Текст книги "Сказки, рассказанные на ночь"

Автор книги: Вильгельм Гауф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 49 страниц)

Пес гордо выпрямился, широко разинул пасть и протяжно провыл: «У-у-у-у».

Мария покраснела.

– Перестань дурачиться! – сказала она и позвала к себе собаку. – Кто разговаривает с псом, находясь в человеческом обществе!

Но Георг, казалось, ее не слышал.

– Он сказал «у-у-у», этот замечательный пес! Готов спорить, его этому учили. Должно быть, не в первый раз его спрашивают: «Как зовут хозяина?»

Только Георг произнес последние слова, пес более угрожающим тоном проворчал свое «у-у-у-у».

Еще более покрасневшая Мария приказала псу замолчать и лечь у ее ног.

– Ну вот, уже кое-что, – рассмеялся Георг. – Имя господина начинается на «у». И на кольце, которое дал мне рыцарь, тоже первой стоит буква «У». Невероятно! Может, господина зовут Уффенхайм? Или Урфюль, Ульм? А может, даже…

– Глупости! Собака не знает никакого другого звука, кроме «у». Как ты можешь делать выводы из этого!.. A-а, вон и отец возвращается. Ты хочешь, чтобы мы скрыли от него наше знакомство? Тогда я уйду отсюда, пока он не увидел нас вместе.

Георг обнял на прощание любимую и нежно поцеловал ее алый рот. Пес господина У. с удивлением воззрился на любовную парочку, но, должно быть, он и впрямь хорошо понимал людей или же видел нечто подобное при своем господине, – по крайней мере, объятия юноши он не воспринял как нападение и не кинулся на помощь даме. Стук копыт, раздавшийся на мосту, заставил покрасневшую девушку выскользнуть из объятий счастливого рыцаря.

Глава 10

Герцог долго смотрел вниз

И сказал со вздохом:

«Как далека она от меня,

Моя родная страна!»

Г. Шваб^[82]

Страстная пятница и Пасха прошли, а Георг фон Штурмфедер все еще находился в Лихтенштайне. Хозяин замка пригласил его погостить у него, пока война, быть может, не примет другой оборот и не представится случай оказать делу герцога важные услуги.

Можно себе представить, как охотно принял молодой человек это приглашение! Быть под одной кровлей с возлюбленной, постоянно вблизи нее, порою – часок наедине, обласканный ее отцом, – такого он не мог предполагать и в самых смелых своих мечтах!

Одно только смущало влюбленную пару: старый Лихтенштайн временами становился необыкновенно мрачным. Казалось, он получал дурные вести с театра военных действий. В разное время дня в замок прибывали гонцы, они приходили и уходили, но старик не открывал своему гостю того, что они приносили.

Несколько раз в вечерних сумерках Георгу казалось, что через мост крадется знакомый ему хардтский музыкант. Однако надежда разузнать что-либо у него оказалась тщетной: едва Георг пробовал сойти вниз, чтобы встретить тайного посланца, как того уже и след простывал.

Молодой человек чувствовал себя несколько задетым тем недостатком доверия, которое выказывал ему старый рыцарь, и, не удержавшись, сказал о том Марии:

– Ведь я отдал себя всецело друзьям герцога, хотя в их деле лично для меня не было ничего заманчивого. Изгнанник и рыцарь фон Лихтенштайн выказали мне дружбу и доверие, да, видно, не в полной мере. Отчего мне не дозволяется узнать, как идут дела в Тюбингене? Какие усилия предпринимает герцог для того, чтобы вернуть свою страну? Неужели я только и гожусь для того, чтобы драться, а как советчика меня отвергают?

Мария пыталась утешить любимого.

Ее глаза, приветливые речи на миг заставляли забыть тревожные думы, однако грустные мысли то и дело возвращались вновь: озабоченное лицо старого рыцаря постоянно напоминало Георгу о деле, которому он мысленно уже посвятил все свои силы.

Наконец юноша не вынес неизвестности. В канун Светлого воскресенья, вечером, он, подвергаясь опасности показаться нескромным, спросил старого рыцаря о положении дел герцога, его планах и задал вопрос: не нуждается ли тот в его помощи? Но рыцарь фон Лихтенштайн, дружески пожав ему руку, успокоил:

– По твоему лицу, бравый юноша, я вижу, что твое сердце готово разорваться на части при одной мысли, что ты не можешь принять участие в наших трудах и заботах. Потерпи еще немного; быть может, один только день – и многое решится. Что мне мучить тебя неверными слухами и печальными вестями? Твой юношеский ум еще не привык распутывать хитросплетения зла и паутины обмана. Если будет решено что-либо положительное, то ты, поверь мне, будешь желанным сотоварищем и в совете, и в деле. Тебе нужно знать пока только то, что наше дело идет ни шатко ни валко, однако все вскоре должно решиться.

Георг понял, что старик прав. Но его ответ не удовлетворил юношу, да и имени изгнанника он все еще не знал. Мария в ближайшую же ночь, как только он прибыл в замок, спросила, можно ли назвать его имя гостю. «Время пока не пришло!» – последовал ответ.

Еще одно обстоятельство удручало Георга. Он рассказал хозяину Лихтенштайна, как подружился с изгнанником в пещере и как стремится быть к нему поближе. Тем не менее его ни разу не пригласили на встречу с таинственным ночным гостем. Георг был слишком горд для того, чтобы навязывать свое общество, поэтому втихомолку ждал из ночи в ночь, но ничего не менялось.

Тогда он решил хоть раз, не будучи приглашенным, понаблюдать за тем, как ночной гость входит в замок, и тщательно обдумал свой план.

Окна комнаты, куда его неизменно провожали в восемь часов, были обращены к долине, как раз напротив той стороны, где был мост. Отсюда, следовательно, он не увидит таинственного гостя.

Большая комната на втором этаже запиралась на ночь. В коридоре, соединяющем комнаты и зал, из двух окон был виден мост, но окна были слишком высоки, к тому же забраны решетками, так что ничего особо из них не рассмотришь. Оставалось одно: где-то спрятаться, чтобы понаблюдать за ночным посетителем. На первом этаже жило много людей, незаметно укрыться там было невозможно.

Но когда Георг тщательно исследовал дорогу и конюшню с вырубленными в скалах стойлами, ему попалась на глаза небольшая ниша вблизи подъемного моста, прикрытая дверью, которая запиралась лишь в случае вражеского нападения. Лучшего наблюдательного пункта нельзя было и придумать: слева к дверям прикреплялся подъемный мост, справа уходила вниз лестница, а прямо перед ним начиналась дорога, которая вела в замок. В эту нишу он и решил прокрасться в ближайшую же ночь.

В восемь часов, по обыкновению, пришел слуга с фонарем, чтобы сопроводить юношу в постель. Хозяин замка и его дочь пожелали гостю спокойной ночи. Он вошел в свою комнату и тут же, не раздеваясь, отпустил слугу, после чего упал в одежде на кровать и стал прислушиваться к ночному колоколу, отбивающему внизу, в долине, время.

Глаза его периодически закрывались, мысли витали между сном и явью, но он усилием воли заставлял себя бодрствовать.

Пробило десять. В замке все стихло. Георг поднялся, натянул тяжелые сапоги со шпорами, закутался в плащ и осторожно приоткрыл двери. Дверные петли скрипнули, юноша, затаив дыхание, прислушался, не выдал ли его предательский скрип? Обошлось!

Луна тускло освещала площадку перед замком и на этот раз его не выдала.

Он метнулся к винтовой лестнице и лишь разок остановился прислушаться, нет ли посторонних звуков… Шумел ветер, шелестел листвой могучий дуб над мостом.

Георг опасливо сошел вниз. В ночной тиши все звучит необычайно громко; многое, на что бы он не обратил внимания днем, вызывало настороженность. Ноги Георга ступали по песку, вызывая такой скрип, что, казалось, его могут услышать в доме.

Юноша продвигался уже вдоль первого этажа и остановился, чтобы осмотреться. В печи на кухне полыхал жаркий огонь. Наконец он оказался внизу. Путь до ворот занял четверть часа.

Георг укрылся в нише и потянул на себя дверь, оставив щель, в которую можно было все рассмотреть. В замке по-прежнему царила тишина, изредка прерываемая легкими шагами, – верно, то Мария хлопотала по хозяйству.

Прошло еще минут пятнадцать, в деревне пробило одиннадцать часов. Наступило время ночного гостя. Вдруг наверху залаяла собака, и тут же раздался возглас: «Лихтенштайн!»

– Кто там? – спросили из замка.

– Человек, – ответил голос, знакомый Георгу.

Старый страж вышел из укрытия и принялся открывать замок подъемного моста. Пока он этим занимался, сверху огромными прыжками пронеслась собака. Дог скулил, крутил хвостом, прыгал на привратника, как бы стараясь помочь ему опустить поскорее мост. Следом появилась Мария, она несла фонарь, чтобы посветить привратнику, который, казалось, не мог совладать со сложным запором.

– Поторопись, Бальтазар, – прошептала девушка. – Он уже долго ждет, а сегодня такой ветер!

– Сейчас-сейчас, барышня, сниму только цепь, и вы увидите, как опустится мой мост. Я ведь, как вы приказали, смазал маслом все пазы, чтобы ничего не скрипело и не будило госпожу Розель.

Лязгнули цепи, механизм сработал, и изгнанник из пещеры, закутанный в грубый плащ, поднялся на мост. Георга вновь поразили его мужественная осанка, пронзительные глаза, высокий лоб, сила и мощь, сквозящие в каждом движении.

Свет фонаря упал на гостя, высветил он и Марию. Спустя годы вспоминал Георг эту поразительную пару. Тонкая фигурка любимой, темные волосы, спускающиеся на плечи, бледный лоб, прелестные голубые глаза, прикрытые длинными темными ресницами, маленький красный рот, нежный румянец щек – никогда еще не видел Георг свою любимую такой красивой, особенно в сочетании с мужественными чертами и мощными формами мужчины, стоящего рядом.

Ночной гость помог старому привратнику втащить назад мост; старик ушел, и Георг услышал следующий разговор:

– Есть ли известия из Тюбингена? Вернулся ли Маркс Штумпф? Я вижу следы печали в ваших глазах.

– Нет, господин, – ответила Мария, – он еще не воротился. Отец ждет его сегодня ночью.

– Черт бы его подогнал! Я останусь ждать, даже если наступит день! Фу-у-у! Какая холодная ночь, барышня! Мои филины и совы в пещере тоже, должно быть, замерзли, по крайней мере, они так жалобно ухали, когда я поднимался наверх!

– Да, сегодня похолодало. О, я бы ни за что не спустилась в пещеру! Как страшно, должно быть, кричат совы. У меня мороз по коже пробегает, когда я об этом думаю.

– А если бы вас сопровождал юнкер Георг? – рассмеялся ночной гость и взял покрасневшую девушку за подбородок. – Не правда ли, с ним бы вы пошли в пещеру? Вот что делает любовь! Ваш ротик выдает его поцелуи. Он не должен быть таким грубым!

– Ах, господин! – Мария залилась румянцем. – Как можно так говорить! Я не буду больше сюда приходить, не стану вам еду варить, если вы так думаете обо мне и о юнкере.

– Ну вот, уже и пошутить нельзя! – Рыцарь погладил Марию по полыхающей румянцем щеке. – У меня в подземелье нет поводов для шуток. А что вы мне подарите за то, что я замолвлю словечко перед вашим отцом, дабы он выдал вас за него замуж? Вы же знаете, что батюшка сделает все, о чем я его попрошу, и уж точно возьмет в зятья того, кого я ему посоветую.

Мария подняла на него радостные глаза.

– Уважаемый господин, я не могу вам запретить говорить что-либо хорошее о Георге. Кроме того, отец его очень ценит.

– Но я спрашиваю, как меня вознаградят? Все имеет свою цену.

Мария потупила глаза и еле слышно промолвила:

– Огромное спасибо! Но пойдемте же! Отец нас заждался.

Мария двинулась было вперед, но изгнанник задержал ее. Сердце Георга колотилось так, что его могли услышать собеседники; юношу бросало то в жар, то в холод, он ухватился за дверь и был близок к тому, чтобы испортить этот разговор вполне определенной платой.

– Куда вы торопитесь? – с улыбкой произнес мужчина из пещеры. – Всего один поцелуй, это и будет платой за мое ходатайство, чтобы отец тотчас позвал священника и тот благословил бы ваш брак.

Изгнанник склонил голову к Марии, а у Георга потемнело в глазах, он готов был выскочить из своего укрытия, но тут барышня строго глянула на мужчину и укоризненно произнесла:

– Это невозможно, ваша милость, в противном случае вы меня видите в последний раз!

– Если бы вы знали, как вы красивы в своем своенравии! – невозмутимо заметил рыцарь. – Тогда бы гневались целыми днями. Да, конечно, вы правы: когда кто-то другой проник глубоко в сердце, не следует сорить своими милостями. Но я еще раз вгоню вас в краску и все-таки потребую платы. На свадьбе попрошу вашего жениха разрешить мне вас поцеловать, и тогда посмотрим, откажет ли он мне.

– Вы, конечно, можете это сделать, – рассмеялась Мария, – но подготовьтесь к отказу – по такому поводу он не терпит никаких шуток.

– Да, он ревнив, – согласился рыцарь, – я с этим однажды столкнулся. Мог бы рассказать вам эту историю, только я пообещал о ней молчать.

Голоса собеседников удалялись. Георг облегченно вздохнул и прислушался – нет ли кого на дорожках и лестнице, после чего покинул убежище и прокрался к себе в комнату. Последние слова изгнанника все еще звучали в его ушах. Он стыдился своей ревности, которая этой ночью чуть было вновь не вырвалась наружу. Ему вспомнилось, каким недостойным подозрением он оскорбил любимую, и он от стыда зарылся в подушку. Спасительный сон прогнал мучительные мысли.

На другое утро, когда Георг сошел вниз, на мужскую половину, где обыкновенно в семь часов семья собиралась к завтраку, Мария вышла к нему с заплаканными глазами. Она отвела его в сторону и шепнула:

– Входи тише, Георг, рыцарь из пещеры тут, в комнате. Он задремал час тому назад. Надо дать ему немного отдохнуть.

– Изгнанник? – удивился Георг. – Как он мог рискнуть остаться здесь днем? Не заболел ли он?

– Нет, – ответила Мария, между тем как новые слезы отуманили ее взгляд. – Нет! Сейчас должен прибыть гонец из Тюбингена, и он непременно хочет его дождаться. Напрасно мы умоляли и заклинали его уйти на время дня, он и слышать ничего не хотел. Собирается ждать гонца здесь.

– А разве не мог гонец спуститься в пещеру? – продолжал расспросы Георг. – Он бы избежал опасности.

– Ах, ты совсем его не знаешь. Если ему что-то западет в голову, то уж оттуда это не выбьешь никакими силами. Мы уговаривали его скрыться ради нас. Но его главный аргумент: он остается здесь для того, чтобы посоветоваться с отцом тотчас же, как придет известие.

Разговаривая таким образом, они подошли к дверям комнаты. Мария отперла их как можно тише и вошла в сопровождении Георга.

Комната отличалась от большого покоя в верхнем этаже только тем, что была несколько меньше. Ее окна, с маленькими круглыми стеклами, в которых играли лучи утреннего солнца, также открывали вид на три стороны. Пол и стены были красиво выложены кусками цветного дерева. Несколько портретов предков Лихтенштайна украшали глухую стену, а столы с дорогой утварью показывали, что рыцарь фон Лихтенштайн был большим поклонником старых обычаев и хотел оставить в наследство дочери драгоценные предметы, которые он получил от своих предков.

Перед большим столом посреди комнаты сидел хозяин замка. Подперев рукою подбородок с длинною бородою, не шевелясь, он мрачно смотрел в стоящий перед ним кубок. Неизвестно, сидел ли так старик целую ночь или же только утром решил подкрепить свои силы глотком вина.

Хозяин приветствовал гостя легким наклоном головы и указал ему на кубок и стул возле себя. Мария поняла намек – налила полный кубок и поднесла его возлюбленному с необыкновенной грацией, как и все, что она делала. Георг сел рядом со стариком и выпил налитое вино.

Лихтенштайн подвинулся к своему гостю и прошептал хриплым голосом:

– Боюсь, что дело плохо!

– У вас есть известия? – так же тихо спросил Георг.

– Ранним утром один крестьянин сообщил мне, что вчера тюбингенцы заключили с союзом мирный договор.

– С союзом? Мирный договор? О боже! – невольно вскричал Георг.

– Потише! Не разбудите его! Он и так обо всем узнает, – остановил юношу старик, указывая глазами на противоположный конец комнаты.

Георг посмотрел туда. У окна, с той стороны, которая находилась против глубокой пропасти, сидел загадочный изгнанник.

Опершись рукою на подоконник, он дремал. Серый плащ упал с его плеч, обнаружив поношенную, неразличимого цвета кожаную куртку, обтягивающую крепкое тело. Спутанные кудрявые волосы свисали на виски, клочки кудрявой бороды виднелись из-под руки. У ног его лежала собака, ее глаза неотрывно смотрели на хозяина.

– Он спит, – проговорил старик, смахивая невольную слезу, – природа берет свое. Дышит легко. О, пусть ему приснятся успокоительные сны! Реальность настолько печальна, что следует радоваться минуте живительного покоя.

– Какая жестокая судьба! – невольно вымолвил Георг, грустно взглянув на спящего. – Быть изгнанным из собственного дома! Теперь его жизнь в руках любого мальчишки. Днем скрываться под землей, ночью красться, словно вору. Поистине чудовищно! И все это терпеть только за то, что он был верен своему государю, а союзники зарились на его богатство.

– У него были ошибки в жизни, – с величайшей серьезностью произнес старый рыцарь. – Я знаю его с детства и могу засвидетельствовать, что он жаждал добра и справедливости. Иногда средства, которые он избирал, были неверными, часто он был непонятым, а порою им самим завладевали страсти. Но где найти человека, о котором не скажешь того же самого? Действительно, судьба его жестоко покарала!

Старику показалось, что он сказал слишком много, больше, чем собирался, и он умолк.

Напрасно старался Георг расспросить его об изгнаннике, старый рыцарь погрузился в тяжелое раздумье.

Солнце вышло из-за гор, туман мало-помалу растаял. Георг подошел к окну, чтобы насладиться великолепным видом. Под утесом Лихтенштайн на глубине трехсот саженей расстилалась очаровательная плодоносная долина, окаймленная лесистыми возвышенностями, которые прорезали проворные лесные ручьи. В глубине, прихотливо раскинувшись на равнине, лежали три деревушки. Через холмы глаз проникал еще дальше и встречал живописную гряду отрогов Альп, за ними замок Ахальм.

Лихтенштайн господствовал наравне с облаками над всем Вюртембергом. Взгляд наблюдателя мог блуждать до самой глубинной части Нижней земли.

Вид на Вюртемберг – восхитителен, особенно при восходе и закате, когда солнце устремляет свои косые лучи. Тогда эти великолепные поля расстилаются перед изумленным взором, подобно пестрому фантастическому ковру со всеми оттенками – от темно-зеленого и коричневого, отличающего горы, которые переплетаются с небесно-голубым, приправленным утренне-розовым. Какая даль простирается между Лихтенштайном и Аспергом! И какая земля между ними! Множество извилин и лощин переходит от одного холма к другому, у подножия которых ширятся долины, бурлят говорливые ручьи.

Георг не отрываясь смотрел на эту причудливую панораму, отыскивая взглядом замки и деревушки.

Мария стояла возле него и, казалось, разделяла его наслаждение, хотя пейзаж был ей знаком с самого детства. Она шепотом указывала Георгу особо приметные уголки, называла сторожевые башни.

– Где еще в Германии можно найти подобную красоту? – заметил очарованный утренним пейзажем Георг. – Что можно сравнить с этим чудом? Я видел другие равнины, взбирался на разные вершины, но нигде не встречал таких красивых, ухоженных полей, богатых нив, моря фруктов… А там, внизу, на голубых холмах, какие дивные виноградники! Я никогда в жизни не завидовал ни одному влиятельному князю, однако ж представляю, каково стоять здесь, смотреть вдаль и иметь право сказать: «Это все – мое!»

Глубокий вздох за спиной оторвал Марию с Георгом от дивного ландшафта.

В нескольких шагах от них стоял изгнанник. Его взор задумчиво устремился вдаль. Георг не знал, что его так сильно опечалило: произнесенные им слова или воспоминания о собственном несчастье.

Изгнанник протянул руку Георгу, затем обратился к хозяину замка, спросив, не появился ли гонец.

– От Швайнсберга пока не было вестей, – последовал уклончивый ответ.

Изгнанник молча приблизился к окну. Мария наполнила ему кубок.

– Не унывайте, господин, – сказала она участливо. – Не смотрите таким мрачным взором на красивую землю. Вот вам хорошее вюртембергское вино, родина его – вон там, внизу, на тех голубых холмах.

– Вы правы, как можно грустить, – изгнанник с печальной улыбкой обернулся к Георгу, – когда солнце взошло над Вюртембергом и в глазах юной вюртембержки отражается голубое небо? Не правда ли, юнкер, чего стоят эти горы и долины в сравнении с нежным взглядом и верным сердцем? Возьмите свой кубок и давайте выпьем! Пока эта страна живет в наших сердцах, не все еще потеряно! Да здравствует Вюртемберг во веки веков!

– Да здравствует Вюртемберг! – ответил Георг, чокаясь с изгнанником.

Тот хотел ему еще что-то сказать, но в комнату с важной миной на старческом лице вошел привратник.

– Перед замком два торговца, просят пропустить их.

– Это они! – в один голос воскликнули изгнанник и Лихтенштайн. – Проводите их поскорее сюда!

Привратник удалился. Наступила минута томительного ожидания. Старый рыцарь неотрывно смотрел на дверь. Изгнанник пытался скрыть волнение, но лицо его выдавало: он то краснел, то бледнел. Наконец на лестнице послышались шаги. Могучий изгнанник уже дрожал так, что вынужден был держаться за стол, его широко раскрытые глаза устремились на дверь. Казалось, он хотел тотчас же по лицам вошедших прочесть свою судьбу.

Дверь отворилась…

Глава 11

Лишившись всего, ты стоишь, одинокий.

Единственный я – тебе верность храню.

Служить обещаю до последнего вздоха,

По-прежнему герцогом признаю.

Л. Уланд^[83]

Георг быстрым взглядом оглядел вошедших, в одном из них он тотчас признал хардтского музыканта, другой оказался торговцем, которого он видел на постоялом дворе в Пфулингене. Торговец сбросил со спины принесенный им тюк, сорвал пластырь, закрывавший один глаз, выпрямился, и перед присутствующими возник приземистый, крепко сбитый человек с открытым, энергичным лицом.

– Маркс Штумпф! – глухо воскликнул изгнанник. – К чему эта мрачность? Ведь ты принес нам добрую весть, не так ли? Они откроют ворота, и мы вместе будем держаться до последнего!

Рыцарь Маркс Штумпф фон Швайнсберг бросил на несчастного изгнанника взор, полный безнадежной грусти.

– Приготовьтесь к худшему, господин, – сказал он мрачно, – я принес недобрую весть.

– Как! – не поверил изгнанник, и лицо его налилось гневом. – Они колеблются, они не решаются? Но это невозможно! Это же цвет дворянства! Может быть, твои сведения устарели?

– И тем не менее я утверждаю, – решительно произнес, выступая вперед, Швайнсберг, – перед лицом правителя государства я должен заявить: они предатели!

– Ты лжешь! – страшным голосом вскричал изгнанник. – Нет, нет, это ложь! Как такое может произойти – сорок рыцарей вдруг лишились чести! Сознайся, ты лжешь!

– Видит бог, лучше было бы, чтоб один я оказался рыцарем без чести, псом, покинувшим свою страну, господин герцог! Тюбинген от вас отказался.

Ошеломленный известием, изгнанник рухнул на ближайший стул и закрыл лицо руками. Грудь его судорожно поднималась и опускалась, он задыхался, руки дрожали. Тревожные, скорбные взоры свидетелей этой сцены устремились на него. Особенно поражен был Георг – имя герцога, как молния, осветило ту мрачную загадочность, которой окружал себя несчастный изгнанник. Значит, это сам Ульрих фон Вюртемберг! В голове Георга мгновенно вспыхнули все встречи с ним, их разговоры и то впечатление, какое произвела на него эта незаурядная личность. Как же он сам о том не догадался?!

Наступило тяжелое, гнетущее молчание. Никто не осмеливался его нарушить. Слышно было только прерывистое дыхание герцога да поскуливание верного пса, который, казалось, догадался об очередном несчастье и старался разделить его с хозяином.

Наконец Лихтенштайн кивнул рыцарю фон Швайнсбергу. Оба они подошли к Ульриху, но тот оставался по-прежнему неподвижен и нем.

Плачущая Мария, стоявшая поодаль, тоже решила приблизиться к несчастному герцогу. Она нежно опустила свою руку на его плечо и заговорила ласковым голосом:

– Господин герцог! Да пребудет Вюртемберг вовеки!

Глубокий вздох вырвался из груди герцога, но руки по-прежнему закрывали его лицо. Тогда и Георг приблизился к нему. Невольно вспомнил он отважное лицо этого человека и внушительное величие его осанки при первой встрече, припомнил каждое слово, которое тот произнес тогда, и юноша осмелился сказать:

– Такое малодушие не для вас, человек без имени. Si fractus illabatur orbis, Impavidum ferient ruinae!^[84]

Произнесенные слова подействовали на Ульриха фон Вюртемберга как волшебное заклинание. Это был его девиз, характеризующий истинное благородство, величие души, умение подняться над несчастьем – те качества, которые позволили современникам именовать герцога Неустрашимым.

– Как кстати твои слова, мой юный друг, – сказал герцог, к удивлению всех, твердым голосом, гордо поднимая голову; прежний воинственный пыл зажегся в его взоре. – Да, эти слова весьма кстати. Благодарю тебя, что ты мне их напомнил. Подойдите, Маркс Штумпф, и расскажите подробнее обо всем. Но прежде, Мария, наполните кубок!

– В последний раз мы виделись в четверг, – начал рыцарь. – Ханс скрыл меня вот под этим платьем и рассказал, как я должен себя вести. В Пфулингене мне захотелось испытать, узнает ли кто меня в обличье торговца. Хозяйка постоялого двора равнодушно поставила передо мною бокал вина, как будто ни разу в жизни не видела рыцаря Штумпфа. Городской советник, которого я за неделю до этого распекал, пил со мною так, словно я всю жизнь таскал на спине всякую мелочовку для торговли. Молодой человек тоже был там и меня видел.

Герцог, казалось, заинтересовался рассказом – по крайней мере, довольно оживленно спросил:

– Что, Георг, ты и вправду его видел? Выглядел он как оборванный торговец?

– О, рыцарь замечательно сыграл свою роль! – улыбнулся юноша.

– Из Пфулингена я в тот же вечер отправился прямиком в Ройтлинген. Там в кабачке было полным-полно союзников: из Аугсбурга, Нюрнберга, Ульма, присутствовали и местные горожане. Все они ликовали по поводу того, что скинули ветвистые рога с герба, которые вы некогда им присвоили. Собутыльники ругались и пели издевательские песни про вас, господин герцог, что показывает, как они вас боятся. В Страстную пятницу рано утром я отправился в Тюбинген. Сердце разрывалось у меня в груди, когда я с гор спустился в долину Неккара и увидел крепостные стены и башни Тюбингена.

Герцог сжал губы и устремил взгляд вдаль.

Швайнсберг замолчал, участливо глядя на своего господина, тот дал ему знак продолжать.

– Я медленно продвигался к Тюбингену. Город уже несколько дней был занят союзниками. Некоторые отряды оставались еще в лагере на горах. Я решил прокрасться в город, дабы разведать, как обстоят дела в замке, прежде чем к нему пробираться тайными тропами. Вы знаете постоялый двор в верхней части города, недалеко от храма Святого Георгия, вот туда я и направился, уселся там, чтобы выпить вина. Союзные рыцари, как я узнал по дороге, часто наведывались в это место, так что оно было для меня полезным.

– Вы слишком рисковали, – перебил рассказчика Лихтенштайн, – ведь сразу нашлись бы люди, пожелавшие что-либо у вас купить, и тогда «торговцу» бы не поздоровилось.

– Не забывайте, что то был праздничный день. У меня была причина не раскрывать свой узел и не торговаться, как это обычно делают простые разносчики. Да и не так-то легко оказалось меня опознать, – по крайней мере, мне даже удалось продать Георгу фон Фрондсбергу баночку целебного бальзама от ран. Видит бог, я бы пожелал ему получить возможность испытать снадобье на собственном теле… В церкви шла служба, зал постоялого двора пустовал. От хозяина я узнал, что рыцари в замке объявили перемирие до понедельника. Когда окончилась служба в церкви, действительно, многие господа явились на постоялый двор, чтобы пропустить бокальчик-другой. Я сел на скамью в углу, у печи, в сторонке, как и подобает бедным людям в присутствии важных господ.

– Кого же ты там увидел? – заинтересовался герцог.

– Некоторых я знал, о других догадался из разговора. Там были: Фрондсберг, Альбан фон Клозен, Хуттены, Зикинген, вскоре подошел стольник фон Вальдбург. Я надвинул шапку на лоб, увидев его, так как, думаю, он не забыл того, как пятнадцать лет назад на турнире в Нюрнберге я скинул его с захромавшей клячи.

– А вы не видели Ханса фон Брайтенштайна? – прервал рассказчика Георг.

– Брайтенштайна? Не знаю такого… Ах да, так звали старика, который умял за один присест целую баранью ногу! Рыцари заговорили об осаде и о временном затишье. Они толковали о том о сем, часто переходя на шепот. Но у меня хороший слух, и я усек все, что мне нужно было. Стольник фон Вальдбург рассказал, что он велел послать в осажденный замок стрелу с письмом для Людвига фон Стадиона, главного командира герцогского воинства. Такие послания, видимо, были обыденными, так как рыцари не удивились, когда стольник, продолжая рассказ, сообщил, что тем же путем получил ответ.

Лицо герцога омрачилось.

– Людвиг фон Стадион! – воскликнул он скорбно. – Я полагался на него как на каменную стену! Он был мне так дорог! Я делал для него все, что только мог, и он первым меня предал!

– В письме говорилось, что он, Людвиг Стадион, и еще двенадцать рыцарей, утомленные войной, почти готовы покориться, но Георг фон Хевен отговаривает их от позорного поступка.

– Я не заслужил от него такой услуги, – задумчиво произнес Ульрих. – Я не любил его потому, что он часто порицал меня, когда я делал что-либо не в его вкусе. Как сильно можно ошибаться в людях! Кабы меня спросили, кто мне изменит, а кто останется верен, то на второй вопрос я бы ответил – Стадион, а предателем счел бы Георга фон Хевена!

– В письме еще говорилось, что вы, ваша светлость, можете попытаться снять осаду, а ежели это будет невозможно, пожелаете тайными путями проникнуть в осажденный замок. Союзники подробно обсуждали все варианты и пришли к выводу, что осада может продолжаться долго, коли вы окажетесь в замке. Когда я все это услыхал, то сразу же решил прокрасться в замок и предстать перед ними, а не то Стадион свыкнется с мыслью, что он и есть подлинный верховный правитель. Я подумал также, что стоит подождать еще день. И если не услышу ничего плохого, то в субботу проберусь в замок и передам изменникам ваше письмо. Я долго слонялся по лагерю и по городу, никто меня не задержал, хотя я и держался вблизи начальников. Так прошел целый день.

– Это была все еще Страстная пятница, праздничный день? – спросил Лихтенштайн.

– Да-да, Страстная пятница. В три часа дня Георг Фрондсберг с несколькими военачальниками подъехал к воротам замка и громко спросил осажденных, что они там строят? Я стоял неподалеку и все видел собственными глазами. На его голос у крепостной стены появился Стадион и ответил: «Нет, они сохраняют договоренность о передышке по случаю праздников, шум, должно быть, раздается с поля». Фрондсберг крикнул: «Значит, там что-то происходит без моего ведома. А кто ты?» Из замка последовал ответ: «Я – Людвиг фон Стадион». На это союзный начальник расхохотался и довольно погладил себя по бороде. «Если это так, я поворачиваю обратно, а вас с несколькими рыцарями приглашаю спуститься, чтобы выпить с нами вина».