Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия – это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.

Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.

Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.

Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.

В Лавку Чудес.

И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...

Хозяин Волшебной Лавки. Том 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Хозяин Волшебной Лавки. Том 9

Глава 1

– Георгий, – сказал я Репейникову, временно отложив мысли об истинном назначении Кузи. – Кузя заряжался?

– Что?

– Чем он питался? Станция, накопитель, что-то, куда вы его ставили на ночь?

– Ничего. Не было ничего. Он лежал в ящике. Ему нужно было ну, вроде как поспать. Несколько часов в сутки он лежал и не отзывался, а потом вставал. А когда я выводил, делал, что скажу. Откуда у него сила, я не знаю. Я вам говорю, я сам его боялся.

Два месяца без подзарядки, при том, что он летал и ломал. Значит, внутри был еще и очень мощный генератор, скорее всего куда мощнее, чем тот, что был в Хоне.

– Ящик, – продолжил я. – Где он?

– В сарае. За домом, во дворе, там у всех сараи. Дома я его не держал, боялся. В ящике он всегда и был, когда я его не выводил.

– Антон Васильевич, мне нужен этот ящик. Если Кузя провел в нем два месяца, ящик пропитан его маной насквозь. По ней его можно найти.

Чайкин не спросил как. Он послал двоих. Через полчаса ящик стоял на полу у стола: сосновый, вытянутый, метр с небольшим в длину, с крышкой на двух петлях. Такие сколачивают под посылки. Внутри была солома, примятая посередине.

Заботина я попросил остаться в отделении: искать по полям управляющему было незачем, а при Репейникове, как мне казалось, должен был остаться кто-то кроме стражи. А вот на том, чтобы взять с собой Асю, я настоял несмотря ни на какие комментарии Чайкина. Против артефакта уровня Кузи одних мана-пистолетов могло оказаться далеко недостаточно. С нами также пошли Чайкин и четверо его людей, ящик несли двое из них.

Был девятый час, стемнело уже давно. Ждать утра не стоило: за ночь Кузя мог уйти куда угодно, а след у меня был уже сейчас.

Фабричные ворота стояли открытые. Я подошел к задней двери цеха, через которую, по словам Репейникова, он и ходил, и велел поставить ящик у порога. Мотылька посадил на солому и дал ему минуту.

Он сидел, пока крылья у него не начали тихо подрагивать, потом очень медленно поднялся, повис над дверью на высоте головы, качнулся влево, вправо, и двинулся к забору, через забор в поле за фабрикой, туда, где за полем темнел лес.

– Взял след? – спросил Чайкин.

– Да, – кивнул я. – Если потеряет, вернется сам. Пойдемте.

Фонари зажгли на опушке. Лес был сосновый, редкий, с мягкой землей. Первые два километра мы прошли быстро. Мотылек держался впереди, на высоте вытянутой руки. Если понимал, что мы слишком отстали, останавливался и кружил, пока мы не подтягивались. Чайкин шел за мной молча. Стражники сзади переговаривались о том, что ходить в лес ночью все-таки не стоило.

На третьем километре я поднял фонарь в очередной раз и увидел ветки. Сосновая лапа над тропой, метрах в четырех над землей, была сломана и висела на коре.

Чуть дальше еще одна, на той же высоте. Потом ольха на краю небольшого овражка, со сбитой верхушкой. С земли до них не достал бы даже Сема. Что-то шло здесь поверху, не разбирая дороги, и шло, видимо, быстро.

– Он, – сказал Чайкин.

– Он.

Мотылек держал свою дорогу, а ветки с ней совпадали.

Поляна открылась за поворотом тропы: круглая, шагов в тридцать, с мокрой травой и одной березой посередине. Мотылек долетел до березы, сел на ствол и остался сидеть.

Под березой лежал ребенок.

Я поднял фонарь выше. Мальчик лет пяти, на боку, с подтянутыми коленями. Действительно в костюмчике: короткие штаны с бретелями, курточка с круглыми пуговицами, башмаки с пряжками, а на голове шапочка с помпоном. Лицо белое, гладкое, с нарисованным румянцем, с губами бантиком. Глаза были закрыты.

Чайкин присел рядом и протянул руку. Я перехватил ее за запястье.

– Погодите.

Он не дышал, это было видно по костюмчику: ткань на груди не поднималась. Я поднес к его лицу ладонь, не касаясь. Перстень подтверждал: внутри этой куклы генератор такого качества, какое невозможно достать в открытой продаже.

– Что?

– Он не сломан. Он спит. Как Репейников и говорил. Без ящика и без команды он просто лег там, где его отпустило.

Вдруг веки у него открылись. Оба сразу, без дрожи. Под ними были глаза, стеклянные, светлые, и они смотрели на фонарь. Потом закрылись снова. Чайкин выпрямился и сделал шаг назад.

Лицо, однако, двигаться не могло. Хотя оно и было очень реалистичным, по сути это была маска, вроде как у фарфоровых кукол. А вот руки прекрасно сгибались: когда я повернул его на спину, они легли вдоль тела, и в сгибе локтя, где рукав курточки задрался, был виден шарнир. Когда пригляделся, такие же заметил и на пальцах.

Я расстегнул курточку. Под ней была не ткань, а гладкий белый состав, будто эмаль, твердый и холодный. И еще глубже, вокруг генератора, контуры под далеко не мирные задачи. Усиление, полет, что-то в ногах, что-то в кулаках. Это не было куклой. Это была машина смерти, почти буквально, которую лишь одели куклой.

– Это точно он? – спросил Чайкин.

– Да.

– Тогда все. – Чайкин выдохнул и в первый раз за день улыбнулся. – Виновный есть. Орудие есть. Берем, грузим, везем. Господин консультант, вы нам очень помогли.

Поднимать его пришлось вдвоем. В нем было килограммов пятьдесят, и с учетом небольшого тельца нести его было непросто. Стражник, взявший его под мышки, крякнул и едва не уронил. Пришлось двоим взять его за руки и за ноги. Я настоятельно попросил не говорить ничего, что его контрольная система могла бы счесть за приказ.

До опушки добирались час, с двумя привалами и сменой носильщиков. На втором привале Кузя снова открыл глаза, уставился на луну и закрыл.

В отделении его уложили в его же ящик, на солому. Чайкин сам опустил крышку.

– Дело закрыто, – сказал Чайкин. – Все, что мне было нужно, у меня есть.

– Антон Васильевич, мне кажется, еще не все, – я покачал головой. – У него в груди генератор маны военного образца и несколько боевых контуров. Эта вещь стоит… – я прикинул еще раз. – Миллионы, возможно, десятки миллионов, при том что того же эффекта Репейников смог бы добиться парой штампов ножек и простым артефактом левитации. Вас это не смущает?

– Не-а, – сказал Чайкин беззаботно. – Может, они боялись, что человек напортачит со штампом. Или может этот Кузя краденый. Такого не продашь, вот ее и пристроили туда, где он не на виду.

– Или третий вариант… – начал я.

– Третий вариант мне не нужен. – Он встал. – Господин консультант, дело закрыто. Я благодарю вас за помощь, фабрика вас, насколько я знаю, отблагодарит щедро. Выспитесь и возвращайтесь в Грозов. Здесь вам больше делать нечего. Кузю я забираю в Грозов, на исследование, по протоколу. Доброй ночи.

Он вышел. Заботин остался сидеть. Я кивнул ему и вышел.

В гостинице меня и Асю ждали. Пока у нас был поздний ужин, они сидели и слушали рассказ: шпион, водяная баня, мальчик под березой. Сема слушал с ножом в руке, резал хлеб и к концу рассказа нарезал его столько, что хватило бы на две таких компании, даже на три. Варя слушала и смотрела на хлеб.

– Ты весь каравай порезал, – сказала она Семе. – Ты думаешь, Кузя придет ужинать?

– Пусть лежит, – ответил Сема, чуть смутившись. – Мало ли.

После ужина я сел к окну, помолчал.

– Мы остаемся, – наконец сказал я. – Еще на день. Извините, ребята.

– Чайкин же закрыл дело? – переспросила Зоя.

– Чайкин закрыл. А я нет. Боевую вещь не посылают пугать рабочих. Если она боевая, у нее была боевая задача.

Никто не спросил, что я собираюсь делать. Я и сам, честно говоря, не знал.

* * *

Утром Чайкина в отделении не было. Не было и его людей: они уехали затемно, забрав ящик. В комнате для разговоров остался один местный стражник, пожилой, с газетой, который при моем приходе встал.

– Петр Алексеевич. Что угодно? – спросил он.

– Поговорить с Репейниковым. Если можно.

– Да отчего ж нельзя. – Он снял ключ с гвоздя. – Вы нам фабрику, считай, вернули. У меня зять там, на обжарке. Говорите сколько надо.

Репейников был в единственной камере, на топчане, в том же пальто. Его ждал Грозов, но только после того, как разъяснится все с Кузей. Стражник отпер, пропустил меня и прикрыл решетку за мной. Репейников поднялся.

Зачем пришел, я, честно говоря, не понимал сам. Ночь я проспал всего четыре часа, продолжая думать о мальчике с кукольным лицом и далеко не детской силой.

– Георгий. Еще раз. Как вы его использовали, кроме ночей на фабрике?

– Никак. Только фабрика. Я правду сказал, – сразу ответил он.

– Почему он вас слушался?

– Я открыл ящик, и он стал слушаться.

– Другого послушался бы?

– При мне никого не было. Про него никто не знал. Так что у меня не было шанса проверить.

Ничего нового, кажется. Я стоял у двери камеры, и спросил последнее, что пришло в голову.

– От ваших заказчиков, из мануфактуры. Кроме рецептур и Кузи. Были еще указания? Любые.

Он подумал и ответил:

– Одно. Если приедет барон…

– Что, если приедет барон?

– Выйти с Кузей. Он когда приезжает, его весь город выходит встречать. Понимаете, это ведь по сути его город, тут все от фабрики кормятся. Кто не на фабрике, тот грузчик, или в конторе, или у него жена на фабрике. Все выходят, с цветами, торжественно, все дела. И мне было написано: если барон приедет, Кузя должен быть со мной.

– Зачем?

– Не знаю.

– И вы не спросили себя зачем?

Он опустил глаза.

– Я подумал… что они хотят на барона посмотреть. Его глазами. Кузиными. Он же, может, запоминает. Барон редко приезжает, я его за девять месяцев ни разу не видел. – Он поднял глаза. – Я это так объяснил. Но в любом случае, мне написали, значит, надо.

– Барон приехал бы? Если бы дошло до замены аппаратуры?

– Наверно. Не знаю. Я же говорю, он редко в городе появляется, хотя фабрика и его.

Я его поблагодарил. Это вышло само, по привычке. Он глянул на меня с недоумением. Стражник отпер, я вышел. На крыльце отделения я остановился. Внутри вдруг стало холодно от осознания.

На фабрику я не шел, а бежал. Заботин был в конторе. Фабрика уже снова была запущена, хотя и без второй линии, а он разбирал бумаги.

– Федор Ильич. Расскажите мне про барона.

– Про Карла Оттовича? – Он снял очки. – Что вы хотите знать?

– Какой он. Как часто бывает здесь. Где живет.

– Бывает редко. Раз в два года, может, реже. Живет в поместье под Грозовым, с другой стороны от города, отсюда это два дня. И из поместья он почти не выезжает. Он… – Заботин подобрал слово. – Нелюдим. Мнителен. Чужих не любит. Я езжу к нему с отчетом сам, два раза в год, и каждый раз меня проверяют на воротах, хотя я при деле двадцать лет.

– Семья?

– Нет. Ни жены, ни детей. Дело у него от отца, а у того от деда. Но кому оно пойдет после него, не знает никто, и он сам, по-моему, не знает. Ему под пятьдесят, Петр Алексеевич. Это давно пора решить, а он все не решает.

– За эти два месяца он приезжал?

– Нет. Мы переписываемся по поводу проблем на линиях, но он ни разу не был.

Теперь все складывалось окончательно.

Барон, который не выезжает из поместья. Поместье, которое наверняка отлично охраняют, потому что хозяин «мнителен» – по сути параноик. Такие люди, конечно, ставят на ворота контуры и людей, и к такому человеку в дом не войти чужому.

Фабрика, которая сбоит два месяца. Рано или поздно это привело бы барона сюда, на эту площадь, где его каждый раз встречает весь город. Приказ: в день приезда вывести Кузю встречать барона.

Наследника нет. И сам Кузя, которого я вчера держал под березой: военный генератор, боевые контуры и кукольное лицо, в которое никто не станет вглядываться в толпе.

Кузю не посылали пугать рабочих, это было лишь временное решение. Кузю посылали к барону. Ребенок с цветами подходит ближе всех. Никто его не останавливает. Что он сделал бы дальше, я видел на второй линии.

Репейникова после этого убрали бы: ему было известно слишком много для живого свидетеля. Как – вопрос фантазии. А фабрика без барона и без наследника отошла бы тому, кто быстрее подсуетился бы, это в Новограде знали лучше меня.

Это был план покушения на убийство.

– Федор Ильич. Вам нужно известить барона. Немедленно. Я продиктую.

– Карл Оттович не держит магографа.

– Как не держит?

– Не держит. Он считает, что магограф могут прослушивать. Только почта.

Времени на письма у меня не было. Чайкин выехал ночью, с ящиком. К завтрашнему дню он будет в Грозове. Он закроет дело, сообщит начальству, те сообщат барону, который возможно, захочет знать, в чем дело.

При этом, раз Репейникову не сообщили ничего про покушение, означало, что у Кузи были и долгоиграющие установки. И то, что он сбился на круге Аси, то, что его увезли в ящике, вообще не означало, что в этих установках что-то поменялось. Он проснется там, где его откроют, и, если увидит барона, будет делать то, что ему велели.

В гостиницу я влетел и сказал с порога:

– Собираемся. Едем в Грозов. Сейчас.

Собирать было почти нечего: сумки стояли у дверей со позавчерашнего вечера. Сема вышел за экипажем, Зоя и Илья пошли за ящиками. Пока укладывались, я рассказал, что понял.

– Сколько у него форы? – спросила Ася, когда я закончил.

– Часов восемь. Он выехал ночью.

– Тогда зачем мы разговариваем?

Выехали в начале десятого. Сема поднял в багажник все сумки и ящик Ильи, за те минуты, пока я решал последние вопросы с гостиницей.

Ночевали на постоялом дворе под Грозовым, заселившись уже сильно после темноты и выехав тоже затемно, в пятом часу. В Грозов въехали к четырем пополудни, со стороны заставы, через весь город.

Из какого отделения Чайкин, в Марьино никто не спросил, а бумага об этапе Репейникова была без номера. Отделений стражи в Грозове было несколько десятков, и дежурный любого из них на вопрос «Где детектив Чайкин?» ответил бы вопросом «А вы кто?»

Поэтому кучеру я велел ехать не в стражу, а к МОЛОТу, в то отделение, где служил Жаров.

Жарова там не было, но меня там помнили: по Рогову, по порту, по складу на Обводной и еще по куче дел. Дежурил Ершов, которого я тоже знал по делам Жарова: он дважды возил нам бумаги в Лавку.

– Петр Алексеевич! Марк Антонович в столице, вы знаете? – спросил он.

– Знаю. Мне не он нужен. Мне нужен Чайкин, детектив стражи. Был прислан в Марьино, а из какого отделения, не знаю.

– Чайкин… Антон?

– Да.

– Пятое, на Збруйной. – Ершов даже не спросил зачем.

Варю, Зою и Илью я отправил в «Приморскую» с вещами, в нашем экипаже. С Асей и Семой мы взяли извозчика до Збруйной.

В пятом отделении дежурный был молодой и строгий. На вопрос про Чайкина он ответил, что детектив Чайкин закрыл дело, сдал бумаги и отбыл.

– Куда?

– Я не обязан…

Я положил на стойку жетон консультанта МОЛОТа. Он перевел глаза с жетона на меня и, судя по тому, куда ушли его глаза, на Сему у двери.

– К барону Ландсбергу, в поместье. С вещественным доказательством. Доложить лично, по делу о фабрике. Так он сказал. Уехал с час назад.

Доложить лично. С вещественным доказательством. По сути, он ехал просто похвастаться.

– Адрес поместья, – спросил я.

Дежурный назвал. Северный тракт, за заставой, минут сорок хорошей езды, даже меньше.

Мы вышли и взяли первый экипаж на углу.

Поместье стояло в конце липовой аллеи, за каменной оградой с воротами. У ворот стояла карета стражи с казенным гербом; кучер на козлах курил.

– Здесь, – указал я.

Ворота были открыты: карету стражи впустили, а закрыть, видимо, не успели или просто не стали. Аллею мы пробежали. У крыльца стояли двое в одинаковых серых куртках, с палками у пояса, и шагнули навстречу, когда до них оставалось десять шагов.

– Стоять. Кто такие?

– Воронов, консультант МОЛОТа. Барона сейчас убьют. Дайте пройти.

– Барон у себя. С ним детектив. Доложите, в чем дело.

– У детектива в ящике вещь, которая его убьет. Дайте пройти!

Они не сдвинулись. Что же, сами виноваты.

– Сема.

– Понял.

Он прошел между ними. Оба отлетели в стороны, один на газон, другой в куст сирени. Сема уже бежал дальше.

Дом был большой, в два этажа, с двумя крыльями, и в холле с лестницей я остановился: куда дальше, было непонятно. Ася стояла рядом, и на ладони у нее горел огонек, сине-зеленый, с грецкий орех, и подрагивал.

Крик пришел справа. Мужской, высокий. Кузя активизировался.

Глава 2

Прошло несколько секунд, а Сема был уже у двери в конце коридора. Он ушел вперед на такой скорости, что мы с Асей добежали аж на три секунды позже.

Комната была большая, светлая, библиотека или кабинет: шкафы до потолка, стол у окна, камин. Ящик стоял посреди ковра с открытой крышкой, солома лежала вокруг, разбросанная.

У камина лежал человек в серой куртке стражи, лицом вниз. Второй сидел у шкафа, держась за плечо. Чайкин стоял у стены с пистолетом в вытянутой руке. В дальнем углу, между шкафом и окном, на полу скорчился худой человек в домашнем сюртуке. Правую руку он поддерживал левой, она явно была сломана.

А посреди комнаты, в метре над ковром, висел Кузя, которого изо всех сил удерживал Сема.

Держал двумя руками, за пояс, на весу, и ребенок этот рвался к углу. Сему вместе с ним тянуло туда же: ноги у Семы ехали по ковру. Руки Кузи работали, били Сему по предплечьям. После каждого удара на коже оставались красные следы.

– Петр Алексеевич, – сказал Сема сквозь зубы. – Он сильный!

Ася шагнула в комнату.

– Сема! Бросай его! На середину! – крикнула она.

Сема не спросил зачем. Он качнул Кузю на себя, потом крутанулся на месте и швырнул в центр комнаты. Кузя не упал. Он просто остановился в воздухе, но развернуться и ударить снова уже не успел.

Ася атаковала.

Огонек с ее руки вытянулся: сине-зеленая полоса от ладони до Кузи, толщиной в руку, и там, где она его коснулась, тело боевого артефакта вспыхнуло.

Курточка, штанишки, шапочка с помпоном сгорели сразу, за секунду, и под ними загорелся белый состав, которым он был покрыт: горел, пузырился и отваливался кусками. Под ним было железо. Темное, с заклепками по швам, с латунными шарнирами в локтях и коленях.

И что-то в нем снова сбилось, вероятно, снова от воздействия колдовства. Он поднялся к потолку, ударился, упал до пола, снова поднялся, пошел по стене, по шкафам, сбивая книги, через всю комнату и обратно, не глядя ни на барона, ни на нас.

Чайкин выстрелил три раза. Три раза разряд ушел в стены. Пламя на Кузе не гасло. Огонь Аси ел металл так же, как ткань, только медленнее: на груди, где состав сгорел первым, железо потемнело, потом порыжело.

Потом он вдруг выправился и будто снова увидел угол. Что в нем сработало, я не знаю: что-то восстановилось, что-то переключилось. Он остановился у потолка, повернулся и пошел вниз, на барона, горящий металлический факел.

Сема, уже вставший и загородивший барона собой, на этот раз его не ловил. Он шагнул навстречу и ударил. Кулаком, в грудину, снизу вверх, на лету, и я услышал, как разъеденное железо подалось.

Кузя сложился посередине, отлетел через всю комнату, ударился о стену рядом с дверью, в полуметре от меня. По штукатурке пошла трещина от пола до лепнины.

Он упал на ковер. На спину. Глаза открылись, посмотрели в потолок и закрылись.

Больше он не двигался.

* * *

– … и тогда я понял, что ящик откроют здесь, – сказал я. – Остальное вы видели.

Через час мы были в той же комнате. Книги собрали, солому вымели. Чайкин уехал на своей карете, вернее, его просто прогнали. Ящик он оставил, сказал, что за ним пришлют.

Барон устроился в кресле у камина, правая рука уже в лубке: доктор из соседней усадьбы приехал, наложил и уехал. Чашку Карл Оттович Ландсберг держал здоровой рукой за самый край, двумя пальцами.

– Вы появились вовремя, – сказал он. – Еще минуту, и некому было бы с вами говорить. Повезло, что детектив ждал меня: я никого не принимаю без доклада. Но все-таки принял, он открыл ящик и сказал: «Вот!». А оно открыло глаза.

– Да, действительно повезло.

– А я, выходит, едва не стал жертвой заговора. – Он поставил чашку. – Вы сказали: Новоградская мануфактура? Господин Воронов, одним из владельцев этой мануфактуры является мой племянник. Сын моей сестры. Детей у меня нет. Если бы я сегодня умер, фабрика…

Он вздохнул.

– Отошла бы ему, – закончил я.

– Ему. Вместе с рецептурами, с городом и с именем. – Он помолчал. – Я точно напишу жалобу. На детектива. Он привез в мой дом вещь, которую не проверил. Он не узнал ничего из того, что узнали вы. А это его работа, не ваша.

– Думаю, это будет справедливо, – кивнул я.

Произошедшее, по сути, не произошло бы, если бы Чайкину так не хотелось закрыть дело и выслужиться перед бароном.

– Ваши люди целы? – спросил он.

– Целы. По большей части. Но это быстро заживет.

Сема получил кучу синяков и ожог на кулаке, но, с его живучестью, думаю, это зажило бы еще до свадьбы Николая и Лары.

– У моих двое с ушибами, у одного, кажется, сломана ключица. А те, кого ваш… – он кивнул на дверь, за которой ждал Сема, – те, кого он разбросал у крыльца, встали сами. Они на вас не в обиде, не переживайте. – Он поглядел на лубок. – И я вам должен, Петр Алексеевич, очень много должен. Фабрика вам заплатит за жилу под цехом, это уже решено. Но это за жилу. За сегодня я заплачу отдельно.

– Не стану отказываться, – улыбнулся я. – Но у меня будет другая просьба. Кузя. То, что от него осталось. Я хотел бы забрать его себе.

Он поднял брови.

– Зачем?

– Разобрать. Понять, кто его сделал и что у него было внутри.

– Берите. Я не против. Но это не от меня зависит. Следствие может потребовать его как вещественное доказательство.

– Может, – кивнул я. – Только доказывать там скорее всего уже нечего. Огонь моей помощницы наверняка сжег ему все управляющие контуры, узлы, память, если она была. Связь с мануфактурой, приказ, кто его дал, этого из него теперь не вынуть. Мануфактура признает шпионаж, если припрут. У следствия есть Репейников. Но про Кузю скажут: сломался. Вышел из строя, взбесился, мы тут ни при чем. Доказать обратное будет нельзя. Мне жаль.

Барон замахал здоровой рукой.

– Что вы, что вы! Лучше так, чем получить доказательство их причастности уже после моей смерти! – Он вздохнул, встал, отошел к окну и постоял там спиной ко мне. – У отца был я, уже готовый стать преемником, когда ему было сорок семь. Мне под пятьдесят, и у меня до сих пор нет детей. И, к сожалению, не будет, – он еще раз вздохнул, уже тяжелее. – Но пусть не сын, пусть чужой человек, но мне нужно найти того, кто продолжит мое дело. Стоило задуматься об этом куда раньше. В каком-то смысле даже спасибо всему этому заговору, он дал мне встряску. – Он поправил занавеску здоровой рукой и вернулся к креслу. – Спасибо вам еще раз, Петр Алексеевич.

– Пожалуйста.

* * *

Асю с Семой я отправил в «Приморскую» к остальным первым извозчиком, а сам, с ящиком, поехал к Ершову.

– Барон был не против, если я его заберу, – сообщил я, отдавая то, что осталось от Кузи. – Но я понимаю, протокол. Отдаю вам, как положено, на изучение. Как освободитесь, дайте знать, и я его заберу.

– Если мы ничего не сможем вытянуть из него ничего для расследования, сообщу, – кивнул Ершов.

В «Приморскую» я приехал уже довольно поздним вечером. Четверо ждали меня в номере у Вари, Сема спал в кресле. Я рассказал коротко о том, чем все закончилось, а потом пошел спать.

Два дня мы спали, ели, ходили по набережной и ждали открытия Лавки. А первого октября мы вышли из «Приморской» в восьмом часу, погрузились в экипаж и поехали.

Дом открылся с угла. Он был больше. Окна я не считал, я просто видел, что крыша поднялась над соседними на полэтажа выше, чем было две недели назад, а фасад стал шире на один простенок. Сема сказал: «Ого». Зоя ничего не сказала.

Дверь открылась сама, когда до крыльца оставалось три шага.

[Наконец-то. Милый, я вас уже так жду! Заходите, заходите все, ноги вытирайте, у меня новый порог.]

Внутри пахло свежим деревом, лесопилкой, и чем-то теплым. Первый зал был на месте. Лиза на стене, Хоня на прилавке, полки с товаром.

[Ну, рассказывайте. Что было? Я две недели с вами не была, у меня руки были заняты. Что это за ящик? Сема, ты похудел, тебя там не кормили? Я же говорила: кушай сколько потребуется!]

– Хозяюшка, – сказал Сема, – я ел.

[Я вижу, как ты ел.]

Варя засмеялась.

– Было много чего, Лад, – начал я. – Будет что рассказать. Но сейчас не это главное. Ты как?

[Я в порядке. Я лучше, чем в порядке, на самом деле. Но сначала то, что ты хотел.]

– Комната якоря?

[Открылась. Дверь у мастерской. Только слушай меня внимательно: это не на час. Там все просело, и настроить это быстро не выйдет. Это надолго.]

– Надолго, – переспросила Ася. – Это сколько?

[Я не знаю. Дни.]

Я кивнул и повернулся к своим.

– Меня не ждите. Разбирайте вещи, обустраивайтесь. Через три дня свадьба, готовьтесь к ней. Если не выйду к свадьбе – попросите у Коли и Лары за меня прощения.

– Иди, – сказала Варя.

– Мы справимся, – поддержала Ася. – Иди, спасай ее.

Дверь была там, где сказала Лавка: в коридоре у мастерской. Простая, крашеная, с медной ручкой. Я открыл ее и комнаты не увидел. За дверью сразу начиналась лестница.

Винтовая, кирпичная, узкая, с перилами из того же кирпича, что и стены. Ламп не было, но я спустился на три ступени, темнота осталась, а ступени я различал, каждую. Будто дом показывал мне свое: хозяину положено.

[Иди. Я тебя держу.]

Я спускался. Виток, еще виток, еще. Кирпич под рукой был сухой, теплый, свой, тот же, что в стенах зала. Это не менялось, хотя по моему счету я давно ушел ниже фундамента, ниже мостовой, ниже подвалов соседних домов. На десятом витке я перестал считать. На каком-то из следующих ступени кончились.

Площадка была небольшая: шага четыре вдоль перил и шаг в глубину. Перила каменные, по пояс, а за ними ничего. Чернота, в которую можно было бы бросить камень и не дождаться звука.

А в черноте, напротив площадки, на уровне моих глаз, висело сердце.

Я назвал его так с первой секунды и слова лучше не нашел, хотя по факту это был механизм. Валы, шкивы, тяги, кулачки, маховики, собранные в ком размером с карету.

Все это двигалось: медленно, с паузами, поворачивалось, подтягивалось, отпускало. Железо, темное, кованое, с клепками. Но ни один вал не был прямым, ни одна тяга ровной, и это не было неправильным. Все изгибалось: суставами, утолщениями, узлами, и когда маховик поворачивался, по нему проходило то движение, которое проходит по спине, когда человек дышит.

От него уходили ветви. В стены, во все четыре, и в потолок, в кирпич: десятки, от толщины руки до толщины нити; кирпич будто сросся с ними без единой трещины. А вниз, в черноту, уходили корни, толще ветвей, и терялись в этой тьме куда быстрее, чем по идее должны были.

Прошло несколько секунд, в которые я восторгался этим невероятным устройством, и когда вгляделся внимательнее, то понял, что сердцу было больно.

Ход был неровным. Маховик делал оборот, запинался, стоял, доворачивал. Тяги дергались. Кладка вокруг трех ветвей слева от меня треснула, кирпичи разошлись на палец. В щели дрожала ветвь. И это было лишь самым заметным, помимо этого были десятки, нет, даже сотни признаков того, что сердце уже постепенно рушилось, что деградация якоря вот-вот должна была начаться.

[Да. Я знаю. Не надо так смотреть.]

– Мы затянули.

[Мы очень затянули, милый. Оно могло пойти вниз в любой день. В любой из последних дней. Оно у меня под рукой дрожало все лето, но говорить тебе было незачем, ты и так бежал изо всех сил.]

– Тебе больно?

[Нормально. Терпимо. Это не то, что было с дверью, это другое. Как когда долго несешь тяжелое и некуда переложить. Ничего страшного, раз ты теперь здесь.]

К площадке от сердца тянулась еще одна ветвь. Другого цвета и толщиной с руку. Кончалась она у самых перил плоскостью, положенной горизонтально, в размер столешницы.

Я подошел. На плоскости не было ничего из того, что я ждал: ни рычагов, ни стрелок, ни шкал, ни единого места, которое можно было бы назвать главным или контрольным.

Вся она, от края до края, была покрыта ячейками. Квадратными, треугольными, шестиугольными, пятиугольными, с ладонь и с ноготь, без всякого порядка: крупная рядом с мелкой, треугольник вклинен между двумя квадратами, в углу россыпь шестиугольников сотами. Их были сотни.

– И что мне с этим делать? – спросил я. – Где наставление? Инструкция? Я найду это в новой библиотеке?

[Не волнуйся. Когда комната открылась, я вспомнила. Все вспомнила: Сергей Михайлович спускался сюда, вставал перед этим столом. Вспомнила, что он делал руками. Столько лет не помнила, а теперь помню, будто это было вчера. Я тебе покажу. Только это небыстро, и прерваться будет нельзя: как начнем, так до конца.]

– Показывай.

Я положил руки на панель. Ячейки под ладонями были теплые. Под каждой что-то жило.

[Это как пианино. Только у пианино восемьдесят восемь клавиш, а здесь их несколько сотен, и сыграть надо правильно. Не бойся. Я буду тебя направлять, а потом ты постепенно сам начнешь понимать, что тут и куда. Начинай с той, что под левым мизинцем.]

Я нажал.

* * *

– Точно все?

[Все. Все, милый. Можешь убрать руки.]

Я убрал. Руки не сразу разогнулись, пальцы помнили ячейки. Мне пришлось пару раз сжать и разжать кулаки, чтобы они снова стали моими. Потом я поднял голову.

Маховик шел ровно. Оборот, оборот, оборот, без запинки, без рывка, тяги за ним двигались, как им положено. Кладка у трех ветвей слева была целая: ни щели, ни разошедшихся кирпичей, ни дрожи. Я поднес ладонь к ближней ветви, не касаясь. Тепло было ровное.

– Ты смогла.

[Это ты смог, мой милый.]

– Давай сойдемся на том, что это мы смогли.

[Согласна.]

– Я очень рад, что с тобой теперь все в порядке.

[А я рада, что с этим мне помог ты. Что хозяином стал не кто-нибудь, а именно ты. Я бы, может, и с другим как-нибудь, но так, как с тобой, не было бы.]

– Спасибо.

Я улыбнулся, провел ладонь по панели. Постоял еще. Потом сказал:

– Ну все. Теперь спать.

[Боюсь, не выйдет.]

– В каком смысле?

[Поднимись и узнаешь.]

Я поднялся. Вверх витки давались легче, чем вниз, или мне так казалось. Дверь я открыл и на звук ее тут же выбежала Варя.