. – Вы ведь так же поступали и в Тюбингене. Прохожу ли я мимо фонтана или спускаюсь с горы на рынок, всякий раз юнкер обязательно меня окликнет: «Доброе утро, госпожа Розалия. Как поживаете? Как барышня?» – и непременно одарит. Моей новой юбкой, которую я здесь ношу, я обязана вам.

– Не надо об этом, – перебил ее Георг. – Что касается вашего господина…

– Ну что я, первый день живу на свете? Я вас никогда в жизни не видала. Не беспокойтесь! Мое дело – сторона!

С этими словами она покинула комнату и поднялась на кухню, чтобы навести порядок в своем полку.

С чувством благодарности и радости старуха рассматривала подаренный талер, оценив щедрость бравого юнкера и посочувствовав ему про себя. Да, парню не везет в любви. У барышни появился другой ухажер. В этом она не сомневалась. А вот что вызывало сомнение, так вопрос о том, пустить ли дело на самотек или же намекнуть юнкеру на существование ночного гостя.

«Ах, будет день, будет и пища, – подумала она, – может, он сам его увидит и все обойдется без моего участия. В конце концов, доносчику – первый кнут, я могу лишиться расположения обоих. Ведь не по заслугам бьют, а по загорбку!»

Так размышляла госпожа Розель на кухне, а влюбленные оказались предоставленными сами себе. Георг больше не противился мольбам Марии. Когда же она нежно его спросила, не сердится ли он больше, Георг не стал отрицать благорасположения к милой. Мир между ними восстановился быстрее, чем до этого возникла отчужденность.

С волнением выслушала Мария рассказ Георга о том, что с ним произошло, и он убедился в силе ее переживаний. Так, когда юноша описывал поединок с изгнанным рыцарем, она покраснела, в волнении схватила его руку, затем гордо выпрямилась и одобрила поведение любимого, сказав, что он сражался с храбрейшим из храбрых.

Когда же он перешел к рассказу о том, как спустился в Пещеру Туманов, видел изгнанника в плачевном окружении, глубоко под землей, глаза ее наполнились слезами, она обратила взор свой к небу, как бы вознося молитву о спасении несчастного.

Дальше Георг, продолжая повествование, изложил беседу с изгнанником, поведал о том, как они сделались друзьями и он, Георг, встал на сторону отверженного, скрепив свое обещание рукопожатием. Глаза Марии заблестели чудным блеском.

Георг видел радость на ее лице, которую можно было отнести не только за счет его участия в деле отца.

– Милый Георг, – проговорила Мария после некоторого молчания, – многие тебе позавидуют, и для тебя это большая честь, ведь Ханс не каждого приведет к изгнаннику.

– Ты знаешь его? – встрепенулся Георг. – Посвящена в его тайну? О, скажи же мне, кто он? Я редко встречал человека, который бы мог так покорить меня. Глаза, осанка, все его существо – неотразимы. Где его владения, где находится замок, откуда несчастного изгнали? Он сказал мне, что у него нет теперь имени, он – просто «человек», но его крепкая рука, светлый взгляд внушили мне, что имя его принадлежит к самым благородным и знаменитым в мире.

– Да, у него есть имя, которое можно сравнить с самыми известными и громкими. Но раз он сам его не назвал, то и я не имею права этого делать, тем самым я бы нарушила слово, данное мною. Господин Георг должен немного потерпеть, – заключила Мария, улыбаясь, – несмотря на все свое любопытство.

– Но мне-то ты можешь назвать, – настаивал юноша. – Разве мы не одно целое? Если у кого-то из нас есть тайна, он должен ею поделиться. Давай рассказывай, кто этот мужчина в пещере?

– Не сердись, пожалуйста, если бы это была моя тайна, ты бы по праву требовал открыть ее, так как я в тебе уверена, как в себе самой. Но я не имею права…

Пока она говорила, дверь внезапно распахнулась и в комнату вошел дог необыкновенного размера.

Георг от неожиданности подскочил – он никогда в жизни не видел собаки такой величины и силы. Животное подошло к молодому человеку, уставилось на него огромными глазами и заворчало. Оскаленные острые зубы выдавали в нем борца, гнев которого лучше было бы не возбуждать. Но одного слова Марии было достаточно, чтобы грозный пес мирно улегся у их ног. Девушка погладила красивую собачью голову, в то время как умные глаза животного смотрели то на нее, то на юнкера.

– Он все, как человек, понимает, – заметила, улыбаясь, Мария, – и вошел, чтобы предостеречь меня от разглашения тайны.

– Какое прекрасное животное! Мне не доводилось видеть ничего подобного. Как гордо он держит голову, будто принадлежит королю или императору!

– Он принадлежит изгнаннику, – ответила Мария. – Почувствовав, что я готова выдать имя его господина, он и явился предостеречь меня.

– А почему же рыцарь не взял пса с собою? С таким защитником не страшны и шестеро убийц.

– Пес очень чуткий, но, увы, немного дикий. Он, конечно, хорошо охранял бы своего хозяина. Но если бы вдруг в пещеру забрел случайный человек, дог бы выдал изгнанника, начал выть и рваться, заслышав чужие шаги. Тогда место пребывания скитальца стало бы всем известно. Потому-то он и приказал, уходя, псу оставаться здесь в замке. Дог хорошо выполняет приказ, а я о нем забочусь. Должна тебе сказать: он жутко тоскует по своему хозяину, а как радуется встрече, ты и сам ночью увидишь. Он чует появление хозяина, а заслышав, как опускается подъемный мост и приближаются долгожданные шаги, уже не выдерживает, готов разорвать тройные цепи, лишь бы выбежать навстречу.

– Прекрасный образец верности! Но еще прекраснее человек, которому принадлежит пес. Ведь и он остался верен своему господину, даже будучи изгнанным из родного дома. С моей стороны это глупо, – продолжал Георг, – знаю, что любопытство не украшает мужчину, но я все-таки хотел бы знать, кто же его хозяин?

– Потерпи до ночи. Когда изгнанник придет, я у него спрошу, можно ли тебе знать его имя. Не сомневаюсь, он мне разрешит.

– Долго ждать! Я непрерывно о нем думаю. Если ты не назовешь его имя, я обращусь к догу. Может, тот будет добрее ко мне.

– Попробуй, – улыбнулась Мария. – Если он, конечно, сможет сказать.

– Послушай, друг, – обратился Георг к псу, внимательно за ним следящему, – скажи мне, как зовут твоего господина?