Текст книги "Жена самурая (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 42 страниц)

И они перестали его опасаться. Когда-то грозный, вселяющий ужас Минамото теперь предстал перед ними одноруким калекой, и они больше его не боялись. Он понял это, когда они перестали замедлять шаг, приближаясь к его клетке, перестали прислушиваться, распахивая дверь. Он понял это, когда перестал чувствовать в воздухе их страх.

Сколько времени ушло на это? Месяцы, когда он был по-настоящему безразличен ко всему, и месяцы, когда притворялся.

Но у Такеши был лишь один единственный шанс, и он не мог, не имел права спешить. Боялись его солдаты или нет, но они по-прежнему приходили к нему вдвоем, всегда вдвоем, а он по-прежнему оставался одноруким калекой, ослабевшим за долгое пребывание в плену.

– Хоши, – сказал он в вечер, которому предстояло стать последним. – У тебя есть в поместье укрытие, о котором знаешь только ты?

Девочка подняла на него удивленный взгляд. Такеши-сама нечасто задавал ей вопросы, и уж точно ни разу он не спрашивал ее о таком.

– Есть, – помедлив, ответила она. – Я прячусь там от дяди, когда он недоволен мной.

– Хорошо. Тебе нужно прятаться там не только от дяди. Ведь идет война. Если на ваше поместье когда-нибудь нападут, тебе нужно будет там укрыться, иначе тебя убьют.

Он прикрыл глаза, но мог вообразить себе растерянность, с которой смотрела на него теперь девочка. Растерянность и удивление.

– Но ведь это будет бесчестно, Такеши-сама, – она нашла в себе смелость возразить ему. – Вы ведь сами говорили, что любой трус – бесчестен, а прятаться, когда нападают на твой дом, – трусость.

– Это касается только самураев. Для женщин и детей требования другие. Когда-нибудь ты поймешь.

Девочка ушла, а он принялся ждать, весь обратившись вслух. И вскоре он услышал первые, далекие шаги. За ними последовал смех. Еще никогда солдаты не смеялись в его присутствии. Он сжал комок земли в руке и неподвижно замер, спиной ощущая каждое движение позади – шелест одежды, позвякивание ключей, приглушенный кашель, гулкие шаги.

Один из солдат склонился над кувшином – Такеши намеренно поставил его подле себя, и Минамото резко повернулся к нему, метя землей в глаза. Оттолкнувшись левым локтем, он вскочил, схватил кувшин и разбил его о голову воина, который отчаянно тер глаза.

Такеши казалось, что все случившееся растянулось на минуты, хотя на самом деле заняло не больше секунды. Он ведь тренировал эти движения, отрабатывая сотни и сотни раз, чтобы даже не задумываться о них.

Повернуться лежа, бросить землю, левым локтем уткнуться в пол, вскочить, схватить кувшин и ударить на излете.

Охранник рухнул ему под ноги, но Такеши уже не видел этого – всем его вниманием завладел мужчина, обнаживший меч и бросившийся к нему. Минамото уклонился от первого удара, после второго катана чиркнула по решетке и ненадолго застряла в прутьях. Такеши перехватил лезвие ладонью правой руки, наплевав на боль и хлынувшую кровь, и воспользовался замешательством охранника, чтобы подсечь его ударом ноги. Минамото подхватил откатившуюся в сторону катану и пропорол живот одного из мужчин. Тому, кому он проломил голову ударом кувшина, спустя секунду он ее снес.

Тяжело выдохнув, Такеши сполз по стене на земляной пол и со стыдом осознал, что у него дрожат ноги. Он окинул взглядом поверженных врагов: один из них все еще корчился в предсмертных судорогах, зажимая окровавленными руками рану на животе. Он медленно перевел взгляд на свою ладонь, рассеченную глубоким порезом, и нахмурился.

Оторвав кусок ткани от одежды охранника, Такеши с помощью зубов перетянул ладонь на правой руке, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы остановить кровь.

Он поспешно стянул обувь и стащил одежду с обезглавленного охранника – его хакама и верхнее кимоно – и облачился в нее сам, наконец скинув с себя давно обветшавшее тряпье. Завязал на поясе катану, сунул туда же кинжал, спрятал за пазуху сверток с лепешками и оглядел свою клетку в последний раз.

Он довольно долго шел по проходу, на который указала Хоши, внимательно прислушиваясь к шуму позади. Его побег обнаружат очень скоро, и потому он должен был спешить. Когда Такеши поднялся по ступенькам, выдолбленным прямо в земле, и уперся в дверь, он остановился на несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Снаружи его ждала свобода, и воздух, и солнечный свет, которого он не видел очень и очень давно.

Такеши толкнул дверь и оказался в темной комнате. Из рассказов Хоши он знал, что находился в кладовой, полной мешков с рисом. Наощупь он принялся двигаться вперед, несколько раз запнувшись и едва не упав. Когда его пальцы нашли дверные створки, он крепко зажмурился и раздвинул их буквально на несколько бу*.

Снаружи должны быть минка, в которых также хранился рис и другие припасы. Хоши говорила, что в эту часть поместья не забредают случайно во время прогулок, сюда ходят лишь слуги, чтобы пополнить запасы продуктов на кухнях.

Узкой полоски света оказалось достаточно, чтобы глаза начало нещадно резать. Такеши жмурился, но это не помогало, и вскоре он почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он не мог позволить себе привыкать долго – была дорога каждая секунда, и потому вскоре он шагнул на улицу. Шагнул и задохнулся.

Воздух – свежий, упоительно чистый и прохладный, – заполнил его грудь и заставил кружиться голову. Такеши пошатнулся, поднес по привычке к глазам левую руку, а правой оперся на стену минка позади.

В ушах шумело, словно он плыл в бурной реке. Не сразу он почувствовал, что идет дождь, и капли стучат по его голове и плечам.

Такеши кое-как разлепил непрестанно слезящиеся глаза и зашагал прочь от минка, шатаясь, будто пьяный. И его губы кривились в странной ухмылке, а из груди так и рвался нервный, полоумный смех, ведь сегодня величайшее преимущество поместья Тайра, которое позволяло оставаться ему неприступным целые столетия, играло против его владельцев.

Поместье упиралось в густой, непроходимый лес, служивший Тайра надежной защитой. Поместье даже не было окружено в той части стеной, в ней просто не было необходимости – никому еще не удавалось провести войско через лес и напасть на Тайра с тыла.

И теперь то, что было для любого полководца непреодолимым испытанием, стало для Такеши настоящим везением. Он шагал вглубь поместья под моросящим дождем, стараясь не поднимать взгляда от земли, шагал так быстро, как только мог, не обращая внимания на свое сбившееся, хриплое дыхание.

Он очень быстро устал – сказалось время, проведенное в заточении, но не остановился. Постепенно минка вокруг него сменялись деревьями, чьи стволы были толще, а кроны – гораздо гуще тех, что росли ближе к поместью.

Когда ему на пути попался ручей, Такеши долго шел вброд, по щиколотку в прохладной воде, чтобы запутать следы. Он довольно неплохо помнил карту ближайших к Тайра земель – провел много времени, разглядывая мельчайшие детали и размышляя о том дне, когда развеет там пепел своих врагов – и сейчас постоянно вызывал ее в памяти. Ему нужно было уйти как можно дальше на северо-запад и после идти на запад, чтобы сделать большой крюк и обогнуть поместье. Такеши пока даже примерно не представлял, сколько дней ему на это потребуется. И сколько сил.

Лес становился все дремучее, и хотя Такеши приходилось прикладывать гораздо больше усилий, чтобы в нем пробираться, он был рад. Деревья, что росли плотным частоколом, холмы и спуски, резкие провалы – все это задержит конную погоню и даст ему время. Правая ладонь пульсировала, левой культей он вновь ощущал призрачную боль, ноги дрожали и подкашивались, но Такеши было плевать. Он упрямо двигался вперед, дышал полной грудью, стараясь не упустить ни единого запаха – ни запаха мокрой после дождя листвы, ни древесной коры, ни мха, ни ягод – ни единого!

«Я иду, – думал он. – Я иду».

* – Басё

* – 8 месяц по лунному японскому календраю; месяц (опадающей) листвы; месяц любования луной; середина осени

* сун – 3,03 см

* сяку – 30,3 см

* бу – 3,03 мм

___________________________________________________________

наконец-то – воскликнули читатели и счастливый автор!

Глава 31. Нагацуки. Часть 1.

В сопровождении самураев Наоми возвращалась из вынужденной поездки в соседнюю с поместьем деревню.

Пару недель назад служанки передали Наоми, что в кладовых поместья Минамото не досчитались запасов риса, соевых бобов и сансая. Проверив свои записи и изучив свитки прошлых лет, она поняла, что этой осенью из многих деревень пришли скудные обозы. Некоторые – как та, в которой они находились сейчас, – не прислали ничего. В иные времена наказание за подобное было суровым и незамедлительным – Наоми узнала об этом из прочитанных свитков.

Ей пришлось отправиться в деревни, чтобы самой во всем разобраться и воздать крестьянам должное за непослушание. И пусть боги помогут ей, ибо она не намеревалась хоть как-то наказывать измученных неурожаем и войной людей.

И сейчас, сидя в рикше и направляясь обратно в поместье, Наоми пыталась перевести дух. Управление давалось ей нелегко. Очень нелегко. Как же тягостные обязанности главы клана противоречили ее натуре! В поместье отца она привыкла к любви слуг, к тому, что почти все они участливы к ней и добры. Привыкла противопоставлять себя отцу и думать, что вот она – хорошая! Легко быть хорошей, когда ничем не занимаешься и ни за что не несешь ответственности. Легко…

Ребенок внутри нее толкнулся, словно уловил ее тревожные мысли. Наоми накрыла ладонью тяжелый, высокий живот и поежилась, когда очередной порыв промозглого ветра пробрался под кимоно и плащ.

– Тише, тише, – едва слышно шепнула она. – Тише, малыш.

Она не могла дать сыну имя без Такеши – точно также, как и в клане Фудзивара не могли наречь дочь Фухито-сана и Ёрико. Но про себя Наоми звала малыша Таро*. И надеялась, что однажды Такеши проведет церемонию наречения имени для их старшего сына.

Ее ребенок вновь принялся толкаться, и она поморщилась. Он родится уже совсем скоро – с каждым днем ему становилось все теснее и теснее внутри нее. Наоми боялась даже думать об этом – рядом с ней не будет ни одной опытной женщины, чтобы поддержать словом и делом. В библиотеке Минамото она прочитала уже все, что хоть как-то относилось к разрешению от бремени – лишь два небольших свитка.

Она скучала по матери каждый прожитый день, но впервые столь остро захотела, чтобы та была сейчас рядом. Чтобы был кто-то – кроме воинов и слуг.

«Может быть, в следующей деревне мне попросить направить в поместье не только молоденьких девочек? Может быть, найти женщину, которая поможет?..»

От резкой остановки рикши Наоми соскользнула с сиденья на пол, ушибив колени. Она вскрикнула, подумав о сыне – только бы не задеть живот! – и с облегчением выдохнула, когда боль пронзила запястья. Позвонки на шее обдало неприятным холодом, и Наоми стало страшно.

«Пусть мы наткнулись на большой камень… или поваленный ствол дерева…», – взмолилась она, поднимаясь с колен и выглядывая из рикши. Недалеко от них, на западе в серое небо поднимался столб темного дыма. На западе – со стороны поместья клана Минамото.

Наоми вскинула к лицу руки и спрыгнула из рикши на землю, от ужаса позабыв на мгновенье даже о сыне. Она увидела, что Масато-сан уже бежит к ней с вершины холма, с которой уже было можно разглядеть очертания поместья.

Только зачем им это?.. Наоми не сомневалась – горит именно оно.

– Госпожа! – Масато-сан встряхнул ее, потому что она, сама того не заметив, начала захлебываться в истерике.

– П-п-поместье?.. Это поместье?! – бессвязно забормотала Наоми и дрожащими руками вцепилась в кимоно мужчины.

– Нам нужно уходить, госпожа. Сейчас же, – Масато-сан все еще держал ее за плечи – непозволительная вольность в любой другой момент, но сейчас Наоми была ему благодарна.

Было нужно, чтобы кто-то ее держал.

– Это поместье горит?! – овладев голосов вновь, выкрикнула она. – Поместье?!

Наоми казалось, горит она сама.

Она отчаянно пыталась сцепить зубы, что громко клацали друг о друга, унять слезы, что вот-вот готовились пролиться. Но истерика накрыла ее подобно волне – безжалостной и высокой, и она захлебнулась.

– Нужно идти, госпожа, – Масато-сан стиснул ее запястье и потащил за собой, и Наоми повиновалась, словно безвольная кукла. Она послушно переставляла ноги, следовала за мужчиной, не разбирая пути, слепо подчиняясь. Спроси ее о том, как они шли – и увидишь лишь пустоту в глазах.

Поместье в сознании Наоми соотносилось не просто с домом. Поместье, даже после похищения, представлялось ей крепостью, и не было в стране места надежнее него. Она спала спокойно, уверенная, что уж в нем-то с ней не приключится беды.

Она озиралась все время, пока Масато-сан уводил ее с холма вглубь рисового поля, и видела, как столб дыма разрастался, и вскоре все небо сделалось темно-серым, и в воздухе запахло гарью.

Они бежали сквозь поле к лесу, и ноги Наоми увязали в болотистой почве, проваливались в вязкую жижу, и как же она жалела сейчас, что предпочла дзори всегда удобным гэта. В самом начале поля они были вынуждены оставить рикшу – ее колеса утопали в земле еще сильнее, чем дзори Наоми.

Наоми не могла идти быстро и понимала, что задерживает всех, но никто из сопровождавших их солдат не обгонял ее и Масато-сана. Все они держались позади и, подобно Наоми, оглядывались по сторонам. Только в отличие от нее, они смотрели цепко и не жалели о горящем поместье, а искали противников.

В правом боку немилосердно закололо, и Наоми прижала к нему раскрытую ладонь. От быстрой ходьбы и встречного ветра ее аккуратная прическа растрепалась, и сейчас волосы неприятно липли к покрытому испариной лбу.

– Масато-сан, – просипела она на выдохе и настойчиво потянула его за руку, – я не могу так быстро…

Мужчина развернулся к ней, и она удивилась, увидев сочувствие на его обычно беспристрастном лице. Он резко остановился и столь же резко поднял ее на руки, хотя при размере ее живота это было непросто. Каждый его шаг чувствительным толчком отдавался в ее теле, и Наоми прикусывала губу всякий раз, как Масато-сан, забывшись, срывался на бег.

Она обхватила ладонями живот, уговаривая и себя, и сына потерпеть. Кромка леса маячила уже совсем близко, не дальше, чем в шести тё*. Еще немного, и они смогут остановиться, чтобы перевести дух. Нужно лишь уйти с открытого пространства, где они проглядывались на многие ри* вокруг, и где любая пущенная стрела будет для них смертельной.

Наоми умела терпеть, уж тут она в себе не сомневалась. Наоми умела, а вот ее сын – нет. И когда ее поясницу прострелила судорога, а подол кимоно намок, сделавшись невероятно тяжелым, Наоми поняла, что ее сын собирается увидеть свет.

Слишком рано! Слишком!..

По ее подсчетам ей оставалось носить дитя еще около трех-четырех недель.

Она встретилась с полным ужаса взглядом Масато-сана и вскрикнула, принялась извиваться в его руках. Боль была острой и горячей, словно раскаленный меч. Она чувствовала ее в спине, боках, изнутри живота – везде.

– Поставь меня на землю, – стиснув зубы, прорычала она, забыв об уважительном обращении. Она бы не обратила внимания, если бы нападение на них произошло в ту минуту. Все, о чем Наоми могла думать, – это ритм ее дыхания. Она пыталась не захлебнуться в собственной боли и в схватках, что скручивали все тело.

Она согнулась едва ли не до земли, стиснула подставленную руку Масато-сана и мучительно застонала.

– Мы не должны останавливаться, госпожа. Нужно дойти до деревьев, – умоляюще произнес мужчина.

Наоми не помнила, как они дошли. Она делала шаг и останавливалась, пережидая очередную схватку. Она падала на колени прямо в грязь, потому что не могла больше стоять, поднималась и шагала вновь. Ее волосы слиплись от пота, а кимоно – промокло почти насквозь. Она плакала и размазывала слезы по лицу, всхлипывала и все крепче сжимала руку Масато-сана.

– Я н-не знаю, что мне делать, – Наоми клацала зубами при каждом слове.

– Ее нужно отнести в деревню, – солдаты негромко переговаривались друг с другом за спиной Масато-сана.

Она едва слышала их, сосредоточившись на собственной боли и панике.

– Масато, ты не можешь… не можешь сделать это. Не должно нам видеть госпожу такой.

– Это попрание всех наших традиций. Кенджи-сама будет вправе казнить тебя!.. – у кого-то из воинов перехватило дыхание от происходящего.

– Пусть, – мужчина огрызнулся, помогая Наоми устроиться под первым деревом, что встретилось на их пути. – Лучше отыщите ручей и достаньте чистые повязки! Они нам понадобятся…

– Где бы нам их взять? – донесся чей-то едкий голос. – Никто ведь не предполагал подобного исхода!

– Разрежьте плащи! Да хоть всю одежду разорвите на полоски, – сквозь стиснутые зубы процедил Масато-сан.

Он держал в руках тонкое запястье Наоми, отсчитывая удары ее сердца.

– Госпожа, вы должны успокоиться, – мужчина поймал ее полубезумный взгляд. – Успокоиться и начать дышать. Иначе у нас ничего не получится.

«У нас. Он сказал – у нас!» – теперь Наоми была готова расплакаться уже не от ужаса, а от накатившего вдруг облегчения.

Она была не одна. Масато-сан сидел рядом, держал ее за руку и показывал, как дышать. И она вторила ему, смотря прямо в глаза, будто завороженная.

– Вот так, госпожа, вот так, – мужчина улыбнулся ей бескровными губами. – Вот так.

Наоми смогла подышать почти пять минут, пока очередная схватка не заставила ее выгнуться под нечеловеческим углом. Она застонала, отвернула лицо, уткнувшись в древесную кору.

– Расстелите плащи! – Масато-сан взял ее на руки и бережно перенес на ворох солдатской одежды.

– Боги!.. – Наоми прикусила губу и стиснула в ладонях плотную ткань. Она была готова сейчас на что угодно, лишь бы это все прекратилось.

Каждый раз она думала, что не сможет больше выдержать, но каждый раз выдерживала и получала короткую передышку, а после все повторялось. Наоми тяжело дышала, будто загнанный охотниками зверь.

Масато-сан разрезал подол ее кимоно и хададзюбана, но она едва обратила на то внимание.

– Воду нужно согреть – она будет ледяной.

– Отличная мысль! Давай, разведи костер и приведи к нам врагов…

– Отойдите все подальше. Пусть подле госпожи останется Масато. Мы не должны на это смотреть…

«Почему их пугает дым от костра? Мои крики разносятся намного дальше…» – подумала Наоми, краем сознания цепляясь за ускользавшую мысль.

Внутри – где-то внизу живота – она чувствовала почти ежесекундные сокращения. А еще как никогда остро она чувствовала своего сына.

Она потеряла счет времени, на нее напало муторное, спасительное забытье. Ей все еще было больно и холодно, и все внутри сжимала ледяная рука, но Наоми словно смотрела на происходящее с ней сверху. Словно не была его частью.

Минута тянулась за минутой – медленно, неторопливо. Она пыталась выполнять все, что говорил Масато-сан – дышать на его счет, расслабиться, отдыхать, когда выпадала такая возможность – но пыталась почти безуспешно. Наоми так устала, так вымоталась… У нее не хватало сил даже вдохнуть!

– Такеши… – тихонько застонала она. – Такеши…

«Боги, пожалуйста, пусть это все закончится. Я больше не могу! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…!»

Кажется, Масато-сан закричал, что видит головку ее сына. К тому моменту Наоми едва его слышала. Он просил ее потерпеть и постараться еще немного, еще чуть-чуть, буквально пару раз.

Обессилев, Наоми со стоном впилась ногтями в холодную землю и вытолкнула ребенка в подставленные Масато-саном руки. Мужчина что-то говорил ей, поспешно кутая ее сына. Наоми приняла отчаянную попытку посмотреть на него, почти смогла повернуть голову, но без сил откинулась на плащ и закрыла глаза.

Ей почудилось, как Масато-сан сказал, что она родила дочь.

Конечно же, он ошибся. Она родила мальчика, и она назовет его Таро, если только… если только сможет прежде открыть глаза.

*Название глава получила в честь 9-го месяца по японскому календарю– месяцу долгих ночей.

* Таро – великий сын (это имя дают только первому сыну)

* тё – 109 метров

* ри – 3,927 км

Глава 32. Нагацуки. Часть 2.

Небо медленно розовело перед скорым рассветом. Над землей еще стелились ночной туман, и можно было увидеть луну, но вдоль линии горизонта уже налилась цветом яркая полоса – вот-вот покажется солнце.

Он вдохнул полной грудью прохладный воздух и на мгновенье задержал дыхание.

– Такеши-сан?

Он вздрогнул и сцепил покрепче зубы, досадуя на себя. Он никогда уже не будет прежним.

Такеши повернулся и отошел от деревянных поручней, на которые опирался.

– Мусасибо-сама, – ответил он и склонил голову перед невысоким, обритым наголо стариком. Несмотря на холодное утро тот стоял на земле босиком.

– Идем.

Такеши прошел вслед за ним, поправив на плечах короткую темную куртку. Он опустился на колени перед низким столиком и придвинул к себе пиалу риса. Мусасибо-сама напротив него сделал то же самое.

Старик окинул его цепким, колючим взглядом и взял в руки палочки. Такеши уже давно позабыл, каково это – дожидаться, пока кто-то старший начнет трапезу.

Мусасибо-сама был ямабуси. Старик нашел его, когда Минамото уже несколько дней бродил в лесу. Он ослаб, оголодал и замерз, и не смог бы оказать сопротивления, натолкнись на него кто-то из Тайра.

Но ему встретился Мусасибо-сама, который искал редкую целительную ягоду. Он жил в крохотном минка на одной из вершин перевала Курикара на земле Тайра, но не подчинялся ни одному клану. Со временем Такеши узнал о его учениках – старик не пускал их в свой дом, и те были вынуждены ночевать в наспех сколоченных лачугах и каждый день восходить к старику для занятий.

Мусасибо-сама дотащил его до своего минка и выходил. Старик врачевал его тело, но больше – душу.

В крохотном и тесном домике, продуваемом ветрами днем и ночью, на старых потрепанных циновках Такеши пытался обрести покой. Три дня блужданий по лесу дались ему непросто. Он провел месяцы в плену, но уже к исходу второй ночи на свободе был уверен, что умрет именно там. Не в грязной камере с затхлым воздухом, а окруженный опавшей листвой и опьяняющей лесной свежестью.

Каждую минуту ему мерещилась погоня, малейший хруст ветки казался шумом чьих-то шагов, а стволы деревьев в темноте напоминали солдат Тайра.

– Один из моих учеников даст тебе на равнине лошадь, – Мусасибо-сама отложил в сторону палочки и пригубил чая. – Он будет ждать тебя после рассвета.

Такеши взглянул на старика и коротко кивнул.

Он вспомнил, как очнулся в этой же комнате. Очнулся и испугался. Оттолкнул от себя старика, сбросил с себя повязки, разбил миску с целебной мазью. Выскочил на улицу и остолбенел, когда увидел перед собой раскинувшийся перевал Курикара с заснеженными вершинами. И солнце ослепительно било ему в глаза, и голова закружилась от свежего воздуха, и руки задрожали от холода.

Мусасибо-сама, неслышно подойдя, ударил его по затылку, и в следующий раз Такеши пришел в себя уже глубокой ночью.

– Разобьешь еще одну миску – я тебя свяжу, – у старика был низкий, хриплый голос.

– Где я? – Минамото прищурился, вглядываясь тому в лицо: глубокие морщины на лбу, гладкие, начисто выбритые щеки, серые, холодные глаза.

– В моем доме.

– Я сбежал от Тайра, – долгую минуту Такеши колебался – говорить или нет. Раньше он не раздумывал бы ни секунды – конечно, говорить! Но плен изменил его.

– Я знаю, Такеши-сан, – старик усмехнулся и развеял оставшиеся сомнения Минамото. – Пей. Ты должен спать, – Мусасибо-сама поднес к нему чашку с настоем, и Такеши уловил горький запах сушеных трав.

Он также понял, кем являлся старик. Ямабуси. Горные отшельники, мудрецы, скрывающиеся в горах монахи – в Японии у них было множество имен. Лекари, волхвы, монахи-воины. Мужчины, что скрывались в горных убежищах, проводя дни в молитвах и в изучении боевых искусств. Уважение к ним было столь велико, что ямабуси позволяли сохранять нейтралитет в войнах. Их не преследовали за выбор той или иной стороны, их минка не сжигали, их учеников не подвергали гонениям.

Ямабуси редко участвовали в битвах даймё, еще реже они становились для кого-то духовными учителями.

– Ты изживешь свой страх, – произнес вдруг старик. Его взгляд буквально пригвождал Такеши к месту. – Если перестанешь от него бежать.

Минамото дернул головой. Быть может, Мусасибо-сама был все же слишком стар. И его слова не всегда звучали разумно. Не может же он действительно советовать Такеши выставить свои чувства наружу? Показать всем свой страх.

– Ты глупый мальчишка, – сухо отметил старик. – Перестать бежать не значит показать. Перестать бежать значит сознаться себе, что ты боишься, Такеши-сан. Впервые за долгое время ты боишься.

Мужчина прикрыл на секунду глаза. Каждый разговор с проницательным стариком сдирал с него кожу.

Страх – это слабость. А он не был слабым. Не был.

Такеши усмехнулся. Врать самому себе получалось хуже с каждым днем. Если он не слаб, отчего тогда дрожит иногда рука? Отчего он вздрагивает от резких звуков? Такого не случалось с ним ни-ког-да прежде! Отчего не может долго находиться на воздухе и хочет скорее вернуться в дом, оказаться в маленьком и тесном помещении. В таком же маленьком и тесном, как его клетка.

– Но ты научишься, Такеши-сан. Даже глупые мальчишки рано или поздно учатся, – Мусасибо-сама коротко, почти незаметно улыбнулся. Он поставил чашку и поднялся – легко и плавно, словно юноша.

Такеши встал из-за стола следом и, скрестив руки на груди, принялся наблюдать за тем, как старик достает из ниши завернутую в плащ катану.

– Я не могу принять ее, – сказал Минамото, когда Мусасибо-сама подошел к нему. Он смотрел на старика сверху вниз – был выше на две головы, если не больше – но всякий раз ощущал себя провинившимся ребенком.

– Не будь дураком, – посоветовал ему отшельник. – У этого меча есть имя – Кусанаги.

Клинок лег ему в руку так, словно Такеши владел им всю свою жизнь. Он не смел обнажить его в комнате, дабы не выказать тем самым неуважения к хозяину, но знал, что увидит, если отбросит в сторону ножны. Острейшее лезвие, что перерубит на лету осенний лист. Такеши слышал о мече Кусанаги – три сотни лет назад его выковал знаменитый японский мечник и кузнец. По преданию Кусанаги должен наделять воинов спокойствием и мудростью.

– Благодарю тебя, – он поклонился старику.

Тот дал ему кров, одежду, оружие и коня. Он врачевал его раны. Такеши никогда не сможет выплатить ему этот долг.

– Я могу вернуться, когда мы окончим войну?

Во взгляде Мусасибо-самы ему вновь почудилась ухмылка.

– Мои ученики ждут такого права годами.

– Я подожду, – сказал Такеши, неловким движениям одной руки опоясывая себя. – У меня родится сын. Ты стал бы ему хорошим наставником.

– Мальчишка, – старик покачал головой и первым вышел на воздух.

За время их завтрака успело взойти солнце. Минамото зажмурился скорее по привычке, чем из необходимости, и прикрыл ладонью глаза.

– Мусасибо-сама, – он склонился перед стариком и задержался в поклоне на несколько секунд. Для него не было иного способа выразить свое уважение. И благодарность.

Отшельник кивнул ему и еще долго стоял, наблюдая за спуском Такеши, пока его фигура не сделалась совсем крошечной и не скрылась за многочисленными изгибами горной тропы. Минамото скакал три дня почти без остановок, гнал лошадь с непривычным для себя ожесточением. Стоило ему покинуть старика, как внутри зародилось очень ясное ощущение, что он может опоздать. У Такеши не было рационального объяснения этому чувству. Он знал, что должен спешить – и все.

Утром четвертого дня он пересек границу земель Тайра.