Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Поэтому вы просите не разворачивать?

– И не целиком. Я ведь не знаю, от чего он выходит. Может быть, от того, что холст открыт весь. Может быть, от того, что на него смотрят.

Я протянул руку. Он отдал сверток не сразу, подержал еще секунду.

Холст был тяжелый, плотный, старый даже на ощупь. От него странно пахло. Не краской, не пылью чулана. Пахло зверем и сухой шерстью.

[Он слышит, что его держат. Я чувствую, как он там ворочается. Петя, я хочу на него посмотреть! Только не тут, не в зале.]

– Внизу у меня есть комната, в которой можно делать с вещами что угодно, – сказал я Снегиреву. – Там мы его и развернем.

– Вы уверены?

– Нет. Но в зале я его разворачивать точно не буду, тут ведь товар, а если не развернуть, то как мы поймем, что с ним делать?

Зоя у дальнего стеллажа держала книгу учета и слушала. Теперь она повернулась.

– Петр Алексеевич, – при клиентах она предпочитала обращаться на вы. – Вы сами с утра сказали: сегодня ни для кого, кроме срочного.

Голос у нее был такой, что Снегирев вздрогнул, а потом перевел на нее недоуменный взгляд. Зоя доставала ему до плеча.

– Это достаточно срочное, думаю, – сказал я. – К тому же надо же начать с чего-то дела на старом месте, и что-то настолько простое как раз сойдет для пробы пера. Аркадий Львович, идемте. Хоня, ты тоже за мной.

Кот спрыгнул с прилавка раньше, чем я договорил.

– Простое, говорите?.. – пробормотал Снегирев.

В камеру мы спустились втроем. Лестница из угла мастерской шла вниз в два колена, ступени были высокие. Снегирев на ней держался за стену. Хоня шел последним, а у двери, конечно, попробовал проскочить вперед. Я придержал его за загривок.

– Внутрь. К стене. Сидеть.

Он сел у стены за моей спиной.

Камера была почти пуста. Каменный пол, каменные стены, свет от потолка, ровный, без ламп. В дальнем углу стоял верстак, на котором Илья, по его словам, разнес прибор клиента: царапины остались. Дверь за нами закрылась сама и щелкнула.

[Все, милый, теперь тут можно все. Разворачивай.]

Я положил сверток на пол посередине, развязал бечевку, откинул первый слой.

Лапа. Крупнее моей ладони раза в три, с втянутыми когтями, написанная быстро и небрежно, но при этом так, что под шкурой угадывались мышцы. Снегирев был прав. Грубо, но очень умело.

Я откатил рулон чуть дальше. Полосы по боку, рыжее и черное, а между ними свет, какого в обычной краске не бывает. Третий оборот. Морда. Глаза были закрыты.

Я присел на корточки и оглядел холст, как оглядывал любую вещь, которую приносили чинить. Чинить тут, разумеется, было нечего. Контуров, какие клал мастер, в холсте не нашлось. Вещь держалась сама.

– Он спит? – сказал Снегирев шепотом.

– Отойдите к двери. Не к стене, к двери. Но что бы ни случилось, не бегите.

Я откинул последний оборот.

Холст лег на пол целиком, в почти три метра длиной. Тигр на нем лежал, подобрав лапы. Глаза открылись раньше, чем я успел отойти. Он уже смотрел на нас.

Он поднялся из холста, как из воды: сначала голова, потом плечи, потом весь. В холке он доставал мне до пояса, тяжелый, низкий, шаги его по камню были беззвучны. Он глянул на меня, потом мимо меня, на Снегирева, и прыгнул.

Вот только не долетел. В воздухе его повело назад, он ударился боком о невидимое, отскочил и тут же втянулся в холст, хвостом вперед, с коротким рыком. Не прошло и пары секунд, как он снова лежал в полотне, но уже оскалившись и с открытыми глазами.

Снегирев вжался в дверь обеими ладонями.

[Вот так, Петя. Тут я могу хоть до утра его возвращать. Только он от этого злее только становится, ты видишь.]

«Вижу».

Хоня за моей спиной издал звук, которого я от него не слышал: низкий, с клекотом. Я опустил руку. Он замолчал.

– Аркадий Львович. Вы сказали, брат никого к нему не пускал. А сам?

– Сам сидел в кабинете иногда по много часов, даже когда не было работы. Читал вслух – Снегирев сглотнул. – Я думал, это просто причуда. Похоже, он читал ему.

Я подошел, положил ладонь на полотно, провел ей вдоль краев, потом положил прямо на лоб нарисованного тигра. Тот беззвучно, но явно очень недовольно зарычал.

Это совершенно точно был спонтанный артефакт, такой же, как Лиза. Но Лиза была человеком, ну, плюс-минус, и с ней еще хоть как-то можно было договориться. А с этим как договариваться?.. Хотя погодите.

– Вы сказали, что он вас не тронул в первый раз.

– Да. Он наскочил, а я с перепугу просто замер, зажмурился, подумал, что вот-вот встречусь с братом на том свете, – Снегирев невесело хмыкнул. – Но он просто постоял надо мной немного, а потом ушел.

– Просто стоял и все? Вспомните, это может быть важно.

– На самом деле… – Снегирев задумался, после чего его лицо вдруг исказилось в выражении понимания. – Знаете, я думал, он на меня просто дышал, но, если задуматься, звук был не такой. Не выдох, а вдох.

– Он вас нюхал?

– Кажется, да.

«Лад, может быть, что тигр, который был привязан к его брату, опознал в нем кого-то вроде родича и потому не стал нападать?»

[Сложно сказать. Спонтанные артефакты работают по своим правилам, и эти правила каждый раз разные, их нельзя систематизировать. Но в одном ты прав: объект, ставший спонтанным артефактом, по сути является отражением реальности. Тем более когда это настолько буквально: не какая-то шкатулка, а самый настоящий тигр. А тигр не может вести себя как домашний питомец просто так. Должна быть причина. И та, что ты назвал, более чем логична.]

«Я так и думал».

– Знаете, какая у меня теория? – я снова повернулся к Снегиреву. – Этот тигр – спонтанный артефакт, и он был питомцем вашего брата. А когда он напал на вас, он почувствовал некое сходство ваших запахов, потому и не тронул. И это значит, что в теории у нас должно получиться его утихомирить.

– Каким образом?

– Вы должны его приручить.

– Приручить? Тигра? – он нервно засмеялся. – Что же, я должен ему отдать команду, как псу?

– Ну, так как тигр – это скорее кошка, – улыбнулся я. – с ним стоит вести себя именно как с кошкой, а не как с собакой. Снимите сюртук.

– Зачем?

– Чтобы не цеплялись полы, когда вы будете лежать на полу. Сядьте вот тут, у его головы. В глаза не смотрите. Руку протяните ладонью вниз и держите, пока он сам не подойдет. Ваш брат его как-то звал?

– Я не знаю. – Он сел на пол, где я показал, и стянул сюртук. – Брат… Погодите. Васька. Я пару раз слышал, как он, заходя в кабинет, говорил: «Ну что, Васька, скучал?» Я думал, он так дразнит кота соседского, у нас дома близко и окна с соседями смотрели друг на друга.

[Васька! Тигр по имени Васька! Нет, ты слышал? Ой, прости, прости, я молчу.]

– Зовите его Васькой, – сказал я. – Ровно, негромко, как звал брат.

«Лад, выпускай потихоньку».

Снегирев позвал. Голос у него сорвался на первом слоге. Он позвал второй раз.

Тигр на холсте повел ухом. Поднялся. Вышел, на этот раз без прыжка, шагом, сделал круг и остановился в полуметре от протянутой руки. Снегирев, как ему было сказано, смотрел в пол. Потом не выдержал и поднял глаза.

Тигр ударил его лапой в грудь. Не когтями, подушечкой, и Лавка успела его задержать, но Снегирев все равно отлетел на метр. Лавка снова утащила его обратно в полотно. Он уходил в холст, рыча и упираясь. Ему это явно не нравилось и, кажется, он понимал, что контролирую это я, потому что с картины теперь со злобой пялился именно на меня.

– Я посмотрел, – сказал Снегирев с пола. – Простите. Я посмотрел.

– Ничего страшного. Вы лучше скажите, все в порядке с вами?

– Да, нормально. Может быть синяк будет, но не более.

– Ладно. Готовы продолжить?

– Да, – кивнул он, подумав. – Это был друг моего брата, кажется, лучший друг. Я должен приложить усилие, чтобы тоже подружиться с ним.

– Хороший настрой, – улыбнулся я. – и хорошая новость: мы можем попытаться сыграть в хорошего и плохого стражника. Я затягиваю его в холст, а вы должны утешить и приласкать, когда он вылезает. Давайте еще раз. И еще, может быть у вас с собой есть какая-то вещь вашего брата? Чтобы тигр смог почувствовать знакомый запах.

– Есть, да. – Он полез в карман жилета и вытащил шейный платок, темный, старый, с вытертыми краями. – Его я взял на похоронах, сам не знаю зачем, на меня потом родственники до конца дня смотрели как будто это я его… того. С тех пор ношу в кармане.

– Повяжите.

Он повязал платок на шею неловко, узлом набок, и сел на прежнее место, на пол, руку ладонью вниз, глаза в камень. Тигр лежал на полотне с открытыми глазами, и на зов не пошел, пока я не свернул холст, не потряс его немного и не развернул заново.

Тигр вышел и остановился, повернулся на меня с ощеренной пастью. Хоня такого уже не выдержал. Он подошел вдоль стены, по дуге, и остановился в метре от тигриной морды. Его шипение было куда менее угрожающим на слух, но тигр глянул на него, потом на меня, потом снова на него, видимо понял, что против нас обоих у него вообще нет шансов и, недовольно фыркнул, отвернулся, сделав вид, что нас не существует. Хоня тут же сел и сделал вид, что пришел сюда умываться.

Внимание тигра через пару секунд переключилось на Снегирева, когда тот снова позвал его по имени. Он сделал шаг, еще один, подошел вплотную, опустил голову к платку и замер, дыша Снегиреву в шею.

«Лад, если на этот раз он хоть дернется…»

[Я знаю, и очень внимательно слежу, не переживай.]

Тигр тихо рыкнул. Снегирев чуть вздрогнул, но на этот раз не поднял глаз, а потом позволил себе чуть-чуть поднять ладонь, положив ее на горло тигра и очень медленно и аккуратно пару раз провел вдоль шерсти.

Рык неожиданно сменился низким, утробным урчанием. Потом тигр боднул его лбом в плечо. Снегирев завалился набок. Тигр навалился сверху, целиком, улегся на нем и закрыл глаза.

Из-под тигра донесся звук, который я не сразу узнал. Снегирев смеялся. Сначала сдавленно, потом в голос.

– Он тяжелый, – выговорил он. – Он очень тяжелый, и Петр Алексеевич, и урчит.

– Не шевелитесь, – осторожно, чтобы не спугнуть тигра, произнес я. – Пусть лежит, сколько хочет.

* * *

Наверх мы поднялись через час. Тигр ушел в холст сам, по слову Снегирева, когда тот сказал ему «домой» и похлопал по полотну. Холст Снегирев свернул тоже сам, ровно, а бечевку выбросил и нес его теперь просто под мышкой.

В первом зале Зоя оглядела его, оторванные при первом ударе пуговицы, платок набок.

– Что я вам должен, Петр Алексеевич?

– За час в подвале? – хмыкнул я. – Немного. Зоя запишет. – Я кивнул на прилавок. – А вот что вы должны ему, это другой вопрос. Читайте ему вечерами, как брат. Он к этому привык.

– Буду. – Снегирев переложил холст под другую руку. – Что читать-то?

– Тут уже сами решайте. Не думаю, что он достаточно хорошо разбирается в литературе.

Хоня на прилавок не прыгнул. Он обошел Снегирева с холстом стороной, остановился у двери и зашипел на сверток.

Снегирев расплатился, попрощался, поклонился Зое, на Хоню глянул с опаской, и вышел.

[Ушел. Жалко. Я бы его оставила, Петя. Он бы у нас в седьмом зале жил, там все равно пусто пока. Ему бы понравилось!]

– У нас уже есть своя картина, Лад. Одной вполне достаточно.

Лиза в своей раме поправила подол.

– И как прошла «проба пера»? – улыбнулась Зоя.

– Более чем отлично, – кивнул я.

Я вернулся в мастерскую, к колыбели.

* * *

За ужином о тигре говорили все, кроме Марка. Марк ел.

Столовую на двадцать человек мы занимали вдевятером с Хоней, а стол все равно казался тесным. Лара сидела посередине и дирижировала блюдами. Сема вынес пироги: рыбный, капустный и третий, про который сказал «пробный». Пробный разошелся первым.

– Ты его трогал? – спросила Варя. – Тигра.

– Нет. Его трогал хозяин, я ему не понравился.

– Жаль. Я бы хотела знать, какой он на ощупь, раз нарисованный. Он же не придет больше?

– Снегирев? Сомневаюсь. Но у меня есть адрес. Можешь сходить перед отъездом, если так интересно.

– Я подумаю.

– Хороший пирог, – сказал Марк невпопад. – Пробный точно должен стать постоянным.

Сема расцвел и сразу отрезал ему еще.

– Азалия, тебе рыбный? – спросила Лара.

– Мел… – пробормотала Азалия. – То есть… нет, да, рыбный, спасибо. Я думала про холст. Если он с южной границы, там грунтовали мелом, и тогда ему лет сто, не меньше.

– Это важно? – спросил Сема.

– Для него нет. Но мне тоже интересно.

– Можете сходить вдвоем.

Ася ела молча и, похоже, прикидывала что-то свое. Сема сидел рядом с ней и после слов Марка про пробный пирог смотрел на всех и улыбался. Но потом он в какой-то момент отложил вилку.

– Петр Алексеевич. А можно спросить? – спросил Сема.

– Можно.

– Вот Хозяюшка выросла, – сказал Сема. – Один раз, когда мы с Асей уезжали, потом второй, большой, пока вы были в Иберии. Вы ведь сами говорили, что она растет и вас тянет за собой. Вы на третий ранг перешли еще после самого первого. И после этих двух так и остались на третьем. Почему?

За столом стало тихо. Они ждали ответа.

– А ведь точно, – поддакнула Ася. – В чем дело, Лад? Два расширения. Одно обычное, другое втрое больше обычного. И ничего?

– Ты ей сейчас претензию предъявляешь, я не понял? – наполовину в шутку, наполовину серьезно переспросил я.

– Ну не то, чтобы… – она уловила искреннее недовольство в моем голосе и подняла руки в жесте сдачи. – Интересно ведь.

– Лад, объяснишь им?

[Да, конечно, это не сложно. Во-первых, развитие ранга Пети не привязано к моим расширениям, только к накоплениям маны. Во-вторых, из-за специфики магических контуров в человеческом теле, я не могу продвигать Петю на четные ранги, только на нечетные. А разница между пятым и третьим куда выше, чем между третьим и первым. Так что достаточный объем маны я накопила лишь весной, когда Петя с Варей были в Иберии. А в-третьих, на этот раз простым вливанием маны я не обойдусь. Чтобы тело Пети это выдержало, нужно нечто вроде буфера, объект, который возьмет на себя часть тяжести проращивания.]

– Что за объект?

[Нужно что-то живое или недавно жившее, идеально подойдет какое-нибудь растение, наполненное при этом жизненной силой не ниже шестого ранга по плотности.]

Ася хмыкнула.

– То есть нужна мана колдуна шестого ранга, вложенная в травку или корешок? Ты ведь понимаешь, что большинство растений слишком хрупки, чтобы выдержать такую плотность маны?

[Конечно. Поэтому это довольно серьезное ограничение. Я думала, когда все успокоится более-менее, Петя съездит с этим к Эльму, но теперь ты тоже прорвалась на шестой ранг. Как думаешь, сможешь?]

Глава 16

– Найти подходящую травку сложно, конечно, но не невозможно, – пробормотала Ася. – Но я пока что не до конца разобралась с шестым рангом. И уж точно не смогу провернуть нечто настолько тонкое и изящное, как напитка небольшого корешка маной полной плотности. Эльм бы смог, ты прав. Но он хотел отправиться в путешествие после того как мы уедем. Я многому от него научилась, что аж на шестой ранг прорвалась, но и он многое от меня получил, и сказал, что хочет уместить это в голове.

– Надо будет, значит, спросить еще кого-нибудь насчет знакомых колдунов, – вздохнул я. – Знал бы, озаботился бы этим еще в Иберии, там у меня был знакомый колдун прямо в Магерите.

[Прости, милый, но это не сработало бы. Напитанный предмет нужно использовать в течение пары дней, не больше, иначе мана начнет выветриваться, а за такой срок ты от Иберии бы не добрался до меня.]

– Лада права, – кивнула Ася.

– Тогда дождемся, когда ребята установят маяк в столице, – пожал я плечами. – Там уж точно должен найтись достаточно сильный колдун.

– Это да, – согласилась Азалия. – Я даже с одним знакома. Он приходил пару раз к нам, проводил ритуалы какие-то с Марком.

– Да, – кивнул Жаров. – Его зовут Леонид. Приятный дедок, работает на императорский двор. Уверен, он тебе не откажет.

– Ну вот и решили, – кивнул я.

* * *

Уезжали они через четыре дня, утром, в тот час, когда набережная еще была пуста и от канала тянуло сыростью.

Сундуки ждали у парадной двери с вечера. Марк вышел последним, с саквояжем в одной руке и с маяком в другой, завернутым в кусок парусины.

– Азалия сказала, что его нельзя класть в сундук, потому что это раритет, – сообщил он мне вполголоса. – Теперь я две недели везу его на коленях.

– Ты сам хотел понять, сколько он весит.

– Понимаю. Килограммов восемь.

Сема вынес из кухни две корзины, укрытые полотенцами, и поставил на сундуки.

– Сем, – сказала Варя. – Там пирогов на роту.

– Это вам на три дня, до Москова. А потом еще и поезд, там кормят плохо, я помню.

– Марк ездил побольше твоего и говорил, что было нормально по пути.

– Его «нормально», это значит «не отравлено». Он бы и сырое съел.

Ася закатила глаза, но корзины все же не тронула.

Варя достала из саквояжа лист и отдала мне: резьба для изголовья колыбели, листья и две птицы, которую она рисовала три вечера подряд.

– Вырежешь без меня. Не упрощай.

– Не буду.

Илья пришел из мастерской в фартуке, похоже, в роль мастера при лавке он вжился даже сильнее, чем я сам. Он пожал руку Марку, потом Азалии, потом остановился перед Варей, но не успел ничего сделать. Варя обняла его сама. Илья покраснел до ушей и не шевелился, пока она его не отпустила.

Зоя попрощалась коротко, а потом просто ушла наверх. Могло показаться, что она невежлива, но я знал, что она просто не любила смотреть, как близкие уезжают.

– Барон, – сказала она мне от дверей в коридор, – проводите их сами. Не посылайте Сему.

– Я и собирался.

Ася попрощалась последней: сказала Варе два слова на ухо, отступила на шаг и стала смотреть на стеллаж.

[Варя. Варенька. Я с тобой буду, слышишь? Я все буду видеть, что ты видишь, и если что, если хоть что-нибудь, я тебя закрою. Ладно?]

– Конечно, – прошептала Варя.

Я поправил ей воротник пальто, который и так был в порядке. Она не стала вырываться.

Хоня проводил нас до двери. Когда я обернулся, уже из экипажа, на повороте за угол, он показался в угловом окне.

Станция, откуда уходили кареты на Москов, стояла за Торговой площадью, во дворе с навесом на столбах. Под навесом ждали три дилижанса, запряженные по четыре коня, а возле каждого толклись люди: с сундуками, с детьми, с корзинами, с собакой, которую никак не могли уговорить лезть внутрь. Пахло лошадьми и мокрым сеном.

Марк сдал сундуки и остался у кареты с маяком, просто кивнув мне. Этого было достаточно. Потом я обнялся с Азалией, и они ушли грузиться. Варя осталась передо мной в дорожном пальто, с саквояжем у ног.

– Я выберу хороший дом, – сказала она. – Честное слово. С водой рядом, как она просила.

– Я знаю.

– И в комиссию схожу сразу. И напишу.

– Варя.

– Что?

– Это не важно.

– И правда, – улыбнулась она. Мы обнялись, и объятья как-то сами собой перетекли в долгий и страстный поцелуй. В прошлом я уже уезжал от нее, но она уезжала от меня впервые, и впервые это должно было продлиться почти два месяца. Хотелось насладиться друг другом на все это время, хотя и было очевидно, что подобное невозможно.

– Я приеду к праздникам. Вернее, появлюсь. Вместе с Ладой.

[Я очень-очень постараюсь успеть до нового года!]

Варя подняла глаза к навесу, потом опустила на меня.

– Конечно. И тогда ты сможешь продолжать свою практику в Грозове днем, а по ночам я смогу пробираться к тебе под одеялко? – озорно улыбнулась она.

– Хоть каждую ночь, – кивнул я. – Но, раз уж я потрачу столько денег на новый дом, я не собираюсь ограничиваться просто ночами. К новому году в Екатеринграде откроется филиал Лавки Чудес.

– О! Большие планы? – Она снова улыбнулась, но на этот раз уже скорее просто одобрительно. – Что, будем жить на два города?

– Пока да. А потом, когда я создам еще маяки, никто не запретит купить дом и в Новограде, и в Москове, и, чем черт не шутит, даже в Магерите в итоге.

– Будет куча сложностей из-за того, что мы будем бесконтрольно пересекать границу стран каждый раз.

– Я это как-нибудь улажу, – хмыкнул я. – Вот увидишь, лет через десять мы сможем путешествовать по всему миру, просто пожелав того. Завтрак в Грозове, обед в Магерите, ужин где-нибудь в Индии, а ночью окажемся на необитаемом острове, чтобы смотреть с крыши на полное звезд небо.

[Красота-то какая, милый… Я очень хочу, чтобы подобное стало возможно, честное слово! Посмотреть другие города, другие страны, другие материки! Это так захватывающе! С Сергеем Михайловичем я тоже перемещалась. Но это всегда было только по делу. В столицу для рапорта, в Москов по делу, на Амур за редким камнем – и так далее. А чтобы вот так, просто путешествовать, никогда. Я с нетерпением этого жду!]

– Звучит как сказка, – улыбнулась Варя, дослушав Лавку, сейчас мечтательно и нежно.

– Я воплощу ее в жизнь. Ради тебя.

– Меня? – она рассмеялась. – Почему ради меня?

– Потому что ты того стоишь.

Ее шея, а потом щечки и даже уши смущенно покраснели.

– Это нечестно! – прошептала она. – У тебя было целых восемьдесят лет на совершенствование своего красноречия, а у меня – лишь пара лет, чтобы научиться ему противостоять. Разумеется, у меня не получается.

– А кто сказал, что этому надо противостоять?

– Если не буду, ни за что не позволю самой себе уехать. Ведь как можно уехать от такого жениха?

[Тогда может останешься?]

Я улыбнулся.

– Ничего страшного не будет, если мы не будем видеться два месяца. Мне тоже тяжело расставаться, но это ведь не навсегда. И потом, представь, какое будет волнующее воссоединение…

– О, и правда! – и снова озорство. – Тогда я поскорее поеду, чтобы побольше соскучиться.

– Поцелуй еще раз и езжай.

Этот, последний поцелуй, был неожиданно сладок.

* * *

Марисоль пришла через четыре дня после отъезда, перед обедом, когда я в мастерской подгонял первую дугу под днище колыбели.

Зоя вошла без стука. В сером платье, в котором и работала всегда, волосы в удобной косе.

– К вам дама. Иностранка. Не назвалась, сказала, что вы ее знаете.

– Какая? – спросил я.

– Высокая. В темном. Смотрит так, будто я ей должна.

[Петя. Это она. Ланская. Мне это не нравится. Что ей надо? Варя уехала четыре дня назад, а эта уже тут. Я Варе все расскажу. Вот увидишь, расскажу!]

«Сначала узнаем, зачем пришла».

[Узнавай. Я слушаю.]

В первом зале Марисоль, в красном дорожном платье, разглядывала у прилавка Хоню. Кот разглядывал ее. Он ее, похоже, помнил: шерстинки у него не поднялись, но глаз он все же не отвел.

– Петр. – Она повернулась ко мне и улыбнулась одним ртом. – Здравствуй.

– Приветствую, Марисоль.

– К сожалению, я не со светским визитом. Нам нужно поговорить без чужих ушей.

– Пойдем в комнату бесед.

Эта новая комната была маленькой: два кресла, стол, стул у стола и окно во дворик, на самом деле упиравшееся в глухую стену коридора. Марисоль села не в кресло, а на стул, спиной к окну. Я сел напротив, в кресло. В руке у меня осталась дуга от колыбели, ореховая, еще не зачищенная. Я вертел ее, пока она говорила, проводил большим пальцем по кромке.

– Твоя невеста уехала? – сказала Марисоль.

– Да, с друзьями. В столицу, учиться. Вы пришли говорить о моей невесте?

– Нет. Я пришла, потому что в Грозове ты один из немногих, кого я знаю, и самый компетентный из них всех. – Она сняла перчатки и положила на стол, одну на другую. – Дело вот в чем. Обмен мастерами, как ты сам понимаешь, предполагает, собственно, обмен. Магерит с этим немного затянул, но вот, наконец, отправил в Россию своего представителя. Маэстро Тельмо Агирре вчера сошел с парохода в вашем порту и через два дня отправится в Екатеринград, на год, как ехали вы.

– И что с ним?

– С ним пока ничего. – Она помолчала. – У меня был напарник. Рамиро Касси. Мы работали вместе больше трех лет, но прошлой весной он исчез. Думали, его убили, но летом стало известно, что он в Британии, переметнулся к тем людям, которые два года назад портили вам лес сосен Бейнбриджа, помнишь?

– Британская сепаратистская ячейка?

– Да. Они против того, чтобы Лондон сближался с Екатеринградом, и готовы на многое. И несколько дней назад, когда мы были уже в плавании, мы узнали, что Касси едет сюда. За Агирре.

– Зачем им ибериец? – спросил я. – Разве им не выгоднее будет, если наша страна продолжит выбирать Иберию, а не Британию?

– Если бы это была просто оппозиция нынешней королевской власти на островах – да. Но это куда более безумные люди. Я бы назвала их даже не сепаратистами, а анархистами. Да, Британии будет хуже, если Россия продолжит сближаться с нами. Но то, какими методами это происходит: мирный обмен специалистами, расширение торговых маршрутов и объема экспорта в обе стороны, ослабление таможенных режимов – все это мирные пути. И британцы, глядя на это, будут вынуждены играть по тем же правилам, иначе, если они попытаются оттеснить Иберию силой, Россия этого не спустит. А прекращение жестких методов на одном из самых значимых международных направлений Британии боссам Касси как кость в горле.

[Ох уж эта политика…]

«И не говори».

– Действительно, непросто.

– Да. А теперь представь: иберийского мастера убивают на русской земле, а на месте остаются следы, которые ведут в Лондон. Даже если британцы смогут в итоге точно доказать, что Касси не был подчинен короне, сам факт убийства вызовет раскол в отношениях между всеми тремя странами, так или иначе. И сепаратисты этому обязательно постараются еще помочь, в этом можно будет не сомневаться. И Касси для этого удобен: он ибериец, он знает, как мы ставим охрану, он умеет думать как мы.

Я положил дугу на стол.

– Могли бы приставить к этому мастеру глухую охрану.

[Вот-вот!]

– Нам нельзя демонстрировать слабость после того, как Россия без проблем довезла до нас твою замену. Меня послали, потому что я, как женщина, привлеку меньше внимания, если буду постоянно ходить с Агирре. Собственно, по легенде я – его любовница. И когда стало известно, что Касси в деле, моя отправка стала неожиданным плюсом, потому что так же, как он знает иберийцев в целом, так и я знаю его. Но этого недостаточно.

– Почему? Если вы постоянно с этим маэстро, то просто не подпускайте к нему этого Касси, а более далекими угрозами пускай занимается хоть сто агентов, они ведь будут на расстоянии.

Она тронула перчатки на столе.

– Я не знаю, как он выглядит.

– В смысле?

– У нас есть сведения, что в Британии ему заменили лицо на новое.

– Такое возможно? – удивился я.

– Да, вроде как постарался какой-то местный колдун. Так что узнать его я смогу в лучшем случае по движениям, ну и попробовать предсказать его ходы, хотя кто знает, сумею ли я угадать того, кому безоговорочно верила три года, и который оказался предателем.

– И тут мы подходим к тому, зачем вам я.

– Да. У меня здесь нет никаких связей. Со мной немало людей, но из всех них достаточно хорошо по-русски говорим только я и глава охраны. Плюс ты разбираешься в артефактах и сам прошел этот обмен. Я прошу тебя побыть рядом с Агирре, пока он в Грозове. Два дня. Касси был спецом про опосредованным операциям: через артефакты, ловушки, яд и все такое. И я почти уверена, что он не изменит себе и на этот раз. А такие вещи ты учуешь куда быстрее меня.

[Милый, откажись. Это не твое дело. И тем более тебе придется работать с ней бок о бок.]

Я вздохнул.

«Она мне тоже не нравится, Лад. Но этот Агирре, который вчера сошел с корабля, не виноват в том, что мы не ладим».

– Два дня, – сказал я. – Пока он в Грозове. И я возьму с собой своих людей, Марисоль. Это не обсуждается.

– Колдунья и великан?

– Ася и Семен. И кот. И передайте своему начальству, Марисоль, что это вообще ни разу не жест доброй воли. Я буду ждать очень щедрую плату за то, что рискую своей и их безопасностью в этом деле. Это понятно?

– Более чем, – она кивнула.

Судя по тому, что она не попыталась сострить и даже ни разу не улыбнулась мне своей фирменной ухмылкой, дело и правда было, во-первых, серьезным, а во-вторых, глубоко для нее личным. Оно и понятно. Если бы Ася или Сема вдруг решили переметнуться к Навскому с Устюговым, я бы тоже очень переживал.

Марисоль встала.

– Завтра в десять, гостиница «Балтийская», второй этаж. Агирре о вас знает и очень хочет видеть. Про Касси он не знает ничего. Я прошу, чтобы так и осталось.

– Почему?

– Он мастер. Ему шестьдесят два года, он приехал работать и, в отличие от тебя, его работа всегда была исключительно за верстаком. Не стоит наводить на него панику.

[Два дня. Хорошо. Два дня я переживу. А потом пусть едет в столицу и там всех охраняет. Петя, ты же не будешь с ней ходить вдвоем?]

– Вдвоем мы точно не будем, – вздохнул я. – Она будет с маэстро, я буду с Асей и Семой. Вечером им расскажу.

[Варе я рассказала, если что. Все рассказывала ей, что тут было. Варя сказала, что она так и знала. И чтобы ты не вздумал оставаться с ней наедине. И что если Ланская опять что-нибудь учудит, то Варя ее найдет даже в столице. Я передаю дословно, Петя, не сердись.]

– Лад. Не раздувай. И Варе передай то же самое. А еще, что я уверен, что для Марисоль это дело будет куда сложнее, чем для меня, и что на мысли о чудачествах у нее просто не останется сил и времени.

Лавка помолчала немного.

[Варя спрашивает: «Уже Марисоль, да⁈»]

– Передай, что она была права, там, на станции. Восемьдесят лет опыта ей пока что не переплюнуть. Так что пусть заканчивает эти игры. Я согласился не ради Марисоль, а ради Агирре, и она это прекрасно понимает. А ты прекрати ее подначивать.

Еще одна пауза.

[Она передает, что ей жаль. И я тоже извиняюсь, милый, мы переборщили.]

– Ничего страшного, – вздохнул я, потирая переносицу. – Главное что вы это понимаете.

* * *

Гостиница «Балтийская» занимала угол у порта, через улицу от таможенного поста; с ее второго этажа было видно мачты. Марисоль поднялась с нами от самой лестницы. Ее люди ждали в коридоре, двое, в штатском, с одинаково пустыми лицами; один из них заглянул мне в глаза, другой в саквояж. Оба отступили от двери.

Маэстро Тельмо Агирре вышел нам навстречу сам, с протянутыми руками.

– Воронов! Барон Воронов, тот самый. Мне про вас в Магерите все уши прожужжали. Я все эти дни на пароходе думал, что нам не удастся встретиться, но вот, моя дорогая Марисоль организовала не просто встречу, а совместное пребывание в Грозове! И, разумеется, я рад встретить ваших спутников, – он повернулся к Асе и Семе. – Приветствую, меня зовут Тельмо Агирре, приятно познакомиться.

Говорил он по-иберийски, так быстро, что даже я едва понял. Я ответил на том же языке:

– Мне тоже очень приятно, маэстро. К сожалению мои друзья не знают иберийского, так что буду говорить за них. Это Ефросинья, она колдунья, и Семен, ее жених. А это Хоня, мое творение.

Агирре с неподдельным интересом всмотрелся в механического кота. Ему было за шестьдесят, он был невысокий, сухой, в сером сюртуке с протертыми локтями, с лупой на шнурке поверх жилета. Руки у него были очень знакомыми еще по моей прошлой жизни: с въевшейся в складки чернотой, которую не брало мыло.