Текст книги "Присвою тебя. Навсегда (СИ)"
Автор книги: Виктория Кузьмина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 14. Розы
Я осматривала кабинет, в котором меня оставил Тимофей, оглядывая строгую мебель из тёмного дерева. Массивный стол, заваленный какими-то папками, книжные полки вдоль стен, заставленные юридическими изданиями и документами в толстых переплётах, и от всего этого веяло чем-то серьёзным, деловым, из-за чего я чувствовала себя не в своей тарелке.
Усевшись поудобнее на кресле которое издало протяжный звук, когда я устроилась в нём, я включила компьютер и стала ждать, пока он загрузится, барабаня пальцами по подлокотнику. Ввела пароль, который дала мне милая девушка-секретарь, улыбчивая такая, что меня даже немного напрягло. У него тут молоденькая помощница сидит. Чай ему наверно приносит…
Выйдя в сеть, я обнаружила кучу новостей о сорванной свадьбе, и даже интервью Виктора с заявлением о том, что он похищение моё не оставит безнаказанным и все, кто причастен к нему, понесут наказание.
Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё закипает от злости. Он обещает, что спасёт невесту и не пожалеет ресурсов, ведь деньги просто бумажки, и я любовь всей его жизни.
Столько пафоса и наигранности, что хочется швырнуть в экран чем-то тяжёлым. Но лучше бы ему в лицо.
Ему не жалко отблагодарить тех, кто предоставит информацию о моём местонахождении, говорит он, глядя в камеру с таким страдальческим выражением лица, словно его действительно терзает боль разлуки, а не желание заполучить моё кольцо которое я с утра отмыла от клея и обнаружила, что оно почти погасло. Там все растрескалось почти в мелкую крошку и осталось немного для полной свободы. Но что то все же не давало мне покоя.
Ухмыляюсь криво, отпивая чай из белой керамической чашки, обжигающий язык так, что хочется выплюнуть обратно, но я терплю, потому что мне нужно что-то сделать, чтобы не орать от того, что вижу на экране.
Этот ублюдок со сломанным носом так трепетно вещает о любви ко мне, что меня тошнит от каждого его слова, от этого наигранного пафоса, от того, как он смотрит в камеру, и я вижу, как журналистка, сидящая напротив него, буквально тает. Верит каждому слову этого лжеца. Чёртов лицемер, что любит только себя и свою выгоду.
Потянувшись на большом кресле, чувствуя, как затекшие мышцы спины приятно ноют, я расстёгиваю новые ботинки, что сегодня утром привёз курьер вместе с одеждой и забираюсь в кресло с ногами, усаживаясь удобнее, подтягивая колени к груди.
Мы почти всю ночь проговорили с Тимом, лёжа в обнимку на кровати, среди хаоса его квартиры. Он рассказывал мне о своём клане, о том, через что прошёл, о боях, в которых участвовал, о том, как искал меня, сходя с ума от невозможности найти хоть какой-то след. А я слушала, прижавшись к его груди, слушая, как бьётся его сердце, и не могла поверить, что всё это правда, что я действительно здесь, в безопасности. Что он нашёл меня и забрал.
А утром Тимофей, пока я спала, убрал все осколки и мусор с пола, собрал битое стекло, выбросил разорванную мебель, и когда я проснулась, квартира уже выглядела не так катастрофично.
Тим обещал всё отремонтировать и что пока мы погостим в доме его друга, там безопасно.
Сегодня я хотела с ним обсудить ещё кое-что важное, что не давало мне покоя с самого утра. Но сначала мне нужно было зайти в облако и выгрузить оттуда документы. Там ещё есть прегрешения отца, и другие фамилии фигурируют, связанные с какими-то сделками и переводами денег на огромные суммы, и мне было важно показать всё это Тиму, потому что, может быть, это поможет нам как-то защититься. Распечатав всё на принтере и сложив бумаги аккуратной стопкой.
– Ты как? Всё в порядке?– Он зашел в кабинет и поцеловал меня в макушку, обнимая за плечи.
– Да, я тут документы тебе показать хотела. Они были в том конверте, что мама передала...
– Да, давай.
Он взял из моих рук документы, и его брови взметнулись вверх, когда он начал читать, пробегая глазами по строчкам. Читал листок за листком и хмурился, и я видела, как его челюсть напрягается, как желваки ходят под кожей, как пальцы сжимают бумагу так крепко, что она сминается по краям, и понимала, что то, что он читает, его злит, очень злит.
– Это нужно показать моему другу, солнце. Помнится, похожие не так давно слили в сеть и...
– Это я сделала...
Тим обернулся как раз, когда я обувала ботинки обратно и помог мне встать с кресла, подхватив под локоть так нежно, словно я могу сломаться от неосторожного движения.
– Ты? Но как?
Он подхватил куртку и помог мне надеть, придерживая за плечи, поправляя воротник, и я чувствую, как щёки вспыхивают от таких простых, но таких приятных жестов. Вот же джентльмен. Такое его поведение было совершенно непривычным и безумно приятным для меня, потому что раньше никто так не заботился обо мне, не помогал с такими простыми вещами, не делал меня центром своего внимания, не относился ко мне так. Будто я что-то ценное, что нужно беречь.
– Я... своровала телефон у стюардессы и... ну, я злая была, и некоторые загрузила в интернет.
Тимофей засмеялся, притягивая меня к себе и обнимая так крепко, что я чувствую каждую мышцу его тела, прижимаясь к его груди.
– Опасная ты женщина. Мне стоит бояться?
– Да. Сфотографирую тебя спящим и пускающим слюни на подушку, и выложу в сеть. И никто не будет тебя бояться.
– Я уже трясусь от страха. Ты умеешь испугать, – он смеётся, и этот звук такой тёплый, такой искренний, что внутри всё переворачивается от счастья.
Мы вышли и, пройдя по коридорам я увидела детей, что стояли на тренировочной площадке на улице, в одних футболках, несмотря на холод, и от этого мне стало не по себе, потому что на улице явно не жарко.
Напротив них стоял смутно знакомый мне парень и что-то им говорил, жестикулируя руками, показывая какие-то движения, а дети повторяли за ним, серьёзные, сосредоточенные. Через окно я не могла разобрать слов, только видела, как двигаются его губы, как дети внимательно слушают, не отвлекаясь ни на что вокруг.
– А откуда тут дети?
Мы прошли дальше, и Тим, хмыкнув так, будто вопрос был ожидаемым, произнёс:
– Но это же база Карателей. Здесь находятся те дети, которые в силу обстоятельств остались без родителей и выбрали не спокойную жизнь, а защищать других.
– В смысле?
Я не понимала, о чём говорит Тим, и он, повернувшись ко мне, наклонился так, чтобы наши глаза встретились, приобняв ладонями за плечи, и прошептал, и в голосе его была какая-то тяжесть:
– Здесь ребята, чьих родителей убили. Они выбирают. Перед ними всегда стоит выбор – поехать в детский дом или стать карателями, защищать оборотней от угрозы, соединить закон и порядок. Это сложно объяснить.
– А как же их родственники?
Я не верила в то, что детей могут бросить вот так, ведь всегда же есть тёти, дяди, двоюродные братья, какая-то семья, которая должна забрать ребёнка и позаботиться о нём.
– Сюда попадают только те, у кого никого нет. Как видишь, здесь не так уж и много ребят. Со всей Сибири это достаточно маленькое количество. Когда я попал сюда, здесь, знаешь, было намного больше. Времена тогда были паскудные, если честно, беспредела много было. Оборотней исчезали пачками, вместе с семьями, с имуществом, словно их и не было никогда. Нас было много. Сейчас же большинство тех, кто был здесь… они вышли из карателей или уже отдали Богу душу. Кто как. Я рос и мечтал о мести. Как и многие тут, она ведь не уходит, она просто медленно тлеет внутри. От неё очень сложно избавиться. Особенно, если не хочешь.
– А сейчас у тебя получилось избавиться?
Мне было важно знать, что в нём нет той агрессии, которая была раньше. Звериной ярости, которую я видела в его глазах, потому что я бы не хотела столкнуться с ним ещё раз с таким злым, ведь мне кажется, что всего, что я видела, было уже достаточно, чтобы напугать меня на всю оставшуюся жизнь.
– Нет.
Он качает головой, и в голосе появляется что-то грустное, тяжёлое.
– Но я многое понял благодаря тебе, благодаря тому, что наконец познакомился со своим зверем, научился с ним договариваться.
– А какой он? Твой зверь...
– О, он настоящая вредная задница, поверь мне на слово. Но он очень сильно тебя любит.
Тим смеётся, и мы садимся в машину. Безумно жаль этих детей, которым пришлось повзрослеть раньше времени. Как бы было здорово, если бы перед ними, перед такими маленькими, не стоял выбор в детстве, если бы они могли просто быть детьми. Играть, смеяться, не думать о мести и о том, как защищать других.
Чтобы не было всей этой жестокости. Чтобы всё было хорошо. Потому что я знала, как больно терять родителей, пусть я и потеряла мать, когда уже была взрослой, но всё равно мне от этого было не легче. Боль не становилась меньше от того, сколько тебе лет.
Сейчас зная, что она жива и в больнице, но я не могу с ней поговорить, не могу услышать её голос... Это было просто ужасно, это разрывало меня изнутри.
***
– Мы могли бы кое-куда заехать?
Тимофей отвлекается от дороги, бросая на меня взгляд, быстрый, оценивающий.
– Куда бы ты хотела поехать?
Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что за нами движутся две чёрные машины, такие же внедорожники, как у нас. Они были на парковке, когда мы садились, просто стояли поодаль, и я могу только предполагать, что это охрана, потому что они двигаются вместе с нами от самого дома, держатся на одинаковом расстоянии, не приближаясь и не отставая.
Людей в машинах я не видела из-за тонированных стёкол, но не думаю, что Борзов пропустил бы такое, если бы это были не наши люди, он бы уже давно что-то предпринял.
– В больницу.
– У тебя что-то болит? Почему не сказала?– Тимофей хмуро оглядывает меня и кладёт ладонь на моё колено, сжимая.
– Нет, не у меня. Я хотела бы навестить мою маму.– Качаю головой отрицательно, потому что не хочу, чтобы он волновался зря.
– Ты же говорила, что она умерла?– Тимофей ещё больше хмурится, и я вижу, как его брови практически сливаются в одну линию.
– Я так и думала.– Сглатываю, потому что говорить об этом тяжело, слова застревают в горле. – Моя мама всё это время была под аппаратами жизнеобеспечения. Сейчас она в коме. Я хотела бы поговорить хотя бы с лечащим врачом, который её курирует. Официально она мертва, и никаких данных у меня больше нет. Я только видела её, потому что Виктор привёл меня туда и предложил сделку. Кольцо в обмен на неделю с ней. Отец всё это время скрывал эту информацию от меня, врал мне в лицо. И также Виктор сказал мне, что его туда не пускают, что там стоит охрана.
Тимофей хмурится, и я вижу, как его пальцы сжимаются на руле, и даю адрес больницы, произнося его по памяти. Когда мы приезжаем, я отстранённо понимаю, что хотела бы принести маме её любимых цветов, чтобы хоть как-то скрасить эту стерильную белую палату, в которой она лежит.
Мы подходим к небольшому ларьку с цветами, в котором, кроме нас, ещё стоит мужчина, высокий, седовласый и достаточно крупный, с широкими плечами и мощной спиной, и втроём здесь очень тесно, из-за чего приходится прижиматься к Тиму. Но Борзов отводит меня подальше от этого мужчины, практически прижимая к стенке ларька, и хмурится, и я вижу, как крылья у его носа дрожат, словно он принюхивается.
Мужчина берёт большую охапку белых роз. Огромную, наверное, штук тридцать, и я вижу, какие они красивые, свежие, с капельками воды на лепестках, идеальные, будто только что срезанные.
– Они, как всегда, прекрасные. Спасибо, – его голос низкий, хриплый, и я не вижу его лица, только широкую спину в дорогом пальто.
Женщина пожилого возраста, полная, с добрым лицом, улыбается и произносит:
– Ну что вы! Вы же у нас постоянный клиент! Будете делать заказ на следующую неделю?
Мужчина кивает молча, и женщина что-то записывает простой шариковой ручкой в потрёпанной тетрадке в клеточку.
– Заказ без изменений? Столько же?
Мужчина снова кивает без слов, и я удивляюсь, что он вообще не разговаривает, только кивает.
– У них цена возросла... – начинает женщина, и я вижу, как она смущённо теребит край фартука.
– Это неважно. Для неё они бесценны, – он произносит это так тихо, так грустно, что внутри всё сжимается от сочувствия к нему.
Женщина кивает, улыбаясь чему-то своему, и мужчина уходит, не взглянув на нас, проходя мимо так близко, что я чувствую запах его одеколона, терпкий, дорогой. Я подхожу к витрине и осматриваю цветы, видя то, что я бы хотела. Помимо роз которые сейчас все забрал этот мужчина, моя мама любила ещё тюльпаны. Ей нравились букеты с разноцветными тюльпанами, яркими и сочными, красными, жёлтыми, розовыми, белыми, все вместе.
Когда она была жива, в её саду росли такие, она всегда сажала их вперемежку, создавая разноцветную длинную грядку, около которой потом ставила себе деревянное кресло и сидела часами, наслаждалась их запахом, закрывая глаза и улыбаясь.
Женщина аккуратно упаковала цветы в красивую бумагу, перевязав лентой, и мы прошли в больницу.
Сейчас я увидела то, чего раньше не замечала, потому что была слишком напугана. На входе на тот этаж, куда мы с Виктором поднимались, стояли люди. Двое. Высокие, мощные мужчины, по виду оборотни. Темноволосые, с одинаковыми стрижками, в синих больничных рубашках и штанах.
Они были одеты по форме врачей, но, по-видимому, ими не являлись, потому что стояли слишком напряжённо, слишком настороженно, словно ждали нападения. Когда мы проходили, один из них открыл нам дверь, не говоря ни слова, и они опять встали на свои места, скрестив руки на груди.
Я заметила, что около двери есть скол в стене, словно кто-то ударил по ней чем-то тяжёлым, и одно из стеклянных окон треснуто. Это меня немного напрягло, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.
Когда мы вошли в палату, я сразу же подошла к маме, лежащей на кровати такой маленькой, такой хрупкой, с трубками, торчащими из неё, и на секунду обомлела, замерев на месте. Рядом с окном стоял большой букет белых роз. Огромный. Точно такой же, какой только что купил тот мужчина.
Глава 15. Барсов
Сглотнув вязкую слюну, я положила букет к маме на тумбочку. Тюльпаны яркими пятнами выделялись в этой палате. Мама любила яркие цвета, цветы и сейчас мне было жаль что Хинкалик не с нами. Мама его так любила и если бы она слышала все что происходит, а я читала, что те кто в коме помнят некоторые моменты, то я думаю она была бы рада. Но он давно умер… Так что кроме цветов у меня не чем её порадовать. Хотя, она их и не увидит даже…
Присела на стул, пластиковый и холодный, и взяла её за руку, чувствуя сухость кожи, тонкие пальцы, которые когда-то так ловко заплетали мне косы.
В голове всё крутится мысль о том, что я понятия не имею кто этот мужчина с розами, лица-то я не видела, только широкую спину и седые волосы, и от этого кажется, что какая-то важная часть пазла ускользает, прячется за углом.
Тим подошёл ко мне и приобнял за плечи, сжав их ободряюще, а я почувствовала тепло его ладоней но все же не обрела успокоения. Потому, что одного человека другим не заменить и то, что мы вместе не закроет эту дыру в моем сердце.
– Она выглядит хорошо, если учесть, что в коме она уже четыре года, – проговорил Тим и начал аккуратно разминать мне плечи, пытаясь расслабить меня, пальцами находя узлы напряжения. Но я не могла насмотреться на неё, на её спокойное лицо, почти без морщин, на длинные ресницы, которые лежали тенью на щеках.
В тишине пикали только приборы и раздавалось её громкое прерывистое дыхание, напоминая, что она ещё здесь, ещё борется.
– Да, она всегда была очень красивой, и даже кома этого не изменила...
– Ты похожа на мать, солнце.
– Угу.
Мы посидели, наверное, с час вот так рядом с ней, и за всё это время нас никто не побеспокоил, только редкие шаги в коридоре нарушали тишину, да медсёстры переговаривались где-то вдалеке.
Когда вышли из палаты, я огляделась, ища хоть кого-то, кто мог бы помочь, и увидела медсестру, которая катила тележку в нашу сторону. Подойдя к ней я почувствовала, как Тим слегка подталкивает меня вперёд проводя ладонью по пояснице.
– Здравствуйте! А вы не подскажете нам, где лечащий врач с палаты в конце коридора? Там женщина в коме лежит.
Улыбка медсестры стала натянутой, и она тихо произнесла, оглядываясь по сторонам:
– Вячеслав Всеволодович сейчас в кабинете. Вас проводить?
– Да, мы были бы благодарны, – тихо сказала я, и медсестра, отставив тележку к стене с тихим стуком, повела за собой.
Мы прошли через несколько пустых коридоров, в которых нам открывали двери такие же молчаливые и собранные мужчины, высокие, широкоплечие, в больничной форме, которая сидела на них как-то неестественно. Словно охранники. Что странно, я больше ни на одном этаже, пока мы поднимались, не видела, чтобы стояли охранники, только тут.
Медсестра постучала в дверь с табличкой "Главврач" и, приоткрыв её, заглянула туда головой.
– Вячеслав Всеволодович, к вам тут посетители по поводу девушки из ну… той палаты.
Она выделила слова "той палаты" таким странным тоном, будто боялась, и мы с Тимом переглянулись и он ободряюще положил мне руку на плечо, сжав его слегка.
– Пусть заходят.
Медсестра качнула головой, показывая, что мы можем войти.
В кресле сидел сухой старичок, сгорбленный, в очках на кончике носа, и он никак не ассоциировался с тем голосом, который сказал, что мы можем войти, ровно до того момента, пока он не заговорил, и голос его оказался глубоким, властным, не соответствующим внешности.
– Здравствуйте. Какие у вас вопросы по поводу женщины, лежащей в палате?
– Понимаете, я её дочь.– Мужчина кивнул, и я продолжила, стараясь держать голос ровным. – Я хотела бы узнать, как она сюда попала, какие у неё прогнозы?
Старичок стянул очки с переносицы и помассировал глаза пальцами.
– Как она сюда попала, я вам рассказать не могу, это врачебная тайна. Лечение этой женщины платное. И тот, кто её сюда направил и привёз, запретил разглашать мне информацию о её поступлении в наше учреждение. По поводу прогнозов… Ваша мать в коме, и я думаю, вы как миротворец сами должны понимать, что какие могут быть тут прогнозы? Её истинная метка разрушена до основания. Свою природную искру она истратила, сейчас её тело просто живёт. Она абсолютно здорова, мозг функционирует, мышцы, кости, органы – всё цело… И был бы заряд, она бы уже очнулась. Но мы же с вами взрослые люди, мы понимаем, что заряд для искры не достать, это противозаконно. Это значит чью-то другую жизнь пустить в расход. Так что она будет жить, пока под аппаратами, пока не найдётся какой-нибудь другой вариант.Насколько я знаю, господин Барсов активно ищет способы помочь вашей дорогой матери. Он меня предупреждал, что вы придёте и будете интересоваться её самочувствием, поэтому собственно я вам всё рассказываю. Также он просил передать молодому человеку, что если нужна какая-то помощь то он с удовольствием поможет взамен на встречу с господином – врач поправил очки и заглянул на бумажку – господином Громовым Агастусом. Это его слова. Вот, кстати, его визитка.
Врач оттолкнул пальцем визитку по столу, и Тим подошёл, взял её, и я видела, как его желваки на челюсти напряглись, как глаза сузились, но он кивнул.
– Спасибо. Мы уходим.
Борзов захватил меня за руку, и мы пошли, и я всё задумчиво смотрела в спину Тима, широкую, мощную, и думала, интересно, кто же он такой, этот Барсов… Странно он какой-то, моя мама никогда о таком человеке не говорила, я бы запомнила. Всё казалось ещё более запутанным, словно клубок ниток, который только сильнее затягивается. Прогноз был ровно таким как я и ожидала, хотя и радовало, что с её телом все хорошо, но шансов , что она очнется просто нет…
Когда мы сели в машину, Тим достал из кармана визитку и задумчиво начал что-то искать в интернете, водя пальцем по экрану телефона.
– Тим, тебе что-то известно? Откуда он знал, что мы придем и кто мы такие?– Нетерпеливо спросила и покосилась на него, видя, как он пролистывает сайты, и ждала, когда он ответит, потому что внутри всё кипело от вопросов.
– Да, лично я с ним не знаком. Это бизнесмен один. Оборотень. Не клановый, как многие здесь, одиночка скорее. В прошлом каратель по кличке Барс. Я ещё сомневался, что это он и написал Кингу, и он пообещал нарыть что-нибудь в наших архивах по поводу него. Можно было бы, конечно, спросить Степана, но он последнее время совсем плохо себя чувствует, и не хочу его втягивать. Не знаю, откуда он узнал, что мы придем. Это придется спрашивать у него самого. Все это... Слишком странно.
Я задумалась, что могло связывать мою маму и мужчину-оборотня, учитывая, как отец ужасно относился к ним. Это было достаточно странно. Мама относилась ко всем хорошо, потому что она сама была из этого мира, и он ей был ближе, чем мир людей, но всё равно как связана она и этот Барсов?
Когда мы доехали до особняка друга Тима, были уже сумерки, небо темнело, и воздух пах сыростью. Стоило нам только выйти на улицу, как я увидела, что к особняку подъехала машина такси и из дверей особняка вылетела кудрявая девушка невысокого роста, за руку она держала такую же кудрявую девочку, маленькую, с растрёпанными волосами. Она повернулась к входной двери и рявкнула так громко, что эхо разнеслось по двору:
– Ноги моей здесь не будет!
Тим усмехнулся, и из дверей вышел мужчина, который был по виду ровесником Тима, в белой рубашке, в брюках, он спокойно, в носках, спустился со ступенек вслед за женщиной, и когда она уже добежала до такси, он помахал водителю рукой, мол, уезжай. Водитель всё равно стоял на своём месте. Не двигаясь, и я почувствовала, как Тим обнимает меня за талию, притягивая ближе.
– Смотри, щас самое интересное будет.
Я пихнула его в бок и посмотрела осуждающе, вот он ехидная задница! У людей может быть проблема, а он смеётся над своим другом. Мужчина тем временем уже подошёл к девушке, похлопал по верху машины, и водитель опустил стекло.
– Уезжай давай, она никуда не поедет, – на этих словах он подхватил девушку, закинув её себе на плечо, оборачиваясь к нам, произнёс:
– Поможешь малявку в дом затащить и сумки тоже захвати. Кстати, меня зовут Агастус. Заранее приятно познакомиться, Соня.
Девушка колотила парня по спине руками и пыталась вырваться, за что получила громкий шлепок по заднице. Тем временем, как я поняла, её дочь повернулась в нашу сторону и воинственно посмотрела на Тима, задрав подбородок. Я усмехнулась. Что за мексиканские страсти здесь происходят?
– Только попробуй подойти, я тебя остановлю!
Девчушка задирала курносый нос, а Тим засмеялся, когда он подходил, девочка кричала "стой", и когда поняла, что это не работает, попыталась дать стрекоча, но Тим быстро её поймал и, также закинув на плечо, понёс. Вот только в отличии от женщины девочка верещала так что птицы с деревьев разлетелись…
Я пошла следом, уже понимая, что все дни, что мы будем в гостях в этой семье, будут весёлыми. И похоже, не в самом счастливом смысле этого слова. Горячие друзья однако у моего истинного.
