Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Я за это еще отвечу, хотя правила устанавливал не я.

– Отвечай прогулками, – сказал я ему так же, вполголоса. – Так она простит быстрее.

Подошел официант, немолодой, в черном, с полотенцем через руку, и сказал по-иберийски, глядя на Варю:

– Что будут господа?

– Как обычно, только двойную порцию, и домашнего вина, – сказала Варя, и он кивнул, – Вы не представляете, какой тут вкусный персебес, вы обязаны попробовать, а пока готовят, мы выберем основные блюда.

– Варя, – сказал Марк. – Мне пожалуйста что-нибудь такое, чтобы я понимал, что ем. Без сюрпризов. Что вообще такое персебес?

– И мне, – сказала Азалия. – Я предпочитаю начинать изучение чужой культуры с архитектуры и музеев, а не с кулинарии.

Варя засмеялась и повернулась ко мне.

– Ты тоже откажешься?

Я покачал головой.

– Нет, я уже почти три недели питаюсь бутербродами. Против персебеса ничего не имею против. Если что, ребята, это такие морепродукты, очень условно вроде креветок, хотя на вид вообще не скажешь. Давайте мы возьмем пока одну порцию и вы попробуете, а там будет видно.

– Хорошо, – кивнула Азалия.

Марк поморщился, но отказываться не стал.

Официант получил подтверждение и ушел.

Варя снова глянула на меня:

– В прошлый раз здесь ты, кажется, брал баранину с перцем. Опять возьмешь?

– Не, она была слишком жесткой на мой вкус. Хочу чего-нибудь попроще.

Принесли хлеб, масло с травой, кувшин вина и оливки, темные, крупные. Азалия взяла одну, подержала, понюхала и положила обратно. Вот вроде бы уже к тридцати, а ведет себя как капризная девочка.

– Я к ним три месяца привыкала, – сказала Варя. – Оливки. Сначала выплевывала, потом терпела, потом стала есть, а теперь Петя мне их покупает по полкило.

– Два месяца, – сказал я. – К январю тебя было уже не оттащить.

– К февралю.

– К январю. Я помню, потому что в январе ты съела все, что было куплено к ужину с де Суньига.

Марк взял оливку, съел, взял вторую. Одобрительно хмыкнул, но на третьей остановился.

– Просто так их хомячить все-таки пока не для меня. Хотя, думаю, Сема бы слопал все и не поморщился.

Азалия подняла голову. И спросила:

– А как они, кстати? Сема и Ася. Я про них ничего не слышала, кажется, с весны, но и тогда вы написали только, что у них все в порядке.

– Я и сам не прямо хорошо знаю, – отозвался я. – Они там же, где и были: в глуши, у колдуна, который взялся за Сему. Магографа там нет, писем оттуда не дождаться. Для связи им нужно идти в город, а Эльм, насколько я понимаю, устроил для них обоих какой-то адский режим дня и сбежать получается не часто. Так что я тоже давно не получал от них вестей.

– Давно это сколько?

– С июня.

Азалия нахмурилась. Варя наклонилась к ней.

– Они в порядке. Самый критичный момент для Семы уже позади, так что волноваться не о чем.

Азалия улыбнулась. Марк тоже, одной стороной рта. Мы обсудили меню, выбрали помимо закусок еще по первому и второму курсу для каждого, заказали.

Вскоре после этого принесли тарелку обжигающе горячих морских уточек, выглядящих как разложенные на тарелке драконьи лапки. Азалию этот вид смутил настолько, что она наотрез отказалась пробовать, а вот Марк неожиданно втянулся и на троих мы опустощили тарелку за несколько минут.

За разговором о том, что еще Азалия вычитала в путеводителе принесли первое: суп, холодный, красный, в глиняных мисках. Марк взял ложку и стал есть. Пока женщины говорили, он съел свою миску до дна, молча, от первой ложки до последней, потом выскреб миску хлебом, отодвинул и довольно выдохнул.

– Закуски-закусками, – сказал он мне. – А нормально поесть все-таки лучше. Жаль только, что суп холодный.

– Это гаспачо, – улыбнулся я.

– В следующий раз попрошу подогреть, – уверенно произнес Марк.

– Тебя тогда испанцы живьем сожрут и никакая Грань не поможет.

– Все настолько плохо?

– Представь если бы перед тобой кто-то начал есть пельмени, выковыривая мясо из теста.

– Кощунство! – хохотнул Марк. – Ладно, я понял.

– Марк, – обратилась Варя, – а вы надолго здесь?

– На месяц. – Он отломил хлеб. – Не считая поездки в Улиссею я тут как представитель империи в обмене опытом между ведомствами.

– А что все-таки в Улиссее было? – Азалия явно задавала этот вопрос не в первый раз.

– Это секретная информация, моя хорошая, – чуть виновато улыбнулся Жаров. – Мы ведь это обсуждали.

– Петр? – она попыталась зайти с другого угла.

– То же самое, – я развел руками. – Не обессудь.

– Можно подумать, ты за этот год не привыкла, – хихикнула Варя.

– Нет, и не привыкну! – недовольно стукнула кулачком по столу Азалия. – Мне хочется спросить его, как прошел день, но все, что слышу – «секретная информация».

– Расскажи тогда про себя, – Варя умело перевела тему. – Как там столица? Как прошел твой год?

– Нормально. – Азалия подумала. – Работа есть, меня взяли в государственный музей, куда я за год до того ездила с докладом. В отделе прикладного искусства. У нас там собрание, которое никто не разбирал, кажется, с самого основания, его дали мне. Я начала с описи. Опись велась по инвентарным книгам, а книги…

– Лия, – сказала Варя. – Это не тот разговор, который стоит вести за столом. Самое интересное. Что у тебя было самое интересное за год?

Азалия остановилась.

– Гобелен.

– Рассказывай про гобелен, – кивнул я.

– Гобелен, – сказала Азалия, и ее снова понесло. – Фламандский. Шестнадцатый век по описи, копия с утраченного оригинала, висел в третьем зале сто лет, и его никто не трогал, потому что копия. А я в него вгляделась и там в нижней кайме, в бордюре, оказался вшит контур. Я его изучила и, представляете. оказалось, что это не копия. Это подлинник! Я просидела над ним ночь, боялась, что его украдут, потому что на копии не ставили сигнальные системы.

– Она не вернулась домой, и я уже подумал, что ее похитили или вроде того, помчался в музей, – продолжил Марк. – Приезжаю, а она сидит на стуле перед этим ковром…

– Гобеленом!

– Гобеленом, и трясется вся.

– Холодно было? – с заботой переспровила Варя.

– Нет… протянула Азалия. – Я просто… – она перешла на шепот. – Очень писать хотела…

Я не удержался от усмешки. Девушки разом уставились на меня с осуждением, Марк – с пониманием.

– Похоже, жизнь у тебя тоже не скучная, – попытался я соскочить с этого вопроса.

– Да, – кивнула Азалия. – Интересная. Единственное, что меня раздражает, это вот этот вот, – она с наигранной обидой ткнула пальцев в Марка. – Что бы я ни приготовила, никогда не говорит, вкусно или не вкусно, и хотя все съедает, я никак не могу понять, нравится ему или как.

– Я говорю, – сказал Марк.

– Ты говоришь, что нормально. Это не то же самое.

– Могу поклясться, что твои блюда в сто раз лучше этого холодного супа и этих странных креветок, – с максимально серьезным лицом произнес Марк.

Азалия заулыбалась:

– Ой, все, даже злиться на тебя не получается. И как мне с тобой жить?

– Долго и счастливо? – переспросил Марк.

– Это что значит? – тут же насторожилась Варя.

Азалия глянула на Марка. Тот кивнул. Азалия вытянула из-под ворота платья цепочку, на которой оказалось кольцо с красивым голубым камнем.

– Чтобы сохранить конспирацию или типа того, когда мы уезжали из Екатеринграда начальство Марка настояло, чтобы я сняла его с пальца.

– И как это было?

Азалия снова повернулась к, оказывается, жениху.

– Расскажешь?.

Марк дожевал хлеб.

– Июль. Екатеринград. День, когда кончилась подготовка. Я купил кольцо и сделал предложение.

– Все? – спросила Варя.

– Все.

– Ой, иди ты. Азалия?

– В общем он пришел с полигона, – она явно знала, что придется рассказывать ей. – Прямо с полигона, не заходя домой, в том, в чем был. В сапогах. От него пахло горелым, и на локте была дыра. Я его спросила, что случилось, потому что он так никогда не приходил, а он сказал, что ничего не случилось, и достал коробку. Коробка была в чем-то сером.

– В масле, – сказал Марк. – Оружейном. В пять часов мне сказали, что подготовка окончена, а в шесть я должен был быть в канцелярии, и я подумал, что если не сейчас, то неизвестно когда. – Он пожал плечами. – Так что вот.

– А ты что? – спросила Варя.

– Я сказала «да».

– Сразу?

– Сразу. – Азалия уверенно кивнула.

Я взял стакан и коснулся им стакана Марка.

– Поздравляю.

– Спасибо. – Он выпил. – Ты первый, кто сказал это без «наконец-то».

– Я знаю, как это может раздражать.

– Серьезно? Откуда?

– Секретная информация, – улыбнулся я.

Пустые тарелки от супа унесли, принесли горячее. Но Азалия, кажется, о чем-то вспомнив, сидела прямо и глядела на меня через стол.

– Петр. Можно вопрос?

– Можно.

– Цепи маны. Когда ему ставили цепи, это было больно? Он мне не говорит. Тебе же тоже ставили.

Марк положил ложку на край миски, но ничего не сказал.

– Мне не с чем сравнить, – сказал я. – Я спал.

– Как это, спал?

– Так. Мои цепи сформировались благодаря связи с Лавкой Апостофина. Так что про боль я тебе ничего рассказать не могу. Я ее, выходит, проспал.

– Понятно… – она вдруг как-то вся осунулась.

– Хорошая, ты ведь понимаешь, что я молчу, чтобы ты меньше за меня волновалась? – спросил Марк.

– В данном случае от твоего молчания я начинаю волноваться только больше, – вздохнула она.

– Ладно, – кивнул он. – Да, это было больно. Но не слишком сильно. Медики сказали, что я отлично перенес процедуру, вероятно, из-за связи с Гранью. Все?

– Все, – кивнула Азалия и улыбнулась через некоторую грусть.

– А теперь ешь.

Азалия взяла вилку, я наложил ей в тарелку паэльи из большой обжигающе горячей сковороды, поставленной в центре стола. Варя в это время накладывала Марку, беззастенчиво шкрябая лопаткой по дну паэльеры.

– А Петя видел короля, – сказала она, ставя тарелку Жарову.

Азалия подняла на меня глаза.

– Какого короля?

– Иберийского, очевидно.

– И что, он такой же как на монетах? – спросил Марк.

– Почти, только сильно старше, – ответил я. – Это было зимой, в январе. Меня вызвали во дворец сверять одну партию артефактов из закрытых фондов, не суть. И к концу сверки вошел король. Постоял, поглядел, как я работаю. Задал пару вопросов. У меня при себе были наручные часы, которые я делал в свободное время для удовольствия. Я их взял с собой, думал, подарю кому-нибудь из придворных, с кем работаю. А вышло, что подарил ему.

– Прямо так? – спросила Азалия.

– Прямо так. Он их долго разглядывал, потом поблагодарил, молча снял с руки кольцо и отдал мне. Сказал, что за такую работу у него нет другой платы при себе.

– И где оно? – Азалия наклонилась через стол. – Ты его носишь?

– Нет. Дома, в ящике стола.

– Почему?

– Потому что это не украшение, Лия, – сказала Варя. – Это знак признания.

Марк сказал мне шепотом:

– У нас за такой подарок пришлось бы писать объяснительную. На четырех листах. С кем, когда, почему принял.

– Хорошо, что я не состою в особой службе короны, – улыбнулся я.

Он хмыкнул.

– А куклы, – сказала Варя, явно взяв целью отвлечь Азалию от невеселых мыслей. – Петя, расскажи им про куклы. Про часы на башне.

– Какие куклы? – спросила Азалия.

– Не хочу, – сказал я. – Это, признаться, длинно.

– Тогда я, – сказала Варя. – В апреле у магистрата сломались часы на башне. Не сами часы, они ходят, а куклы, которые выходят при бое. Их двенадцать, они выходят по кругу, один за другим, каждый час, а в полдень все двенадцать разом. Это артефакт, им триста лет, и в апреле они перестали выходить. Вышли два, третий застрял в дверце, и все. Весь город стоял внизу и ждал, но ничего не происходило. Вызвали двоих местных артефакторов, но они только руками развели. И тогда позвали Петю.

– Там в каждой кукле был свой контур, – подхватил я, не выдержав, – и все двенадцать были связаны через главный вал, а контуры истерлись за триста лет. Я неделю сидел на башне, восстанавливал все линии в зале и в куклах заодно. Заказчик, старший советник магистрата, приходил ко мне каждый день, снова и снова спрашивая, когда будет готово, а в последний день принес бутылку и с широкой улыбкой сказал, что если куклы не выйдут в этот полдень, он ее разобьет об мою голову. Горячий народ, что поделать.

– Вышли? – спросил Марк.

– Вышли. Потом он также горячо извинялся и подарил мне то ли десять, то ли одиннадцать ящиков того вина сверх платы.

– Я стояла внизу, и еще, наверное, пара тысяч человек. Вся площадь была забита и потом аплодировала, когда началось то представление кукол.

Азалия спросила у Вари о другом:

– А ты, кстати? Ты поступила?

– Поступила, конечно, – сказала Варя. – В ноябре, с опозданием на два месяца. Не без Пети.

– Я просто довез бумаги, – сказал я. – Остальное ты сделала сама.

Варя отложила ложку.

– Ты довез бумаги, поговорил с секретарем, потом поговорил с двумя профессорами, потом с ректором…

– Это несущественные детали.

– Ладно, как хочешь. Но знай, однажды излишняя скромность обернется тебе боком. – Варя погрозила мне пальчиком. – В любом случае, теперь я учусь.

– И как?

– Нравится. Но нам скоро возвращаться, так что я думаю перевестись в Императорское училище ваяния и живописи в Екатеринграде. Я списалась с ними в мае. Они берут переводом со второго курса, если пройти их просмотр…

Она вдруг посмотрела на меня с улыбкой крайнего коварства, а потом ее начал разбирать смех. Я сразу понял, что ей вспомнилось.

– Варя, – сказал я. – Не надо.

– Надо.

– Что надо? – спросила Азалия.

– Про натурщика, – сказала Варя и засмеялась так, что ей пришлось отставить стакан.

– Варя.

– Нет. Слушайте, это просто волшебно! В марте он решил сделать мне сюрприз. Договорился с нашим преподавателем, тайно, что придет на занятие натурщиком. Чтобы я пришла в класс, а там он. На подиуме. Я бы и правда обрадовалась, это он правильно придумал. Только он не спросил, что мы в тот день лепим. А мы лепили не бюст.

– А что? – спросил Марк, уже тоже начиная хихикать.

– Фигуру. В рост. С обнаженной натуры.

Азалия ахнула и прикрыла рот рукой. Марк глянул на меня.

– Ну и как? – спросил он. – Разделся?

– Марк, – сказала Азалия.

– Я спрашиваю по существу. Это вопрос боевой готовности. Человеку сказали раздеться при построении, он либо раздевается, либо нет, – он сказал это так серьезно, что даже я не сразу понял, шутит он или нет.

Азалия покраснела. Варя тоже, но она смеялась, и я засмеялся вместе с ней.

– Я вышел на подиум в халате, – сказал я. – Сказал преподавателю, что у меня особые условия контракта с посольством и что обнажать я могу только лицо и кисти рук. По-иберийски, очень официально. Он поверил.

– Прикрылся посольством, – сказал Марк. – Грамотно. Хорошо что российской посольство достаточно большое.

– Марк! – охнула Варя.

– Что?

Зал к этому часу наполнился: за соседними столами говорили громко, и лампы на цепях, по-моему, прикрутили. Блюдо с рисом опустело.

– А у вас когда? – спросила неожиданно Азалия, пока Марк доедал. – Свадьба?

– Когда доучусь, – сказала Варя.

– Я ее не тороплю, – сказал я.

Азалия перевела глаза с меня на Варю.

– Не торопишь? Совсем?

– Совсем. Для нее это важно, так что я не против.

– Так это же несколько лет.

– Ну, значит несколько лет.

– А в целом что дальше? – спросил Марк меня. – Какие ближайшие планы?

– Домой. В Лавку.

– А должность?

– Должность остается. Это ведь как обмен, опытом, в любом случае будет не слишком честно, если только я буду таким пользоваться. Мы с Оболенским это обговорили еще зимой: я год, потом кто-то другой, тоже на год, потом, может, снова я, а может, и нет. Кто приедет мне на смену, я не знаю. Оболенский, по-моему, тоже.

– Сколько осталось?

– Полтора месяца, – сказала Варя и стала считать по пальцам. – Сентябрь. Половина октября. Потом дорога, потом…

Она остановилась, и тут я вспомнил письмо.

– Да, кстати! Коля с Ларой приедут. Сюда, в Магерит, в начале осени. Пришло от них письмо, я его сегодня читал в посольстве. Они пишут, что хотят что-то сообщить и что это не для письма вопрос.

– Новость, – сказала Азалия. – Я знаю какая. Это же ясно. Во-первых…

– Лия, – сказала Варя, неожиданно посерьезнев.

– Или, во-вторых, Николай мог…

– Лия. Не надо. Они едут сюда, чтобы сказать это в глаза. Давай дадим им сказать.

Азалия закрыла рот. Потом открыла.

– Ладно. Но когда они скажут, я напомню, что я догадалась.

– Договорились.

Марк, пока они говорили, сказал мне вполголоса:

– Я бы тоже не написал.

Я кивнул.

Официант подошел к Варе, наклонился и спросил по-иберийски:

– Десерт или счет?

– Десерт. Жареное молоко на всех, – сказала Варя.

Я успокаивающе кивнул снова напрягшемуся Марку. Ужин получился прекрасным.

* * *

Следующий день я провел с Варей, даже не выходя из квартиры. Из Улиссеи мы уехали быстро, а экипаж и дальняя дорога не особо располагали к романтике, так что я должен был ей хотя бы это за то, что она поехала туда со мной.

А на следующий день с утра пораньше отправился на встречу с клиентом. Это было одно из тех дел, что я выбрал из писем в кабинете после встречи с Оболенским. У престарелой матери графа де Веласко воскресла любимая собачка.

Глава 7

Особняк графа де Веласко стоял под дворцовым холмом, в старом квартале, минутах в пятнадцати от посольства, если идти не спеша. Я так и шел, не спеша, с саквояжем в руке. Хоня шел рядом, по-кошачьи независимо: то отставал у лотка с рыбой, по старой памяти, то обгонял меня на полквартала и ждал на углу.

Слуга у ворот увидел его раньше, чем меня, и сделал два шага назад, под арку. Там и остался, пока я называл себя и того, кто меня звал. Говорили здесь, разумеется, по-иберийски, и русского можно было даже не ждать.

Граф вышел ко мне во двор сам. Патио с фонтаном, галерея на деревянных столбах, кадки с лимонами. Рамиро де Веласко оказался сухим человеком за пятьдесят, в домашнем сюртуке, с седыми висками и загаром только на лице и кистях рук. Он поклонился, покосился на кота и повел меня в кабинет на первом этаже, окнами во двор. Хоня вошел следом и лег у двери, головой к коридору.

– Благодарю, что откликнулись, – сказал граф, когда мы сели. – Мне говорили, что вы берете не всякое письмо. Я сразу к делу, если позволите. Мою мать обманули.

– Слушаю.

– Весной умерла ее собака. Пепа. Четырнадцать лет при ней, спала на ее постели, ела с ее тарелки. Мать слегла. Я был в это время в поместье, на севере, и вернулся только через месяц.

– И что застали дома?

– Застал собаку живой. – Он сжал губы. – Мать говорит, что Пепу ей вылечили и привезли назад. Что благодетель ее выходил.

Между чернильницей и стопкой писем на столе поблескивала бронзовая собачка в кулак величиной, с острыми ушами и задранным хвостом.

– Вы сами видели ее мертвой? – спросил я. – Не со слов?

– Я ее хоронил. Своими руками, в саду, под апельсиновым деревом. Я проверял могилу, когда вернулся. Трава на ней не тронута, камень лежит, как я его положил.

– Тогда у вас в доме другая собака.

– Разумеется, другая, хотя на вид действительно почти не отличишь. Это я понял уже давно, и мне не нужен был для этого эксперт. – Он сказал это без обиды, скорее устало. – Мне нужно другое. Мне нужно понять, что с матерью.

Я поставил собачку на место, ушами к нему.

– Расскажите по порядку. Почему вы поняли, что собака другая? Это то, о чем вы писали в заявке?

– Да, кошки. – Граф чуть наклонился вперед. – Пепа, настоящая, не выносила кошек. Гоняла их по всему кварталу, соседи жаловались. Наша кухарка двенадцать лет держала свою кошку на кухне и не выпускала, пока Пепа была в доме. А эта, едва кошка покажется, лезет под шкаф и сидит там, пока ее не вытащат.

– Это все?

– Есть еще, – он замялся, – но это не совсем про собаку. Мать спит до обеда, мерзнет. В августе, в Магерите, она просит жаровню к ногам. За эти месяцы она сдала сильнее, чем за весь прошлый год. Врач разводит руками, говорит, возраст, но я не верю, она всегда была боевой и очень активной, никаких болезней не обнаружили, она не могла вот так просто состариться. Ну, возможно, могла бы, но я уверен, что нет.

– Ей сколько?

– Восемьдесят два. Но еще полгода назад она каждое утро выходила на пробежки, пускай и недолгие, а теперь даже из комнаты не выходит.

– Еще что-нибудь?

Граф помолчал.

– Да, совсем странное. Она не помнит, что Пепа умирала, хотя стояла рядом, когда я ее хоронил. Не то что не хочет говорить, а просто не помнит. Я один раз попробовал: сказал, мол, мама, помнишь, весной, а она заявила, что Пепу выходили. Она будто бы не хочет вспоминать правду.

– Кто привел в дом человека, который все это устроил?

– Мать распорядилась сама. Через управляющего. Я в это время был на севере, я уже говорил. Мать зовет его благодетелем, но вообще его зовут Сото. Имя не помню. Платил ему управляющий, записи у него.

– Чего вы хотите от меня, граф?

– Чтобы обман раскрыли. – Он выпрямился. – И чтобы до матери это не дошло без душевной травмы. Вот мое условие, и оно главное. Ей восемьдесят два года. Я не стану отнимать у нее собаку второй раз.

– Хорошо, – сказал я. – Прежде чем я что-то скажу, мне нужно увидеть вашу матушку и собаку. И понадобится одна проверка. Простая. – Я кивнул на дверь. – Для нее я привел его.

Граф повернулся к двери и разглядел Хоню как следует, невольно вздрогнув.

Графиня принимала в южном крыле, в комнате с закрытыми ставнями. На улице было под тридцать, несмотря на конец августа, а здесь у ее ног тлела артефактная жаровня.

Донья Инес де Веласко сидела в кресле у окна. Кожа у нее была восковая, на висках и на кистях рук проступали вены, запястья торчали из кружевных манжет, тонкие, острые.

Но держалась она прямо, не касаясь спинки, голову несла высоко. Волосы, совсем белые, были уложены волосок к волоску, платье без единой складки. У нее на коленях устроилась рыжая собачка с острыми ушами и следила за дверью.

– Рамиро, кто это с тобой? – спросила графиня. Голос у нее был слабый, но уверенный. – Ты обещал мне гостя, а привел человека с саквояжем. Он доктор?

– Он мастер, мама. Из русского посольства. Я тебе говорил. Он пришел осмотреть Пепу.

– А, ты опять об этом. – Она подняла на меня глаза, и в них ничего болезненного не было. – Подойдите, сеньор. Я хочу, чтобы вы познакомились с Пепой. Это она. Она вернулась ко мне.

Я подошел и поклонился. Граф остался у платяного шкафа, у стены. Пепа покосилась на меня, зевнула и снова уставилась на дверь. Горничная у двери переступила с ноги на ногу.

Тут в дверь вошел Хоня.

Пепа увидела его первой. Она взвизгнула так, что горничная вздрогнула, сорвалась с колен графини и забилась под кресло, в подол, и оттуда зашлась мелким визгом.

Хоня остановился посреди комнаты и сел, вообще никак не показывая агрессии.

Он, конечно, был далеко не похож на обычную кошку. В холке мне выше колена, лапы толстые, тяжелые. Орихалк под ставнями отливал темной зеленью, шерстинки на боках лежали ряд к ряду, уши торчком. Глаза из дымчатого камня слегка поблескивали в темноте, длинный хвост плавно качался в воздухе. Такой вполне мог бы испугать и человека.

Но я сильно сомневался, что настоящую Пепу с ее ненавистью к кошачьему роду это остановило бы.

– Хоня. На шкаф, – сказал я по-русски.

Он не прыгнул. Он оторвался от ковра всеми четырьмя лапами сразу, плавно поднялся по воздуху и опустился на верх платяного шкафа, в метре над головой графа. Там он сложил лапы под себя и замер.

Пересобрать Хоню с использованием материалов из куклы-киллера Кузи было одним из лучших моих решений, благодаря которому Хоня не только научился летать и прибавил в размерах, но и по силе сравнялся с каким-нибудь ягуаром, а то и львом. Он уже далеко не раз выполнял роль Семы, прикрывая меня во время частных расследований.

Граф отступил на шаг. Горничная прижала ладонь ко рту.

Графиня даже не шевельнулась. Она разглядывала Хоню снизу вверх, и у нее на лице было то, чего я не ждал: любопытство.

– Какой красивый, – сказала она. – Чем вы его кормите?

– Ничем, донья Инес. Он не ест. Он механический.

– Как чудесно… – Она протянула руку вниз, под кресло, и собака ткнулась ей в ладонь мокрым носом. – Пепа, девочка. Ты чего? Это же кот. Ты их никогда не боялась. Ты их…

Она нахмурилась. Между бровями легла складка. Я ощутил резкий толчок маны, проскочивший между хозяйкой и питомцем. Складка разошлась. Графиня договорила совсем другое:

– Ты просто устала, девочка. Иди ко мне.

Она подняла собаку на колени и стала гладить ее по спине, от ушей до хвоста, ровно и спокойно.

Граф подозвал меня и наклонился к уху.

– Вам этого достаточно? – спросил он вполголоса.

– Достаточно. Теперь мне нужно исследовать повнимательнее саму собаку, – сказал я так же тихо.

Я присел перед креслом на корточки и протянул руку к Пепе. Она прижала уши, но позволила себя тронуть. Я провел ладонью по голове, по шее, и нашел ошейник. Тонкий ремешок с медной пряжкой, пальцы быстро нащупали медальон. Круглый, с монету, гладкий.

Это точно был артефакт. Работа нынешняя, не старая, контуры положены грубовато, но так как ментальный эффект должен был быть довольно незначительным, этого хватало.

И от графини, через ее ладонь на собачьей спине, в медальон и в собаку текла мана. Тонкий, ровный, ощутимый ток маны. А маны в этой женщине было много больше, чем положено человеку, который никогда не был магом.

Принцип работы медальона я прочитал еще минут за пять. Медальон подгонял поведение собаки под то, что хозяйка о ней помнила, а также тушил в хозяйке сомнения, и платила за все сама донья. Просто в ее случае из-за слишком большого для обычного человека объема маны и внушение оказалось сильнее, чем должно было быть, и урон телу графини – выше.

– Граф, – сказал я, поднимаясь. – Оставьте нас с вашей матушкой на несколько минут. И горничную заберите.

Он взглянул на мать, кивнул мне и пошел к двери. Горничная шагнула за ним. Я поднял голову к шкафу, и Хоня стек с него вниз, по воздуху, прошел между графом и дверным косяком и вышел следом, не коснувшись ни того, ни другого.

Дверь закрылась. В комнате остались я, графиня и собака. Я взял стул от стены и сел напротив кресла, так, чтобы ей не надо было поворачивать голову.

– Расскажите мне про Пепу, донья Инес. Если не трудно.

– Что же тут трудного. – Она улыбнулась. – Она у меня четырнадцать лет. Муж привез ее щенком из Барсино, в кармане плаща, за полгода до того, как умер. Сказал: вот тебе компания, когда меня не станет. Он всегда шутил так, что не поймешь, шутит ли.

– Четырнадцать лет без разлуки?

– Почти. Этой весной она хворала, и ее у меня забирали. Ненадолго. Рамиро как раз уехал, и некому было… – Она провела рукой по собачьей спине. – Ее отвезли к хорошему человеку. Он ее выходил и привез обратно.

– Что за хворь?

– Старость, наверное. Она плохо ела. Все больше спала. Потом перестала вставать.

– И долго ее не было?

Графиня задумалась. Я ждал.

– Недели две. Или… – Она отвела глаза к закрытой ставне. – Я помню сад. Было уже тепло. Рамиро стоял под апельсиновым деревом с лопатой, и я подумала, зачем ему лопата, он ведь не садовник. Я спустилась к нему, он что-то говорил, а я…

Опять складка между бровями, опять всплеск из-под ее ладони, лежащей на шее собаки. Складка разошлась.

– Сад давно надо проредить, – сказала графиня ясно и спокойно. – Апельсины мельчают. Вы заметили, какие они стали мелкие?

– Не заметил. Я мало понимаю в апельсинах.

– Вы же русский, конечно. У вас их нет. – Она чуть улыбнулась. – А Пепа вернулась и снова прекрасно себя чувствует. Все, как было.

– Совсем все?

– Не совсем. – Голос у нее не дрогнул. – Она стала пугливой. Раньше она не боялась ни людей, ни лошадей, ни котов. Теперь даже от хлопка двери вздрагивает. Но это пройдет. Это тоже старость… наверное.

Про себя я назвал это другим словом, и слово было нехорошее.

– Собаки отходчивы, донья Инес. У нее будет время.

– И еще, сеньор. – Графиня понизила голос. – Не говорите Рамиро, что я как-то особо больна. Он и так ходит вокруг меня с таким лицом, будто уже выбирает место на кладбище. Это возраст. В моем возрасте все мерзнут и все много спят.

Я кивнул.

По сути эффект артефакта был не таким уж и плохим, если не учитывать сам факт обмана и наживания на человеческом горе. Убрать нужно было только одно: то, что он настолько вредил самой графине.

– Донья Инес, у Пепы на ошейнике медальон. Он разболтался на колечке, пряжка сточена. Один рывок, и она его потеряет. Позвольте мне его снять и закрепить медальон. Это недолго, я сделаю здесь же, в доме.

Она перевела взгляд с меня на собаку и обратно.

– Медальон тот человек велел не снимать.

– Он прав. Снимать его не надо. Надо один раз закрепить, чтобы он не снялся сам. После этого его можно будет не трогать годами.

– Хорошо. – Она подняла собаку на руки и прижала к себе. – Но Пепу я вам не дам. Снимите медальон, а ее оставьте мне. И верните поскорее, сеньор. Она без него не привыкла.

Я расстегнул пряжку. Ремешок соскользнул с собачьей шеи, медальон лег мне в ладонь, теплый.

В кабинете граф сдвинул бумаги на край стола и подвинул мне лампу. Я раскрыл саквояж. Мастерской, какую я привык иметь, здесь не было: Лавка спала, но мне это и не было особо нужно. Дело было не то, чтобы сложным.

Медальон я положил на кусок замши. Медь, литье, по ободку насечка для вида. Внутри лежало множество контуров, как и в любом артефакте, влияющем на разум, но их структура была банальной. Переписать такое было не сложно.

Граф сел напротив и первые минуты молчал. Хоня лег у двери и следил за его руками.

– Что вы нашли? – спросил граф наконец. – Скажите прямо. Это подделка?

– Подделка в том смысле, что собака не ваша, да. Это вы и без меня знали. – Я не поднимал головы от замши. – Вещь настоящая, и я не думаю, что стоит ее убирать. Просто настроить.

– Не понимаю.

– Медальон действует на разумы хозяйки и питомца. Собаку заставляет вести себя так, как помнит хозяйка, хозяйку заставляет не сомневаться в том, что собака та самая. Поэтому она и не помнит, как Пепа умерла. Медальон стирает мысль об этом каждый раз, когда она к ней подходит. И питается маной вашей матери, из-за этого она так похудела и вечно мерзнет.

Он встал.

– Эту дрянь надо уничтожить!

– Нет.

Голос у меня при этом не изменился, и громче я не стал. Он остановился.

– Если снять медальон, ваша мать через день увидит у себя на коленях чужую собаку. А через два вспомнит сад и вас с лопатой. Вы этого хотите?

Он молчал.

– Я поставлю в медальон ограничитель. Вот сюда. – Я показал ему иглой место на обороте, где он все равно ничего не разглядел бы. – Эффект ослабнет настолько, что она перестанет из-за этого страдать, максимум будет чуть дольше спать и чуть больше есть. На ее здоровье это больше не отразится.

– А собака?

– Да, собака. Хотя эффект ослабнет, он не исчезнет резко, и потому сохранится некое остаточное воздействие, которое будет постепенно сходить на нет, как для собаки, так и для графини. Через пару недель, максимум месяц, она постепенно придет к тому, что это – не Пепа, но это будет плавный переход, не такой травмирующий. К тому же я совсем не исключаю, что по мере того, как она перестанет видеть в этой собаке Пепу, а собака перестанет вести себя как Пепа, привязанность графини к ней не исчезнет. Все-таки она ведь действительно похожа на Пепу.