Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Но, конечно, я не собирался судить ее заочно, и тем более это не значило, что шантаж был допустим.

К Тарусову мы поехали на следующий день, вдвоем с Семой.

Он жил на Парковой, в двух кварталах от дома Николая, в квартире на втором этаже, где все было новое, дорогое и почти ничего не было куплено лично хозяином. Он принял нас в халате, в два часа дня, заспанный, но, услышав мою фамилию, сел и подтянулся.

– Барон. Чем обязан?

– Голографом, – сказал я. – Недавний бал у Вяземских, вы снимали графиню Лаврентьеву. Где пластина голографа?

Он перевел взгляд с меня на Сему, который остался у двери и занял ее всю.

– Это она вас послала?

– Нет. Где пластина?

– Я ее вернул. На выходе, в прокат, как все возвращают, если не хотят покупать за пять тысяч. Я изначально думал приобрести, но, просмотрев запись несколько раз, понял, что не выдержу, если она останется у меня дома. Я ведь любил ее, и люблю до сих пор, и знаю, что она меня любит… эх!

Он горестно вздохнул, потом, будто забыв про нас, дошагал до стенного бара, налил себе полбокала, кажется, бренди, и выхлестнул залпом. Теперь было понятно, чего он в третьем часу в халате.

– Взял ее, снял, вернул. Что вы хотите сказать, барон? Что я ее… что я ее храню под подушкой?

– И вы просто сдали пластину?

– Ну да, конечно. Пятьсот рублей за прокат и одномоментную горечь сожаления против пяти тысяч за покупку и душевные терзания на протяжение долгих недель и месяцев? Выбор очевиден!

[Мне его даже жалко…]

Он налил еще столько же и опрокинул с той же скоростью. Не было похоже, что он врал, и на шантажиста он тем более не походил.

М-да. Печально, что и говорить.

С другой стороны, честно говоря, мне не верилось, что Татьяна испытывала к нему те же чувства, что и он к ней. Скорее всего, выйдя за него, она была бы более счастлива, чем с графом.

Но граф, для которого это был такой же договорной брак, явно не испытывал по поводу отсутствия чувств никаких неудобств. А вот Тарусов, если бы они поженились и в итоге он понял, что его любовь не взаимна и с ее стороны были в лучшем случае теплые дружеские чувства, мог совсем пропасть, если даже одна встреча на балу привела… вот к этому.

Ну, ничего. Он был молод, максимум на пару лет старше Татьяны, очевидно, влюбчив, эмоционален. Со временем, когда розовые очки спадут и он сумеет здраво проанализировать их с Татьяной отношения, он скорее всего поймет то же, что понял я, глядя на него сейчас, и отпустит эту влюбленность.

– Я хочу знать, кто кроме вас держал эту пластину в тот вечер.

– Прокатчик. Я. Все. – Он встал, прошелся до окна и обратно. – Послушайте. Я знаю, что про меня говорят у Лаврентьевых. Что я не простил, что я затаил обиду. Да, я не простил. Ее родителей, которые сначала отказали мне, когда я пришел просить ее руки, а через две недели нашли ей новую пару. Но я ни за что бы не навредил Тане.

– Склеить две записи голографа вы бы смогли?

– Склеить? – Он остановился. – А что, их можно склеить?

Я следил за его лицом: он действительно не знал. И на фоне остальной истории уже не оставалось сомнений в том, что он ни при чем.

– Можно, – сказал я. – Если уметь. Кто в тот вечер давал голографы напрокат?

– Чумаков. У него лавка на Купеческой, он на все балы возит ящик пластин и стоит у дверей.

– Он сам?

– Сам. Он никому не доверяет, приборы все-таки не прямо дешевка. – Тарусов помолчал пару секунд. – Барон. Если у нее… если с ней что-то случилось из-за той записи, скажите мне. Все ведь в порядке?

– Не случилось. И не случится.

Он кивнул, потом налил сеще еще полстакана.

Мы вышли. На лестнице Сема повернулся ко мне:

– Вы ведь тоже думаете, что он не врет, Петр Алексеевич?

Хотя саму запись ему я, конечно, не показывал, саму суть произошедшего не видел смысла скрывать, и Сема, всегда очень серьезно относившийся к ситуациям, задевающим девичью честь, к Тарусову шел с каменным лицом Терминатора. Благо, я еще заранее ему сказал не делать поспешных выводов и сначала позволить мне разобраться, иначе одной только алкогольной интоксикацией парень бы не отделался.

– Не врет, – покачал я головой. – Видимо, клеил действительно этот Чумаков.

– Понял, – кивнул он с очень серьезным выражением на лице.

И пошел вниз первым.

Прокат Чумакова на Купеческой занимал полуподвал с вывеской «Голографы. Покупка, прокат и починка». Внутри пахло медью и уксусом, которым протирали стекла.

Сам Чумаков оказался невысоким, лысым, с лупой на лбу и с пальцами в зеленых пятнах. Он узнал меня, возможно, по одному из приемов, на которых я теперь был вынужден то и дело появляться хотя бы на полчаса чисто для проформы, чтобы соответствовать дворянскому статусу.

– Барон Воронов. Какая честь. Вам пластины? У меня лучшие в городе, на десять вздохов, без обрывов.

Я осмотрелся и сразу заметил у задней стены шкаф, дубовый. Вернее заметил половицы перед ним, чуть стертые полукругом.

– Мне нужна сфабрикованная запись с бала у Вяземских, якобы измены Татьяны Лаврентьевой. Оригинал и все копии.

– О чем вы? – Он поднял брови. – Не припомню ничего такого.

– Припоминайте. Это в ваших интересах.

Я посмотрел ему на лоб, на лупу. Когда от моего взгляда его лоб исполосовали морщины, лупа чуть сдвинулась.

– Барон, у меня в октябре было три бала и четыреста выдач. Пластины стираются и выдаются заново. Той уже нет, она сто раз перезаписана.

– Нет. Она у вас. С нее снята копия, обрезана до одного куска и пришита к другому, чтобы шантажировать невинную девушку.

Он улыбнулся.

– Барон. Вы, конечно, мастер, и мастер большой, об этом весь город знает. Но вы пришли ко мне в лавку и обвиняете меня, не знаю в чем, при постороннем. – Он кивнул на Сему, который стоял у входа и загораживал свет. – У меня есть знакомые в управе. У меня есть знакомые повыше управы. Я бы на вашем месте не стал.

– Не станете. Понятно. Сема, шкаф.

– Какой шкаф? Это мой шкаф!

– Ваш. Я его не трону. Я трону то, что за ним.

Сема подошел к шкафу, взял его за бока, приподнял, как ящик, отставил в сторону. За шкафом была дверца в стене, низкая, с замком. Замок я открыл уже сам, телекинезом.

За дверцей на полках лежали пластины. Не десять и не двадцать: сотни, в ящиках, с бирками, где стояли даты и фамилии.

Чумаков в опустошении сел на табурет.

– Это не то, что вы думаете.

– А что это?

– Это… память. Люди просят оставить им на память.

– С суммами карандашом? – я указал на некоторые пластины, где помимо личных данных были указаны также числа, которые не могли бы ничем, кроме суммы выкупа. – Это именно то, что я думаю. И, похоже, Татьяна Лаврентьева не первая. Сколько их было?

Он молчал.

– Хорошо. Будем считать по биркам. Сема, бери все.

– Барон. – Голос у него стал другой, тихий, жалобный. – Послушайте. Возьмите половину. Возьмите треть. Я отдам вам пластину графини Лаврентьевой, я ее сотру при вас, и мы разойдемся. Вам-то что? Вы же не стража.

– Я не стража. Поэтому я сначала заберу все, а потом приведу стражу.

– У меня знакомые…

Вот теперь он уже начал меня откровенно злить.

– Действительно думаете, что у вас больше знакомых чем у меня? И тем более, действительно ли вы думаете, что эти знакомые не отвернутся от вас в ту же секунду, как я опубликую информацию о том, что нашел тут? Даже не думайте никуда отсюда сбегать до приезда стражи и добровольно сдайтесь, иначе благодаря моему товарищу в следующий раз они найдут вас с чем-нибудь сломанным. В лучшем случае носом.

Пластину с нужной биркой я нашел в отдельной коробке с довольно небольшим количеством других, вероятно это были уже смонтированные записи, вместе с оригиналом, с которого снимали копию. Обе я положил на его стол, под его лупу, и прошел по каждой, стирая то, что в них было, подчистую.

Чумаков уже не вмешивался. Когда я закончил, это были два куска металла. В них не было ничего.

Остальное мы сложили в два ящика. Сема остался в лавке, при Чумакове и при ящиках. За стражей поехал я и привел ее через полчаса, признаться, ожидая увидеть на мошеннике пару синяков, по крайней мере Сема, когда я уходил, так и кипел от злости.

Но, похоже, год с Эльмом закалил не только его тело, но и разум. Чумаков был цел, хотя, судя по тому, как он глядел на Сему, тот успел высказать ему все, что думал о его способах заработка и о том, что с ним будет, если тот хоть когда-нибудь попытается повторить, в максимально красочной манере.

Опись составляли тут же, по ящикам и биркам, но бирки с пластин Татьяны я намеренно оторвал, чтобы на нее ничто не вывело. Чумакова в итоге так и увели с его же лупой на лбу и он явно был рад оказаться от Семы подальше.

* * *

Татьяна прислала записку через два дня: просила приехать к ним на Липовую, к четырем, потому что «мама и дед хотят вас видеть».

Дом стоял в глубине двора, двухэтажный, с колоннами, какие ставили в Грозове лет сто назад. Дом, насколько я понял, был матери, молодые после венчания жили здесь же, у нее, потому что в поместье графа заканчивался ремонт под новую хозяйку.

В гостиной топился камин. Татьяна встретила меня в дверях, в сером, без кольца на пальце: цепочка выглядывала из-под ворота.

– Петр Алексеевич. Я не знаю, как вас благодарить. Я не умею. Я вам написала письмо и порвала, там было все не то.

– Не пишите. Вы живете дальше, этого достаточно.

– Мама сейчас спустится. А дед уже тут. – Она понизила голос. – Он у нас гостит с лета, с самого венчания, и все не уезжает. Он строгий. Но я ему рассказала.

– Все?

– Ну, по сути. Без подробностей, – она снова зарделась.

Я кивнул.

Она открыла дверь в кабинет. Меня снова пробило знакомое ощущение родства, на этот раз даже сильнее.

У окна, спиной к свету, в кресле сидел старик. Сухонький, с круглым лицом, в домашнем сюртуке, с пледом на коленях. Он поднял голову. Я узнал его раньше, чем он успел встать.

Иван Архипович. Старейшина. Тот, кто уже почти три года назад вел меня через обряд в ратуше, а потом объяснял мне, негромко, по-домашнему, как меня можно законно убрать.

Он тоже узнал меня, разумеется. Это было видно по тому, как он не стал вставать сразу, а сначала поправил плед.

– Барон Воронов, – сказал он. – Вот так встреча. Танечка, ты мне сказала «мастер с набережной». Ты не сказала, какой.

– Я не знала, что ты его знаешь, дедушка.

– Знаю. Выйди к маме, голубушка, мы с бароном поговорим.

Она вышла. Дверь закрылась.

Иван Архипович встал, подошел, пожал мне руку, обеими своими, сел обратно и показал мне на кресло напротив. Голос у него остался все тот же аккуратный, негромкий, без единого официального слова.

– Признаться, я удивлен, – сказал он. – Я бы никогда не подумал, что Танечка пойдет к вам.

– Она ведь ничего не знает про Ложу?

– Нет, – он покачал головой. – Это одна из моих привилегий, как старейшины. И вас я прошу…

– Не волнуйтесь, мне нет в том никакого интереса. Вымогатель сидит, пластины нет, дело закрыто. Если ей когда-нибудь скажут, что она Смарагдова, то скажете вы, не я.

Он помолчал. В камине за стеной треснуло полено.

– Она моя единственная внучка, барон. Ее отец умер молодым, мать не из наших, и я решил, что ей это все ни к чему. Пусть живет. – Он посмотрел на свои руки. – Вы ее вытащили из крайне неприятной ситуации, судя по той информации, которой я обладаю, достаточно аккуратно при том. Я это ценю. И я понимаю, что это значит.

– Это значит, что у вашей внучки все будет хорошо.

– Это значит, что я вам должен, барон. – Он сказал это тише всего остального. – Я такого не люблю. Я привык, чтобы были должны мне. Но что есть, то есть. Я запомню. И когда придет время, я постараюсь вернуть долг.

– Не буду говорить, что я этого не слышал, как не буду и ни на чем настаивать.

– Гордый, – он улыбнулся. – Понимаю.

– Это не гордость, – покачал я головой. – Это нежелание связывать себя хоть как-то хоть с какой-то из сторон. Мне не будет выгодно, если кто-то из старейшин будет считать, что другой находится ближе к главе Грани.

– Уже считаете, что станете Главой?

– Если бы я так не считал, то какой был бы смысл что-то делать для этого?

– Я вас понял, – он кивнул, на этот раз без улыбки. – Идите к Танечке, она вам пирог испекла, сама, первый раз в жизни. Будьте с ним осторожны.

Я встал, мы молча кивнули друг другу и на этом общение было закончено.

Пирог подавала мать, высокая, с Таниными глазами; она не знала, за что благодарит, так что просто была радушна. Пирог был с яблоками и местами сырой. Я съел два куска.

* * *

Ящик Дольского оказался меньше, чем я себе представлял: с небольшой дорожный сундучок, обитый железом по углам, с двумя сургучными печатями на крышке и третьей на замке. Эраст Поликарпович привез его сам, в собственном экипаже. В камеру он спустился тоже сам, хотя, судя по тому, как он оглядывал лестницу, подвалы были не его стихией.

– Я вам его даже в руки не дам, барон, – сказал он, поставив ящик на стол посередине камеры. – Вы уж не обижайтесь. По завещанию до решения спора вскрыть его не может никто, включая меня. Если на пломбе будет хоть царапина, наследники съедят меня живьем. Они только в этом и сходятся.

– Я его и не трону.

– Вопрос у меня, собственно, один. Есть ли в нем что-нибудь такое, о чем мне следует беспокоиться. Знаете, друг мой был человек с фантазией.

Хоня остался у двери камеры и внутрь не пошел. А я подошел к ящику и стал смотреть.

Смотреть сквозь дерево и железо было не так уж сложно, если дерево и железо обычные. Тут они и были обычные, если не считать тонкого контура по кромке крышки, который держал ящик закрытым плотнее любого замка.

Внутри лежали бумаги, перевязанные лентой, и поверх них одна вещь. Маленькая, деревянная, с колесиками. Контуры в ней сели, наверное, еще в прошлом веке.

[Петя, это же лошадка! Заводная, артефактная, старая, такие лет сорок как не делают. Она давно не ездит. А он ее хранил в сейфе, представляешь?]

Друг Дольского, по его собственным словам, был «человек добрый, но тот еще идиот». Запереть детскую игрушку в герметичный ящик, из-за которого потом год будут судиться взрослые люди, было вполне в духе и того, и другого.

– Беспокоиться не о чем, – сказал я. – Опасного внутри нет.

– Совсем?

– Совсем. Там бумаги и одна вещь, артефактная, но давно неработающая. Что за вещь, я вам говорить не буду. Вы по завещанию знать не должны, а я, выходит, не должен вам рассказывать.

Он взглянул на меня с некоторым интересом, потом на ящик, потом снова на меня.

– Вы действительно видите сквозь крышку?

– Вижу.

– Хм. – Дольский покачал головой. – Нет, в самом деле, не зря про вас говорят.

– Единственное, что я попрошу: когда дело дойдет до вскрытия, позовите мастера. Не обязательно меня. Контур на крышке лучше снимать с помощью профессионала, а не ломом, иначе пострадают бумаги.

– Непременно. – Он взялся за ящик. – Благодарю вас за то, что не стали задавать лишних вопросов, и за оперативность.

Ответа он не ждал, а я и не отвечал. Ящик он понес наверх опять же сам. Хоня у двери посторонился, пропуская его, и загривок у кота стоял дыбом, пока Дольский не скрылся на лестнице.

[А лошадку жалко. Ее бы починить. Но скорее всего ее сломают те наследнички в поисках каких-нибудь секретов.]

«Согласен».

Я погасил в камере свет и пошел наверх следом.

* * *

Во вторник, около полудня, когда в первом зале никого не было, Лавка грянула мне по ушам:

[Петя. Это она. Та самая, с белыми волосами. Она на пороге!]

Я кивнул. После прорыва Аси этого следовало ожидать. Пришла Аглая.

Глава 21

Хоня снялся с прилавка без единого звука и ушел наверх, на шкаф, в самый дальний угол под потолком. Я следил за этим из мастерской через монокль и успел лишь отложить резец.

Когда я вышел в зал, она стояла в трех шагах от прилавка, в черном, до пола, с белыми волосами, собранными на затылке. За два года в ней ничего не изменилось. В зале стало очень тесно, хотя, кроме нас троих, в нем никого не было. Зоя стояла за прилавком и не отходила.

– Барон занят, – сказала она. Таким голосом она разговаривала с поставщиками, которые привезли не то и не хотели договариваться. – Если у вас дело, оставьте записку, я передам.

– Передавать не нужно. Он уже здесь.

Аглая повернулась ко мне. Поздоровалась она просто, без поклона и без руки.

– Петр.

– Аглая.

– С чем вы пришли?

– Не с войной, если ты об этом. – Она окинула взглядом зал: стеклянный потолок, стеллажи, Лизу в раме. Лиза на нее не смотрела вовсе. – Я хотела бы видеть мою ученицу. Бывшую. Она здесь?

– Здесь.

– Ты меня к ней проводишь, или мне ее позвать? Я могу позвать отсюда, она услышит. Но это, пожалуй, было бы невежливо.

– Провожу, – сказал я. – Зоя, мы будем у Аси.

Зоя кивнула, не отводя от Аглаи глаз. Я пошел вперед, через зал, к коридору во дворик. За спиной шуршало по полу ее платье.

Ася сидела у рабочего стола, боком к двери во дворик, перебирая сушеные корешки в плоской коробке. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на Аглаю и снова опустила глаза в коробку. Руки она положила на стол, обе. Кольцо на левой было на виду, возможно, намеренно.

– Здравствуй, Ася.

– Здравствуйте.

Я остался в дверях. Уходить я не собирался, хотя с точки зрения этикета это и было бы правильно.

Аглая прошла к столу и села напротив, на табурет, который Ася держала для Семы. Она смотрела на Асю долго, но не на лицо, а как-то сквозь. Я понимал, куда: ранг колдуньи виден колдунье так же, как мне видны контуры в вещи.

– Шестой, – сказала Аглая. – Действительно шестой.

– Вы за этим приехали? Посмотреть и убедиться?

– Нет, вот за этим. – Она положила ладони на стол. – Я ошибалась. Когда тебе было шестнадцать и ты осталась на втором ранге, я решила, что дальше тебя тянуть незачем, и перестала тратить на тебя время. Это была моя ошибка, не твоя. Я приехала это сказать.

Ася подняла голову.

– Ошибались?

– Не переспрашивай, второй раз я не повторю. – Аглая повернулась ко мне, не вставая. – И ты был прав, Петр.

Я промолчал.

– Теперь второе, – сказала Аглая. – Мне сто тридцать с лишним лет. Я проживу еще, может быть, тридцать, может быть, пятьдесят, этого никто не знает. Но ковен после меня должен кому-то достаться. Я хотела бы, чтобы он достался тебе. Не сейчас. Когда придет время.

О ковенах мне было известно мало, в основном от Аси, причем это была та тема, которую она сама старательно обходила стороной. Но глава ковена, которая предлагает место наследницы не просто ученице, а по сути беглянке, была, я думаю, событием редким. Может быть, единственным.

Ася молчала недолго.

– Нет.

– Подумай.

– Я подумала. Нет. – Она сказала это ровно, без злости, даже мягче, чем могла бы. – Мой дом здесь. Я не вернусь, ни наследницей, ни кем. Простите.

– Не извиняйся. – Аглая коротко кивнула. Другого ответа она, по-моему, и не ждала. – Я принимаю.

[Мой дорогой, она на кольцо смотрит дольше и чаще, чем на Асю.]

Аглая и правда не сводила глаз с кольца, с зеленых каменных листьев и розового цветка яблони.

– Это кольцо, – сказала она. – Кто он?

– Сема.

Ася сказала это коротко, не отводя глаз. Больше она ничего не добавила: ни кто такой Сема, ни чем он занимается. Просто Сема.

– Он колдун?

– Нет.

– Маг?

– Нет. Он Сема.

– Он знает, кто ты?

– Знает. Все знает.

– Я хочу на него посмотреть.

– Он на кухне.

– Значит, я подожду, пока он спустится. Или поднимусь сама.

Тут я понял, что надо делать, и повернулся к Асе. Она подняла глаза. Говорить я ничего не стал. Она прочла у меня на лице примерно то, что я хотел ей сказать: человека, который приехал признать свою ошибку, не выставляют из дома в тот же час, даже если очень хочется.

Ася вздохнула.

– Оставайтесь ужинать, – сказала она. – Сема готовит.

– Останусь.

Аглая встала. Я посторонился в дверях. Она прошла мимо меня во дворик. За моей спиной Ася закрыла коробку с корешками и поставила ее на полку, аккуратно, обеими руками. Когда я вернулся к работе, она тоже вернулась к Асе в лабораторию и, по словам Лавки, просто осталась там сидеть. Я туда уже не подсматривал.

Ужинали в столовой на втором этаже, с одного конца длинного стола на двадцать человек: я во главе, Аглая по правую руку, Ася по левую, стул Семы рядом с Асей.

Лампы Лавка зажгла только над нашим концом, остальной стол уходил в полутьму. На столе уже были соленья в двух мисках, хлеб под салфеткой, несколько тарелок закусок, графин с компотом и бутылка вина. Сема вышел из кухни с блюдом на обеих руках, встал в дверях и дальше не пошел.

– Здравствуйте, – сказал он. – Я… как к вам обращаться? По отчеству? Я отчества не знаю.

– Аглая. Отчества у меня давно нет. Поставь, пока не уронил.

Он поставил. Пирог лег передо мной, не перед гостьей. Аглая посмотрела на блюдо, потом на него. Сема молча переставил пирог к ней, подвинул ближе солонку, отошел к своему стулу и почему-то не сел.

– Сядь, Сема, ты столько наготовил, – сказал я.

Он сел.

– Капустный, – сказал Сема, глядя на пирог, а не на Аглаю. – С яйцом. Тесто дрожжевое, два раза подходило. Если вы не едите капусту, есть с грибами, я на всякий случай.

– Капусту я ем, конечно.

Она взяла нож и вилку и отрезала от пирога край, тонкий, в палец. Сема следил за ее руками, чуть привстав.

Он наклонился к Асе и спросил шепотом, который было слышно у двери:

– Как я, ничего?

– Пока ничего, – сказала Аглая, не поднимая глаз от тарелки.

Он опустил голову, положил себе кусок пирога и ополовинил его за один укус. Аглая съела только отрезанный край и больше к тарелке не притронулась.

– Грибы тоже ваши? – спросила она, когда он разрезал полбуханки.

– Мои. Прошлой осенью брал, за городом. Белые.

– Неплохие, – согласилась Аглая.

Сема от этого слова порозовел.

Какое-то время ели молча. Ася ела быстро и нервно, по очевидной причине. Я просто ждал. К сожалению, это был бой, в котором я не мог принять участия. Тем не менее, Аглая, видимо, решив, что должна довести до нервного срыва всех за столом, повернулась ко мне.

– Не великоват ли для тебя такой домик?

– В самый раз, – пожал я плечами, легко ей улыбнувшись.

Она пару секунд буравила меня взглядом.

– Третий ранг, – сказала она наконец. – А держишься как седьмой.

– Это все благодаря моему большому домику.

Аглая снова помолчала пару секунд, потом отпила из бокала, похоже, не придумав, чем занять рот.

Смирись, голубушка. Может быть ты и прожила сто тридцать лет, когда я всего восемьдесят, но опыта общения с людьми всех мастей у меня на десять твоих отшельнических жизней хватит.

– А кто его строил? – спросила она.

– Апостофин.

– Имя слышала. Человека не знала. – Она помолчала. – Но, надо признать, мастер он был действительно великий. Я с порога слышу твой дом, Петр. Он смотрит на меня, и я ему не нравлюсь. Вещь с норовом, и норова в нем больше, чем положено вещи.

– Она не вещь, Аглая, – сказал я коротко.

– «Она»? – колдунья хмыкнула. – Похоже, все зашло куда дальше, чем я думала. Неужели этот огромный артефакт уже проник в твой разум и одурманил такого умного и хитрого человечка?

[Да как она только смеет!..]

«Тихо, – я слегка улыбнулся. – Смотри».

Аглая, ища, кого бы и за что зацепить, сама того не понимая, зашла на запретную территорию.

Сема встал, резко, так что стул отлетел назад и врезался в буфет. Ася вскинула голову, вилка так и осталась у нее в руке. Я почувствовал это раньше, чем увидел: давление, похожее на то, что принесла с собой Аглая, только оно шло не от нее, а с другой стороны стола.

Он не сказал ни слова и не сделал ни единого движения. Я лишь заметил, как под его закатанными рукавами узор ушел с рук вверх, от запястий под рукава, за несколько секунд, и кожа осталась чистой.

Пламя во всех лампах разом наклонилось к нему. Стало жарче на пару градусов. Аглая медленно опустила ладони на стол.

– Вы за ее столом, – сказал Сема таким голосом, что даже мне стало не по себе. – В ее стенах. Следите за языком.

В столовой было слышно, как потрескивает лампа над буфетом. Ася сидела неподвижно, с вилкой в руке, глядя на жениха с открытым ртом.

Аглая смерила Сему взглядом, потом она убрала ладони со стола и подняла их в жесте сдачи.

– Семен Григорьевич, – произнесла она медленно. По имени и отчеству. При том что Ася ей отчества не говорила. – Сядьте, пожалуйста. Слово свое беру назад.

– Совсем?

– Совсем.

Сема сел на стул, который сам поднялся и пододвинулся под него. Узор вернулся из-под рукавов к запястьям. Пламя в лампах выпрямилось.

[Семушка, ты мне стул и буфет поцарапал… Но я тебе все прощаю! Мой ты рыцарь!]

– Вы любите Ефросинью, Семен Григорьевич? – спросила Аглая.

– Так и будете по имени-отчеству? – спросил он в ответ.

– Смущает?

Он посмотрел на Асю. Ася на него.

– Нет, но некультурно будет, если я буду называть вас просто Аглаей в таком случае.

Аглая посмотрела на меня.

– От тебя набрался так языком чесать?

– Я оказываю на окружающих крайне положительное влияние.

– Балабол… – пробормотала Аглая, непонятно, то ли с недовольством, то ли с завистью.

Ася, «отмерев» после всей этой, действительно крайне внезапной перепалки, похоже, решила не терять шанса, пока Аглая еще не пришла в себя после «проигрыша».

– Аглая, – сказала она. – Помогите мне напитать живое жизненной силой. У меня пока выходит слишком рыхло.

– Рыхло? – колдунья навострила уши. – Что напитывала?

– Лист падочника. Потом корень аира, – сказала Ася. – Держится несколько минут, потом расползается. Шестой ранг я взяла, но контроль у меня еще от пятого.

– Так бывает. Контроль отстает на год, иногда на два, особенно когда прорывы быстрые, как у тебя. И, если что, аир не держит и четвертого. Для чего это?

– Для дела.

Аглая перевела взгляд на меня. Я пожал плечами, мол, сами допытывайтесь.

– Хорошо. Но сама за тебя делать я не буду. Сделаешь ты, я буду тебя направлять. И объект ты достанешь сама. Из земли, своими руками. Чтобы оно было пропитано твоей энергией, когда ляжет на стол.

– Громница сойдет? – спросила Ася.

– Где ты ее возьмешь зимой?

– Найду.

– Найди. – Аглая встала. – И тогда найди меня. Я буду в гостинице на набережной, пришлю адрес.

– Спасибо, – сказала Ася, помолчав.

Марку я собирался написать утром: столичный колдун нам теперь больше не был нужен.

Сема поднялся было проводить, но я проводил ее до двери на улицу сам. На набережной было темно и тихо, фонари горели через один, свежий снег на мостовой был еще не тронут. На пороге она обернулась.

– То что ты сказал тогда… ты говорил серьезно?

– Готов подписаться под каждым словом, – кивнул я. – Никогда не поздно родителю попытаться наладить отношения со своим ребенком. Лишь бы желания, слова и поступки были искренни.

– Колдуньи и колдуны бесплодны, – произнесла она, глядя в ночь. – Для очень многих это – главное препятствие к тому, чтобы пойти по этому пути. Когда я выбрала этот путь, то была настолько обижена на мир, что думала, что никогда не захочу детей. За сотню лет у меня было много учеников и учениц, один даже достиг седьмого ранга. Но только когда я начала обучать Асю, я впервые по-настоящему пожалела о том, что не могу иметь детей.

– Дайте угадаю, – улыбнулся я, – она не слушалась, капризничала, бесила вас без меры своим поведением, но, стоило ей улыбнуться, как внутри что-то таяло и злиться уже не было сил, а любой ее успех воспринимался как личное достижение и великая гордость.

– Как ты…

– Это знакомо каждому хорошему родителю.

– Серьезно называешь меня хорошей после всего?

– Нет, – я покачал головой. – Вы очень сильно согрешили против родительского долга, что появился в вас. Когда в ваших отношениях все стало сложнее, чем вы были готовы принять, вы не попытались разобраться, а просто бросили ее.

Она повернула полное злобы лицо.

– Не думайте, что, придя сюда и ведя себя вежливо, в отличие от прошлого раза, вы заслужили мое уважение или хотя бы признание, – произнес я, глядя ей прямо в глаза. – Я, как и Ася, до сих пор оцениваем вас именно по тому, худшему поступку. Не она вас предала, Аглая. Все было с точностью да наоборот. Потому что вы были взрослой, а она – ребенком. Но, как я и сказал, искренние намерения, слова и поступки способны на что угодно. Вопрос только в том, хватит ли у вас на этот раз терпения не бросить это дело, потому что, могу вам пообещать, это будет куда сложнее, чем в прошлый раз.

Аглая еще постояла, сверля меня взглядом, но я просто смотрел на нее в ответ, и в конце концов она сдалась.

– Пирог был хороший, – сказала она, после чего согла по ступенькам на снег, поднимая воротик. – Передай ему.

– Передам.

Она пошла вдоль набережной к мосту, не оглядываясь.

[Ты скучаешь по своей дочке, да, милый?]

«Конечно».

* * *

Наутро, когда я встал, Ася уже затягивала ремень сумки в первом зале, а Сема вынес из дворика лопату, лом и мешок с едой. Снаружи еще не рассвело; в окнах была синяя темнота с огнями на том берегу.

– Сема еще ночью сбегал к Вешнему, – сказала Ася. – Тот сказал, где искать, услышав имя Аглаи. Болото за ельником, это далеко, но не слишком. Он сам там брал.

– Сколько вас ждать?

– Два дня. Три, если заметет.

Она посмотрела на лом у Семы на плече.

– А лом-то зачем? Лопату же взял.

– Земля мерзлая, – сказал Сема. – Лопатой мерзлую землю не вскроешь.

– Лада за вами, конечно, присмотрит, но если что, лучше сами первые кричите, что что-то не так.

– Он Аглаи не испугался, – хихикнула Ася. – В лесу под Грозовым «что-то не так» может быть только стая диких медведей, выбравшихся из спячки и решивших полакомиться нами.

– Это тоже нормально, – отмахнулся Сема, преисполнившись довольства от упоминания Аглаи. – Я тебя просто схвачу и убегу от них. А если будут преследовать, посажу на дерево повыше и потом всех заломаю по одному.

– Охотно верю, – промурчала Ася, притягивая его к себе и целуя.

– Можете выйти и попозже, – усмехнулся я.

– Ничего, – отмахнулась Ася. – У нас будет куча времени, когда ты уйдешь в свою спячку.

Сема покраснел до ушей, кивнул мне и открыл дверь на улицу. Ася подмигнула и выскочила следом. Я вернулся за прилавок. До полудня Лавка в их отношении молчала.

[Все, они за городом, Петя. Снег глубокий, Сема идет первым и топчет ей дорогу.]

К вечеру второго дня она сообщила хорошие новости:

[Нашли! Ася по пояс в снегу, копает и ругается, а Сема долбит ломом.]

Вернулись они еще на следующий день, затемно.

[Идут, Петя. Уже во дворике.]

Я вышел во дворик с фонарем. Снег там Лавка не убирала специально по моей просьбе, ради атмосферы. Сема нес мешок на спине. Оба были в снегу с головы до ног, у Аси обмерзли концы волос.

Первое, что она сделала, войдя, это вытащила из-за пазухи сверток и положила его на стол в лаборатории. В свертке, в мокром мху, лежал корень: в черной коре, длиной с мое предплечье, с обломанным хвостом.

Я взял его в руки. Кора была холодная и шершавая, а под корой, если сжать, корень все еще подавался, мягкий и живой.