Текст книги "Жена самурая (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 42 страниц)
– Лишь один из них, – непреклонно возразил Асакура.
Получасовой разговор с Дайго-саном отнял у Такеши больше сил, чем любое из сражений, в которых ему доводилось участвовать. Они скрепили помолвку внука Асакура и дочери Минамото, подписав соглашение о союзе, и Такеши направил самурая вслед за Масато-саном, чтобы передать вести о случившемся в лагерь.
Теперь они заручились поддержкой Асакура, но это отчего-то не принесло ему облегчения, которого он ждал. Мог ли он быть уверен в словах и делах Дайго-сана после той игры, которую старик затеял с ним и Тайра? Мог ли ему доверять?
Конечно, нет. Нужно быть последним глупцом на свете, чтобы поверить Асакура после того, как он дважды обманул его за одно единственное утро.
Вместо союзника Такеши получил человека, к которому ему не стоит ни при каких обстоятельствах поворачиваться спиной.
«Гнилую кровь императорской семьи не изжить и спустя десять поколений», – кривился Такеши, пока шел по коридорам поместья. Несмотря на заключенный союз, он не собирался оставаться у Асакура дольше, чем требовалось оседлать лошадей. Но перед тем, как уехать, он хотел увидеть Наоми.
Ее разместили в спальне, которую они занимали ранее. У дверей его поклонами встретили два самурая, и Такеши еще раз повторил им, что они не должны пускать к его жене никого – ни слуг, ни лекарей, ни членов клана Асакура. Только если ей станет хуже, или она попросит сама.
Ему показалось, что Наоми спала: ее лицо было повернуто к окну, а грудь мерно поднималась в такт дыханию. Но, услышав его шаги, она открыла глаза и посмотрела на него.
Такеши подошел к футону и опустился на татами рядом с ним. Он потянул за угол простынь, удостоверяясь, что на повязках больше не было крови, и коротко кивнул сам себе.
– Ты уезжаешь, – сказала Наоми тихо, присмотревшись к нему. На ее бледном лице выделялись лишь глаза, взгляд которых показался Такеши лихорадочным.
– Да. Я заключил с Асакура союз.
– Я знаю, – она моргнула. – Яшамару-сан заходил ко мне.
Минамото усмехнулся. Ему следовало догадаться об этом.
– Он останется с тобой. С тобой останутся все наши самураи, кроме Мамору. Я заберу мальчишку с собой. Вы уедете в поместье, как только ты достаточно окрепнешь. Но я не могу ждать.
Наоми согласно прикрыла глаза и медленно кивнула. Она хотела спросить, когда они увидятся в следующий раз, но знала, что это был недостойный и глупый вопрос.
– Теперь, когда Дайго-сан на нашей стороне, – он скривился, показывая свое недоверие, – тебе лучше остаться здесь, в поместье. Так ты окрепнешь гораздо быстрее, если поедешь вместе со мной в лагерь, и долгая дорога может тебе навредить.
– Я понимаю, – Наоми прикрыла глаза, отчаянно стараясь не заплакать.
Конечно, ее муж говорил разумные, правильные вещи. Ей будет лучше у Асакура. Дайго-сан не сможет ей навредить, ведь союз между кланами заключен уже официально, и если он причинит ей зло, то прослывет клятвопреступником и предателем. Даже во время войны между великими кланами такая порочная слава ему не нужна.
Но если Такеши во всем прав, если слова его звучат мудро и логично, то почему так сжимается ее глупое сердечко? Почему так больно на душе – и совсем не потому, что в грудь ей уходила стрела?.. Сколько дней они провели вместе? Капля в океане, если посчитать, как долго они находились в разлуке. Она не наговорилась со своим мужем, не насмотрелась на него, до конца не согрелась в его объятиях.
И снова разлука. Боль от которой выворачивала нутро Наоми наизнанку. Она слишком хорошо помнила, что случилось после того, как они расстались на приеме во дворце Императора. Слишком, слишком хорошо. Как пережить это снова?.. Как не вздрагивать каждый раз от письма, молясь всем богам не прочитать в нем дурных вестей?
Такеши уезжает, и увозит с собой ее сердце.
– Я выиграю эту войну и вернусь, – он ласково погладил ее по щеке, и Наоми все-таки всхлипнула. – А до той поры ты должна управлять нашим поместьем и растить нашу дочь.
Она послушно, поспешно закивала – насколько позволяли ее повязки и заполнившая тело боль.
– Тебе не о чем тревожиться. После союза с Асакура мы не проиграем.
Такеши лгал, но Наоми этого не знала.
Союз с Асакура поможет им лишь тем, что не придется ждать удара в спину от Дайго-сана. Но старик не даст ему ни людей, ни оружие – ничего, кроме обещания не выступать на стороне Тайра, да нескольких повозок с провизией.
Но Наоми не следует этого знать. Довольно того, что уже было взвалено на ее плечи. Теперь, когда он больше не в плену, Такеши намеревался ограждать жену от всего, что было его в силах. Она уже достаточно отдала и ему, и клану: убила отца, пожертвовала собой, закрывая Такеши от стрелы, родила наследницу.
Мамору рассказал немного о том, как Наоми управляла поместьем, пока он валялся в плену Тайра, а отец воевал. Как его жена работала наравне со служанками, заготавливая повязки и травы для воинов, как питалась одним лишь рисом да сухими лепешками, как разбиралась с делами ближайших к поместью поселений.
С нее довольно. Такеши больше не станет взваливать на жену ни одной лишней печали.
– Ты спасла мне жизнь, – сказал муж и посмотрел на нее странным взглядом, суть которого Наоми не могла познать.
Такеши склонился и едва ощутимо коснулся прохладными губами ее горячего лба.
– Мне пора.
Он плавно поднялся и зашагал прочь. У самых дверей его настиг негромкий голос Наоми:
– Береги себя.
Глава 40. Песнь кукушки
Рейтинг главы – 18+.
Такеши вернулся в лагерь глубокой ночью – позже, чем хотел. Будь он один, то успел бы до заката, но их продвижение существенно замедлил Нанаши Тайра. Минамото поборол искушение убить его в дороге и привез почти невредимым. Все свои синяки и ссадины Тайра получил, когда убегал от Яшамару и его людей в поместье Асакура.
Минамото привык к беспрекословному послушанию своих самураев, но когда он приказал не трогать Тайра, то увидел в их взглядах колебание и несогласие – прежде такое случалось крайне редко. Каждый из них хотел отомстить Нанаши за плен господина – за его отрубленную руку, за другие увечья, за месяцы, проведенные в подземелье.
Несмотря на поздний час, лагерь не спал. Еще издали он заметил огни множества костров. Такеши отдал должное солдатам, когда в паре шагов от них приземлилась в снег и с шипением затухла предупредительная горящая стрела. Он потрепал по холке Молниеносного, отшатнувшегося от огня, и хмыкнул.
– Они вас не узнали? – позади раздался изумленный голос Мамору.
На безоблачном небе виднелась яркая луна, и благодаря ее свету, отражавшемуся от снега, все вокруг было видно на многие тё, почти как днем.
– После вестей, что они сегодня получили, немудрено встречать стрелой и союзника, и врага, – Такеши спокойно пожал плечами. Дозорные в их войске делали то, что должно.
Вскоре от лагеря отделился небольшой отряд и направился в их сторону. Такеши оглянулся на Тайра – с кляпом во рту Нанаши был крепко привязан к лошади и не мог ни говорить, ни двигаться.
– Назовись! – раздался крик, когда отряд приблизился к ним на один полет стрелы. Кажется, этой ночью лагерь охраняли совсем юнцы, раз не признали его на таком расстоянии.
– Такеши Минамото, – послушно отозвался мужчина, махнув рукой Мамору, который собирался ответить первым.
– Этим именем может назваться каждый. Спешься и подойди, – донесся уверенный приказ со стороны отряда.
Такеши почувствовал, как позади него задохнулся от возмущения Мамору, и вновь хмыкнул. Эта ситуация его забавляла. Он соскочил в свежий, неутоптанный снег и, взяв Молниеносного под узды, медленно пошел в сторону лагеря.
Его узнали, когда расстояние между ним и отрядом сократилось до полутора десятков шагов. Меж воинов пробежал негромкий шепот, они переглянулись и все, как один, склонились.
– Господин!..
Такеши оказался прав в своем предположении: лагерь этой ночью охраняли еще совсем юнцы. Верно, они присоединились к войску, пока он находился в плену.
Это было плохо. Он никогда не поощрял участие мальчишек в войне, несмотря на то, что отец брал его в походы с самого детства, и самураев учили обращаться с мечом с трех лет. Он был сыном главы клана и был обязан всюду следовать за отцом и учиться у него. Таков его долг.
Сражаться же должен тот, кто встретил, по меньшей мере, пятнадцать зим. Иначе война оборачивалась бессмысленной гибелью мальчишек, что не делало чести ни их семьям, ни клану, под чьим стягом они сражались. Дети должны были оставаться в своих домах, чтобы было кому мстить, когда погибнут взрослые, чтобы было кому встретить врага, если он победит.
Такеши знал, что Нарамаро и Фухито не разделяли его взглядов, равно как не разделял их его отец, и потому сейчас он смотрел в безусое лицо мальчишки, опустившегося перед ним на колени в снег.
– Масато и Изаму возвращались? – спросил он и махнул рукой, чтобы солдаты поднялись.
– Масато-сан вернулся задолго до заката, господин. А Изаму-сан пару часов назад.
«Хорошо», – подумал Такеши, оседлав Молниеносного и кивнув Мамору, чтобы тот следовал вместе с Нанаши за ним.
Если вернулся Изаму, значит, вести о союзе с Асакура достигли лагеря, и Фухито и Нарамаро больше не готовились обороняться от объединенного войска Тайра.
Когда они достигли первых разбитых палаток, он спешился и передал Молниеносного конюхам. Очевидно, их приближение заметили, потому что Фухито и Нарамаро уже его ждали. Меж ними обычно было не принято проявлять эмоции, но сейчас каждый их них стиснул Такеши, крепко постучав тому по спине.
– Я привез нам гостя, – с холодным презрением выплюнул Минамото, обернувшись к Нанаши. – Он должен встретить здесь столь же радушный прием, как встретил я в его родовом поместье.
Несколько десятков людей уставились на связанного, безмолвного мужчину. Его испуганный взгляд бегал с одного лица на другое, пока не остановился на лице Такеши. И тогда в глазах Нанаши вспыхнула лютая ненависть, заставившая Минамото впервые задумать на несколько мгновений о ее причинах. За что Тайра так его ненавидел? Уж точно не потому, что их кланы последние годы враждуют.
Краем уха он уловил чей-то сердитый голос и, обернувшись, увидел, как пустившего в них стрелу юнца отчитывает кто-то из старших – Такеши не знал его имени.
Он подошел к ним в момент, когда мальчишке назначали палки как наказание за его невнимательность и непочтительность.
– За что ты собираешься его наказать? – спросил Такеши. – За то, что он сделал все, как должно?
– Он оскорбил вас, господин, – с испугом в голосе отозвался мужчина.
– Меня не может оскорбить солдат, который исполнял то, что ему велели – охранял лагерь. Я запрещаю его сечь, – ледяным голосом отрезал он и услышал за своей спиной выдох облегчения, который не сумел сдержать юнец.
– Мамору, отвечаешь за него головой, – Такеши кивнул в сторону связанного Нанаши и поймал настороженный взгляд мальчишки. – Я запрещаю его увечить.
– Да, господин, – уже ему вослед отозвался сын Яшамару.
– Зачем он тебе живым? – спросил Нарамаро, когда они втроем зашагали вглубь лагеря к палаткам. – Нобу это не остановит.
– Нобу уже не имеет никакого значения. С поддержкой Асакура мы уничтожим их всех, – Такеши дернул плечом. – А Нанаши… считай его моей прихотью.
– Как Наоми? – Фухито искоса посмотрел на него и успел заметить мимолетную тень, пробежавшую по лицу.
– Она закрыла меня собой. Стрелы угодили ей в плечо, а должны были – мне в сердце, – тяжело отозвался Минамото. – Я оставил с ней у Асакура всех, кого смог.
– Она почувствовала нападение, а ты – нет? – Фухито едва уловимо приподнял брови. Всегда считалось, что из них троих самым сильным чутьем обладал Такеши.
– Получается, – он криво усмехнулся. – Я обязан ей жизнью.
Пока они шли, Минамото осматривался по сторонам. Самураи готовились сниматься с места: убирали навесы и палатки, без которых могли обойтись, чистили броню и оружие, загружали повозки, которые предстояло отправить в ближайшие дружественные им деревни.
– Мы рассчитываем выступить завтра на рассвете, – пояснил Нарамаро. – Но, когда получили вести от Масато, были готовы уйти уже сегодня.
Нахмурившись, Такеши коротко рассказал им о затеянной Асакура интриге.
– Старик совсем растерял остатки ума, – фыркнул Татибана. – Он правда думал, что ты сорвешься и нападешь на Тайра?
Минамото неопределенно пожал плечами. Он не стал говорить, сколь близок был к этому, когда стоял в коридоре напротив Нобу и Нанаши, и они задавали вопросы о его отце. Чудовищно близок.
И лишь легкое, едва ощутимое прикосновение пальцев Наоми к его руке удержали Такеши от того, чтобы сорваться и шагнуть в пропасть.
Нарамаро, видимо, еще не растерял уверенности в его нечеловеческой выдержке, которой он больше не обладал.
– Что обещал Асакура? – спросил Фухито, пока они рассаживались около костра.
Кто-то из самураев передал Такеши подогретую лепешку и пиалу с рисом. В такие моменты он всякий раз возвращался в давно минувшие годы своего детства и юности, проведенные подле отца в военных походах.
– Поделиться рисом и убивать солдат Тайра, если те убегут на его земли.
– Немного, – Нарамаро протянул к костру руки.
– Уж что есть, – скривился Такеши.
Даже за эту помощь он заплатит своей дочерью и обширными землями клана Токугава.
– Я обещал быть с вами столько, сколько потребуется, – спустя некоторое время заговорил Фухито, до того задумчиво смотревший на пляску огня.
Такеши и Нарамаро мгновенно переглянулись – в ту секунду оба уже знали, какими будут его следующие слова.
– Я думаю, мое время вышло. Говорят, умирать на рассвете – лучше всего.
– Фухито… – выдохнул Татибана и замолчал. Он был не вправе что-либо говорить.
– Вы окажете мне честь стать моими кайсяку*?
Такеши хотел мотнуть головой, но кивнул. Он смотрел на Фудзивара и не верил, что уже завтра его не будет рядом. Человека, вместе с которым он вырос. Союзника, с которым сражался спина к спине, и про которого всегда знал, что никто не ударит его сзади, пока там стоит Фухито.
– Я знаю, что это не добавит вам славы, и я благодарен, – Фухито церемонно склонил голову.
– О чем ты говоришь?.. – заговорил Нарамаро, но замолчал, махнув рукой. – Это для нас будет честью стать твоими кайсяку.
– Я уже попросил Сатоки начать все необходимые приготовления к церемонии.
Фухито был сосредоточен и одновременно расслаблен – так подобало настоящему самураю относиться к своей смерти. Его больше волновало соблюдение всех традиций и обрядов во время совершения сэппуку, чем то, что завтрашний день для него уже не наступит. Он обязан умереть достойно и красиво – только в этом случае он сможет смыть позор со своего имени и имени клана и обелить запятнанную честь. И потому сейчас он не имеет права показывать ни свой страх, ни свое волнение, если они есть.
Фухито должен вести беседу, улыбаться и делить скудный ужин, ведь только так он докажет, что смерть для самурая – это не наказание и не горе, а достойная, красивая смерть – лучшее, чего может желать воин.
Самурай живет, чтобы умереть – так их учили.
И сэппуку – это высшая милость для самурая, возможность доказать, что он следует бусидо до самого конца. Люди не вспомнят, как ты жил, но будут знать, как ты умер.
Когда они предадут прах Фухито земле, уже никто не посмеет сказать, что однажды он запятнал свою честь и нарушил неписанные законы жизни истинного самурая. Люди скажут, что Фухито Фудзивара умер достойно, и его дочь может наследовать клан.
– Я хочу, чтобы моя дочь воспитывалась до совершеннолетия в твоем клане, – произнес Фухито, обращаясь к Такеши.
Минамото ответил ему долгим, задумчивым взглядом. «Почему не Нарамаро? – подумал он. – Акико-сан станет ему женой, и девочка могла бы расти под присмотром родной крови».
– Акико-сан не сможет пойти против слова Хиаши-самы, когда он прикажет оставить внучку ему, – спокойно пояснил Фухито, почувствовав вопрос, что повис в воздухе. – А ты сможешь.
Он не просил помочь Ёрико в воспитании их дочери, и все было понятно без слов.
Ёрико-сан переживет своего мужа ненадолго – ровно настолько, сколько времени потребуется письму, чтобы достичь поместья Фудзивара, а ей самой – надлежащим образом подготовиться к церемонии. Будучи онна-бугэйся, она перережет себе горло.
– Я воспитаю твою дочь, как свою, – коротко ответил Такеши, и Фухито кивнул.
Минамото предпочитал говорить мало, когда был вынужден говорить, или не говорить вообще, когда мог молчать. Ему не было нужды разбрасываться длинными, пространными обещаниями; достаточно было просто сказать.
– Я хочу назвать ее Томоэ*. Я подготовил для нее восемнадцать посланий – по одному на каждый год до совершеннолетия. Вручай их ей на дни рождения. Свитки лежат на моем футоне.
Такеши кивнул. Почему-то вдруг стало тяжело говорить, и он не смог вытолкнуть из себя ни слова.
– Хорошее имя, – улыбнулся Нарамаро. – Мы обязательно расскажем ей про тебя и Ёрико-сан, когда она подрастет.
– Только ту часть, в которой мы еще не успели покрыть позором свои имена, – Фухито усмехнулся. – Я потому и прошу Такеши ее вырастить. В родовом поместье наши имена будут все время ее преследовать.
В тот вечер время утекало сквозь пальцы, будто песок.
Однажды Такеши поднял взгляд и увидел, что небо на востоке начало светлеть. Часы, что у них оставались, прошли. С того момента счет пошел уже на минуты.
Фухито перехватил его взгляд и обернулся. По его губам скользнула кривая усмешка, он кивнул себе и встал. У Такеши разом закончились все слова, и он не знал, что сказать Фухито в последний раз. Больше им не удастся переговорить – когда начнется церемония, в ней не будет места ни для их дружбы, ни для их прощания.
Также молча рядом с ними поднялся Нарамаро, который не скрывал взволнованного взгляда. «Уже? – говорили его глаза. – Так скоро?».
В голове Такеши проносились воспоминания их детства и юности – те редкие беззаботные минуты, которые они могли провести в играх и забавах. Он смотрел на Фухито и видел перед собой мальчика, протягивающего ему руку, когда он упал во время тренировки; мальчика, с которым они ночевали под дождем в лесу; мальчика со строгим взглядом и тихим смехом.
Никто из них не произнес ни слова, пока они стояли втроем в те последние минуты, вслушиваясь в треск костра и свист ветра. Фухито посмотрел каждому из них в глаза долгим взглядом, развернулся и пошел прочь – расправленные плечи, поднятая голова, сдержанный шаг.
– Я ведь знаю, что он не обернется, но все равно жду, – сиплым голосом произнес Нарамаро и прочистил горло.
Такеши медленно кивнул. Он не хотел говорить.
За то время, пока они молчаливо прощались, вдоль линии горизонта появилась светлая полоса, предвещавшая скорый рассвет. Минамото посмотрел на Нарамаро, постепенно осознавая, что теперь так будет всегда. Он больше никогда не спросит мнения третьего члена их альянса, потому что его больше нет.
– Кайсяку должен быть ты, – произнес Такеши и поднял культю. – Из-за нее я не смогу ударить с точностью, которая нужна.
По лицу Нарамаро пробежала волна отвращения. В юности каждого из них обучили удару, необходимого кайсяку – смахнуть голову катаной следовало так, чтобы та повисла на тонком лоскуте кожи и ни в коем случае не упала и не покатилась по земле, ибо это – величайшее неуважение, которое только возможно выказать мертвому человеку. Малейший просчет мог опозорить и кайсяку, и того, кто совершал сэппуку. Много хуже – подобный просчет делал церемонию абсолютно бессмысленной, а жизнь – прерванной напрасно, ведь самураю не удавалось смертью искупить свой позор, ибо даже после смерти его кайсяку причинял ему великое бесчестие.
– Да, – деревянным кивком согласился Нарамаро. – Ты прав. Я зря был невнимателен на тех уроках и не слушал наставников, – добавил он с сухим смешком.
Во взгляде Татибана Такеши увидел вопрос, который тот никогда не посмеет задать вслух: в какой момент он должен снести Фухито голову? Должен ли он продлить или сократить его мучения?
Они не могли это обсуждать.
– Акико-сан меня возненавидит… – тихо проговорил Нарамаро, обращаясь скорее к себе, чем к Такеши.
– Не возненавидит, если ее воспитали должным образом, – отрезал Минамото. – А если нет – то тебе нужна более подходящая невеста.
В глазах Такеши опасения Нарамаро были беспочвенны. Акико-сан должна быть очень благодарна за честь, оказанную ее брату. Кайсяку не за что ненавидеть, если он делает все правильно.
Около своей палатки Минамото увидел поджидавшего его Мамору.
– Я приготовил вам кимоно, господин, – на лице юноши явственно проступили следы бессонной ночи.
– Ты расстроен.
Мамору вздрогнул: в голосе господина ему послышалось осуждение. Самурай не должен огорчаться, если другой самурай совершает сэппуку. Самурай не должен огорчаться из-за чьей-либо смерти, потому что самурай живет, чтобы достойно умереть.
Юноша знал, что своими мыслями заслужил наказание.
– Фухито-сама – великий воин, – только и сказал Мамору. Ему следовало научиться лучше скрывать свои эмоции, чтобы господин не читал его лицо будто открытый свиток.
– И он умрет достойно, – сказал Такеши и скинул на расстеленный футон куртку из грубого полотна.
Мамору помог ему облачиться в официальное кимоно с пятью веерами Минамото – только в таком подобало присутствовать на церемонии сэппуку, которая считалась праздничной, и повязать оби.
– Господин, – юноша встретился с ним взглядом и поспешно опустил голову, сделав вид, что разглаживает шелк на поясе. – Кайсяку будете вы?
– Нарамаро, – Такеши показал ему культю и усмехнулся про себя, увидев, сколь стремительно залился краской Мамору.
«Они еще не привыкли к мысли, что я калека. Нарамаро, как и мальчишка, даже не подумал о том, что без руки я не смогу ударить с точностью до одного тё и вовремя погасить вложенную силу».
У Мамору было достаточно ума, чтобы не просить прощения. Он в последний раз поправил оби и отошел на два шага.
– Где Нанаши? – спросил Такеши, цепляя к поясу ножны.
– Его привязали у костра, где согреваются дозорные. Ему дали еды и питья.
– Хорошо.
Быть может, он излишне мягко обращается с Тайра? Костер, еда, вода…
Больше всего Такеши желал закопать Нанаши заживо в снег и мерзлую землю и сидеть рядом, чтобы слышать, как тот издаст свой последний вдох. Но он собирался убить Тайра публично, в назидание другим, чтобы напомнить тем, кто забыл – никто из врагов клана не получит от Минамото милосердия.
Такеши вышел из палатки и зашагал в сторону леса – для проведения обряда Фухито выбрал место на опушке. Лучи холодного солнца золотили голые стволы деревьев и слепили глаза, отражаясь от снега. За всю жизнь Минамото не помнил такой долгой и холодной зимы. Снег скрипел в такт его шагам, а при дыхании изо рта шел пар – утро выдалось морозным.
У опушки уже собралась дюжина самураев – наблюдать за сэппуку было дозволено далеко не всем. Прищурившись, Такеши разглядел стоявшего в стороне Сатоки. Если и было кому тяжелее, так это ему. Они с Нарамаро лишались друга, а он – своего господина.
За ночь воины подготовили квадратную изгородь из кольев, меж которыми были натянуты узкие полотнища материи. В походных условиях такая изгородь была лучшим, что можно было сотворить.
Снег тщательно утоптали и вместо циновок устлали футонами, поверх которых уложили полоски белого шелка.
Фухито облачился в белую одежду без гербов и каких-либо украшений – он уже не принадлежал этому миру. Внутри изгороди в паре шагов от Фухито стоял Нарамаро – также в белом.
Такеши подошел к нему и молча протянул свою катану – будучи кайсяку, Татибана не смел воспользоваться в ходе совершения сэппуку своим мечом. Он мог взять катану Фухито – так происходило обычно, а мог – чужую, и тогда вина неудачного удара, если он случится, ляжет на владельца катаны. Оба – и Такеши, и Нарамаро – это знали.
– Для меня будет честью, если ты нанесешь удар моей катаной, – негромко сказал Минамото, встретив вопросительный взгляд друга.
– И для меня, – отозвался тот и, церемонно поклонившись, принял из руки Такеши меч.
Ветер трепал волосы и подолы широких хакама собравшихся на опушке воинов. Фухито убрал свои волосы в традиционную для самураев прическу – теперь он имел на это право, ведь, совершив сэппуку, обелит свою честь.
Такеши встретился с ним взглядом, когда остановился снаружи изгороди напротив места, которое предстояло занять Фудзивара. Тот выглядел… безмятежным. Безмятежным и спокойным, со знакомой уверенностью в серых глазах. Сейчас Фухито был обязан держать лицо, даже если внутри бушевал пожар сильнейших эмоций.
Такеши присутствовал на церемонии сэппуку множество раз – и когда самурай совершал его добровольно, и когда в качестве наказания за преступления. Но ни разу он не встречал у мужчин такого спокойного выражения лица. Фудзивара принял свою судьбу не просто разумом, но сердцем, и потому ничто земное – ни боль, ни страх – его больше не волновало.
Сатоки подошел к Фухито с южной стороны и, тронув за плечо, провел ровно в середину изгороди и помог сесть на колени – лицом к северу. Он развязал пояс его куртки, обнажил грудь и живот и тщательно подтолкнул полы одежды Фухито ему под колени, чтобы не допустить падения навзничь после совершения сэппуку. Если самурай после сэппуку падал на спину, это считалось для него большим позором.
Фухито, откинувшись на пятки, равнодушно наблюдал за действиями Сатоки. Он смотрел прямо перед собой, но будто бы сквозь мужчину, мимо всех, кто присутствовал на церемонии – куда-то на белоснежный снег, на безоблачное небо.
Покончив с одеждой, Сатоки с поклоном передал Фухито на подносе чистый лист и чернила – для написания дзисэй*.
Утро в снегу!
Здесь я
Из жизни уйду*, -
вывел Фудзивара на пергаменте и отложил его в сторону.
Он не видел, но чувствовал и знал, что позади него Нарамаро остановился по левую сторону, спустил с правого плеча церемониальное кимоно и обнажил катану.
Сатоки забрал у Фухито приспособления для каллиграфии и передал особый кинжал для сэппуку – кусунгобу, а затем отошел с глубоким поклоном.
Когда Фухито взял в руки кусунгобу, время и окружающий мир для Такеши перестали существовать. Не моргая и не отводя взгляда, он следил за тем, как его друг погружает кинжал в плоть и делает первый горизонтальный разрез – от левого бока к правому.
Сознание еще не покинуло Фухито, несмотря на боль и потерю крови; он еще мыслил вполне ясно и помнил, что делает и зачем. Ни один звук не вырвался из его плотно сжатых губ, ни один.
Скользкими от собственной крови пальцами он перехватил рукоять кусунгобу и приготовился ко второму разрезу – от груди и до низа живота – так, чтобы все смогли увидеть его внутренности и, тем самым, чистоту помыслов. Он довел кинжал до пупка, когда Нарамаро молниеносным ударом снес ему голову, оставив, как и полагалось, полоску кожи на шее, на которой та повисла.
Лишь в тот момент, когда стало ясно, что голова не упадет, не покатится по земле, Такеши снова задышал. Снег вокруг Фухито был залит кровью, его внутренности лежали на его же коленях, а солнце уже не могло согреть его искаженное болью лицо.
Нарамаро отошел в сторону и опустился на колени, чтобы протереть катану белым шелком. Он держал меч параллельно земле, что означало их равный с Фухито ранг.
Тем временем Сатоки взял голову своего господина за пучок волос, убранных в церемониальную прическу, перерезал мечом оставшийся лоскут кожи и, расположив подбородок на плоской стороне лезвия, показал голову присутствующим.
Церемония была окончена, и Такеши ушел с нее первым. О теле его друга надлежало позаботиться Сатоки и людям из клана Фудзивара, а с Нарамаро он не мог говорить, пока тот не очистится золой.
Он дошел до палатки Фухито и, как тот обещал, нашел на футоне множество скрепленных печатью свитков – послания для его дочери. Девочке нечего будет стыдиться, когда она подрастет – ее отец с этой минуты не считался ни клятвопреступником, ни самураем без чести и достоинства.
Они едва успеют сжечь тело Фухито в погребальном костре – ночью они покинут лагерь и выдвинутся к землям Тайра. Пора было ставить точку в этой войне.
***
Письмо Фухито отличалось свойственной ему краткостью и прямотой. Ёрико держала его в руках и знала, что ее муж давно мертв. Вскоре поместья Фудзивара достигнет урна с его прахом и займет достойное место в родовой усыпальнице.
Ёрико свернула свиток и отошла от окна, разглядывая три пустых футона, расстеленных на татами – один для мужа, один для нее, один для их маленькой дочери. Два из них пустовали уже очень давно.
Ее дочь недавно встретила свой первый день рождения, и Ёрико это пропустила. Как пропустит и все будущие праздники ее девочки – наречение именем, двухлетие, трехлетие…
Сейчас она, наверное, и не узнала бы свою дочь среди других детей – ведь в последний раз Ёрико видела ее совсем крохой.
«Непременно узнала бы», – твердило ее материнское сердце вопреки доводам разума, и она отчаянно хотела ему верить.
В какой-то степени письмо принесло ей облегчение. Уже очень давно она жила в состоянии неопределенности и вечной подвешенности – со дня, когда они вернулись в поместье после той позороной битвы.
Фухито взял вину за совершенное ею преступление на себя и должен был умереть, чтобы очистить имя. Но потом Нарамаро-сан увез его с собой, и с той поры минуло много времени. Ёрико же осталась в поместье – жена преступника, онна-бугэйся, лишенная права участвовать в сражениях, мать без дочери.
Она вела тоскливую и одинокую жизнь в их с Фухито комнатах и не могла никак помочь, пока за пределами земель Фудзивара шла война. Она была вынуждена сидеть и ждать – ждать письма, вестей о муже, о проигранных сражениях, о погибших самураях клана. Первые недели она сходила с ума от безделья, но с течением времени приняла его и смирилась. Ей пришлось смириться.
Закутавшись в оставшийся от Фухито плащ, безмолвной тенью она бродила по дорожкам поместья, мимо запорошенных снегом деревьев, посреди глухой к ее горю природы. Гуляя по саду, она казалась себе замерзшим растением, жизнь которого остановилась на долгую-долгую зиму. Ёрико только и оставалось, что предаваться воспоминаниям о минувших днях и ждать.
Ёрико к такому не привыкла и потому ей было особенно тяжело смириться со своим беспомощным, зависимым положением и принять судьбу. Она хотела бы умереть в бою рядом с Фухито, защищая его спину. Ну что ж, теперь она может умереть вслед за своим мужем.
В детстве, когда отец учил ее сражаться, он также учил ее беззаветной и нерушимой преданности тому, кого она однажды выберет себе в мужья. Она должна всюду следовать за ним, даже после смерти. Со дня свадьбы ее основное предназначение заключалось в служении ее мужу и господину. Смерть Фухито означала для Ёрико лишь одно – она должна совершить дзигай*.
