Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– И ее силы?

– Вернутся, как я и говорил. Не завтра, конечно. Но к зиме она снова будет выходить на пробежки, я уверен.

Граф сел и минуту глядел на медную бляшку на замше, потом сказал:

– Уверены, что она не будет страдать по своей любимице?

– Конечно, будет, – вздохнул я. – Но любить того, кто ушел, и со временем полюбить другого лучше, чем жить в иллюзии.

Работа заняла почти вдвое меньше времени, чем я закладывал. Петля, перерубавшая слишком резкое потребление энергии легла с первого раза. Я проверил еще раз, вдел медальон в ремешок и понес его сам, не доверяя горничной.

Графиня была в том же кресле, собака на коленях. Я застегнул пряжку у собаки на шее, собака чихнула. Графиня тронула медальон пальцем.

– Теперь крепко?

– Крепко, донья Инес. Теперь не потеряется.

– Спасибо вам. – Она повернула голову к двери. – Мария! Открой ставню. Душно.

Горничная открыла. В комнату вошел свет и уличный шум.

В кабинете граф ждал меня у стола с бумагами в руках.

– Теперь, когда я уверен благодаря вам, что с матерью все будет в порядке, я уничтожу этого Сото! – сказал он с едва сдерживаемым гневом.

– Позволите мне? – у меня неожиданно возникла идея, как можно разрешить ситуацию иначе.

– И что вы с ним сделаете?

– В итоге он предстанет перед судом, конечно, – я пожал плечами. – Но сначала его, скажем так, постигнет карма.

Глава 8

Было уже за полдень, за окном город затихал на сиесту. До шести идти к Южным воротам не имело смысла: Сото, кто бы он ни был, тоже, похоже, где-нибудь спал.

К шести Южные ворота ожили. Из подворотен вынесли столы, на углу разожгли жаровню с каштанами. Мальчишка с корзиной хлеба обошел меня дважды, прежде чем поверил, что я не куплю.

Лавку шорника я нашел по запаху кожи. Над ней, на втором этаже, висела вывеска, свежая, с золотыми буквами: «Анибаль Сото. Возвращение утраченного». Ниже, мельче: «Утешение и помощь». Лестница шла снаружи, вдоль стены.

– Жди здесь, – сказал я Хоне.

Он сел у нижней ступени и подобрал хвост. Торговка каштанами оглядела его, оглядела меня и отодвинула свою жаровню на колесиках на полметра.

Сото открыл сам. Невысокий, лет сорока, с напомаженными волосами и перстнями на обеих руках, в канареечном жилете. Улыбаться он начал раньше, чем разглядел меня, а осмотрев костюм, поклонился ниже, чем следовало.

– Сеньор! Проходите, проходите. Вы по делу или по горю? Я спрашиваю, потому что ко мне приходят с одним из двух, и во втором случае я прошу сначала присесть.

– Я по делу.

– Тогда стоя. – Он засмеялся. – Я возвращаю утраченное, сеньор. Любимцев, по большей части. Собачку, кошку, у одного сеньора был попугай. Утрата не должна быть навсегда, если есть средство. У меня есть.

Приемная была обставлена очень дорого и бестолково: кресла с бахромой, ковер, на стене картина с собакой в облаках. В глубине была дверь, закрытая, и из-за нее слабо, но отчетливо пахло псиной.

– Дом графа де Веласко, – начал я. – Донья Инес. Собачка Пепа, рыжая, с острыми ушами. Весной.

– Да, разумеется, прекрасная семья, прекрасная сеньора. – Улыбка не дрогнула. – Я помню ее горе. И ее радость, когда Пепа вернулась.

– Из какого питомника вы ее взяли?

– Простите?

– Рыжую. Из какого питомника. Или с какого двора.

Он поднял обе руки; перстни блеснули.

– Сеньор, вы меня обижаете. Я не торгую собаками. У меня дар. Я совершаю обряд, и утраченное возвращается. Я не могу вам объяснить, как это происходит, этого никто не может объяснить. Если бы могли, зачем бы я был нужен?

Я прошел мимо него и, не позволив остановить себя телекинезом, открыл дверь в глубине.

– Сеньор! – прикрикнул он.

Комната была без окна. Вдоль стен в два ряда стояли клетки, и в них сидели собаки. Белая болонка, два рыжих коротконогих песика, дог, серая дворняга с обрубленным хвостом, щенки в одной клетке кучей. Пахло так, что я задержал дыхание. Собаки не залаяли, только подняли головы и отвернулись.

У стены был конторский стол. Я выдвинул верхний ящик. Медальоны насыпаны были в него горстью, штук тридцать.

– А теперь ты расскажешь все, без утайки, иначе тебе будет очень и очень нехорошо, – повернулся я к нему, на моей лице отражалась совершенно не наигранная злоба.

– Это запас, – сказал Сото. Голос у него не изменился, только стал быстрее. – Собачки ждут хозяев. Я ведь не знаю, кто придет и с каким горем. У меня должно быть из чего выбирать.

– А это? – Я взял один медальон и повернулся к нему.

– Амулеты. Для успокоения. Горюющий человек не может поверить своему счастью, он спорит сам с собой, он мучается. Амулет снимает это. Он помогает принять чудо. Я это не скрываю, спросите любого моего клиента: все довольны, все спокойны, все…

– Вы знаете, что он еще делает?

– Еще?

– Тянет силы из человека. Еще месяц-два, и донья Инес бы не встала.

Сото открыл рот и закрыл. Улыбка ушла с лица не сразу, а по частям.

– Этого не может быть, – сказал он. – Я их на себе носил. Ничего. Я на жене проверял. Вообще ничего.

– У вас и у вашей жены силы ровно столько, сколько у всех. У доньи Инес больше. На таких ваша вещь садится, как пиявка.

Он уставился на медальон у меня в руке и не мигал.

– Где вы их берете?

– Я…

– Где вы их берете, Сото.

– У Ольмедо. Мастерская за Рыбным рынком, во дворе, там еще бочар. Я не знал, сеньор, клянусь вам, я не знал, я думал, они только…

– Я вам верю. – Я положил медальон в карман. – Потому обвинения в покушении на убийство вы избежите. Но теперь мы с вами идем к альгвасилам. Всего остального, чем вы тут промышляете, хватит лет на двадцать тюрьмы, и я позабочусь, чтобы такой пройдоха как вы, наживающийся на чужом горе, получил сполна. Идем.

Стул полетел в меня вместо ответа. Я успел подставить блок телекинезом. Сото был уже в дверях приемной, потом на лестнице, и я слышал, как он сыплется вниз по ступеням, перепрыгивая через две.

Внизу он закричал, потому что наткнулся на моего питомца.

– Хоня! – крикнул я, выглянув из двери. – К площади его гони!

Я спустился на улицу и пошел следом быстрым шагом.

Сото бежал по середине переулка, расталкивая людей. Хоня парил за ним по воздуху, в метре над мостовой, не особо торопясь. Когда Сото свернул к первому проходному двору, Хоня обогнал его по дуге, сел и показал зубы.

Сото развернулся и побежал дальше по переулку. У второго поворота Хоня снял когтями лоскут с его штанины, не тронув ноги. У третьего ткнул лбом в спину, и Сото проехал на коленях с полметра по камню, ободрав их до крови, вскочил и побежал прямо: в стороны его не пускали. А переулок выходил на площадь, к участку.

Люди за столами вставали. Кто-то засмеялся, кто-то свистнул, кто-то испуганно вскрикнул. Торговка с корзиной апельсинов убрала корзину с дороги и перекричала переулок:

– Чей зверь?

– Мой, – сказал я громко, не сбавляя шага. – А этот человек, что бежит впереди него, зовется Анибаль Сото! Он продает горюющим людям чужих собак и говорит, что это их мертвые вернулись!

Следующая улица была шире, со столами по обеим сторонам, и там Сото попытался нырнуть под стол. Хоня не дал: взял его зубами за жилет на спине и выволок обратно на мостовую.

– Если кому-нибудь из вас этот человек возвращал любимца! – продолжал я вещать, – идите за нами. Альгвасилы вас выслушают сегодня же.

За мной пошли двое. Потом еще женщина с девочкой.

Участок альгвасилов, иберийской стражи, занимал угол площади: желтый дом с решетками на окнах первого этажа и двумя людьми в темно-зеленом у двери.

Сото вбежал по ступеням, оттолкнул одного из двоих и ввалился внутрь с криком, что его убивают. Хоня сел на верхней ступени, в двух метрах от двери, и повернулся к площади.

Я поднялся следом. Старший альгвасил, усатый, в расстегнутом мундире, склонился над Сото. Тот сидел на полу и показывал на дверь.

– Это ваш зверь, сеньор?

– Мой. Воронов, эксперт русского посольства. – Я показал ему посольскую карточку. – Этот человек держит в комнатах над лавкой шорника у Южных ворот с десяток собак в клетках в отвратительных условиях, а также ящик артефактов с ментальным эффектом. Он продает собак под видом воскресших. Главный свидетель: дом графа де Веласко. Еще свидетели за дверью, думаю, они тоже будут не против сказать про него пару ласковых.

Альгвасил перевел глаза на Сото.

– Все так, – сказал Сото с пола. – Все так, я все расскажу, запишите, я подпишу, только уберите его от двери!

Альгвасил записывал долго и медленно. Когда он закончил, я вышел на крыльцо. Хоня встал, потянулся и пошел рядом со мной вниз по ступеням и дальше через площадь, к дому.

За подобное обращение с животными я бы ему и похуже что-нибудь сделал, чем просто несколько царапин и укусов, хотя когти и клыки Хони, конечно, были вполне себе смертельным оружием, но это все-таки была не моя страна и стоило это учитывать.

Но, в любом случае, по крайней мере я убедился, что донья Инес была последней, кто вот так пострадал от Сото. А значит дело на этом можно было считать законченным.

* * *

Дилижанс с северной дороги приходил к западным воротам около двух, и в этот час на станции бывали только те, кто кого-то ждал. Я пришел прямо из посольства, в рабочем сюртуке, с руками, которые еще пахли кислотой: на верстаке у меня осталась разобранная вещь из Барсино. Главного в ней я пока не понимал, но она могла подождать до вечера.

Варя тоже уже была тут. Она ходила вдоль навеса от столба к столбу, в светлом платье, со шляпкой в руке. Увидев меня, она не остановилась, только махнула шляпкой.

– Ты рано, – сказал я.

– Я не могла дома сидеть. Петя, они опаздывают?

– На четверть часа. Для дилижанса это даже почти вовремя.

Она засмеялась и пошла к столбу снова.

Он показался из-за угла в половине третьего, пыльный почти до окон, с чемоданами на крыше под сеткой. Кучер осадил лошадей, подножка откинулась.

Первым вышел Николай. Он спустился, повернулся к дверце и подал руку. Лара сошла, опираясь на эту руку всем весом, но Николай не выпустил ее локоть и тогда, когда она уже твердо стояла на мостовой. Варя уже бежала к ним.

Варя обняла брата, потом отпустила его и обняла Лару, потом снова брата, уже обоих вместе, и говорила при этом что-то, в чем я разобрал только «наконец». Лара плакала и смеялась разом. Николай улыбался между ними во весь рот.

Потом Лара отодвинула Варю на длину рук, оглядела и повернулась ко мне.

– Петя! Ну иди сюда, что ты встал, как чужой!

Она обняла меня коротко и сильно, отстранилась и осмотрела с головы до ног.

– Загорелый. Пахнешь не то аптекой, не то кузницей. И похудел килограммов на пять. Тебя тут вообще кормят?

– Кормят. Варя кормит. Просто тут жарко почти круглый год, все выпарилось.

– Ну, если так, то я спокойна.

– Здравствуй, Петр, – сказал Николай и протянул руку поверх Лариного плеча. – Доехали все-таки. Четверо суток от границы. Я думал, будет хуже.

– Здравствуй, Коля. Как дорога?

– Пыльная. Лара на второй день перестала есть, и я чуть не развернул дилижанс обратно.

Варя тут же повернулась к Ларе.

– Кстати да. Ты бледная. Тебя укачало?

– Меня укачало, – согласилась Лара легко, слишком легко, и переглянулась с Николаем. Он чуть качнул головой, не вперед и не назад, а куда-то вбок.

– Коля, – сказала Варя. – Что?

– У нас новость, – сказал Николай. – Мы собирались сказать ее дома, за столом, как люди. Но, похоже, до дома это не дотерпит.

– Какая новость?

Лара взяла Варю за обе руки. Я широко улыбнулся.

– Варюша. Я жду ребенка.

Варя не ответила. Она перевела глаза с Лары на брата и снова на Лару, и рот у нее приоткрылся.

– Ты… Что? Правда? Лара, ты не шутишь?

– Четвертый месяц, – сказал Николай.

Дальше я несколько секунд не слышал ничего. Варя повисла на Ларе, Лара на Варе, обе плакали, Варя что-то выговаривала ей в волосы, а Лара отвечала «да, да, да». Николай держал Лару за локоть, одной рукой, даже сейчас. Кучер на козлах снял шляпу и вытер лоб.

Потом Варя оторвалась от Лары и накинулась на брата.

– Отец знает?

– Знает.

– Давно?

– Мы ему сказали в тот же день, когда узнали.

– А мне? – Варя ударила его кулаком в грудь, несильно, просто от обиды. – Мне вы написали четыре письма за это время, и ни в одном ни слова! Коля!

– Я взял с отца слово молчать, – сказал Николай. – Мы хотели сказать тебе в глаза. Мы хотели увидеть, какое у тебя будет лицо. Вот такое. – Он кивнул на нее. – Оно того стоило.

– Я вас обоих… – Варя не договорила и снова обняла обоих разом.

Я остался в двух шагах. Для меня это, конечно, тоже была радостная новость. Но, в отличие от них, я не мог избавиться от налета тяжелых мыслей.

Катя сказала мне про Марину в нашей первой комнате на Петроградской, вечером, когда я чинил кому-то будильник прямо на обеденном столе. Она подошла сзади, положила руки мне на плечи и просто сказала, без всяких «У меня для тебя новость» или «Петя, знаешь…»

Я помню, что отвертка выпала у меня из пальцев и укатилась под плиту, и я чисто на автомате сразу полез за ней, а она смеялась, и я смеялся сквозь слезы счастья. Это было пятьдесят с лишним лет назад. В совершенно другой жизни.

– Поздравляю, – сказал я Николаю и Ларе, когда Варя дала им дышать. – Обоих. Я очень рад.

– Спасибо, Петя, – сказала Лара и вытерла глаза запястьем. – Ты один тут не плачешь.

– Я старый. У меня это просто дольше доходит.

Лара хихикнула и отмахнулась, приняв за шутку.

Варя подошла ко мне и взяла за руку. Пальцы у нее были мокрые. Я поднес их к губам, тихо, не для всех.

– Ты как? – конечно, она знала, что у меня уже был когда-то ребенок, и, похоже, поняла, почему я просто стою.

– В порядке. Просто не могу не думать о ней. Я сейчас всего на пару лет старше ее сына. Как перевернулся мир… – тихо ответил я, чтобы больше никто не услышал.

– Ты знал? – спросила она резко, явно пытаясь меня отвлечь.

– Догадывался, конечно. Азалия скорее всего тоже, что даже удивительно. Ты сама нам не дала тебе рассказать.

– И правильно. Это они должны были сказать.

Она поцеловала мою руку в ответ.

– Я знаю, ты был лучшим отцом в мире. И… и еще обязательно будешь.

– Может быть даже не один раз? – хмыкнул я, после чего притянул ее к себе и поцеловал.

Кучер спустил с крыши чемоданы.

– Чемоданы, – сказал я, подмигивая Варе. – Николай, давай.

– Да, сейчас.

– Отпусти Лару хоть на минуту, она не упадет.

– Не упаду, – сказала Лара. – Коля, отпусти, человек дело говорит.

Мы отставили все чемоданы на каменную площадку, после чего дождались уже городского экипажа и начали грузиться обратно в него.

Вечером Варя кормила их тем, чему научилась за год, и выставила на стол, по-моему, половину наших запасов: холодный суп в глиняных мисках, рис с курицей на широкой сковороде, оливки трех сортов, хлеб, сыр, вино в кувшине, морс для Лары. Балконная дверь была открыта, с площади тянуло жареным перцем и доносились звуки гитары.

Лара продержалась за столом минуты три, не больше. Потом встала и пошла на кухню.

– Сядь, – сказала Варя, не оборачиваясь.

– Я только посмотрю, что у тебя там горит.

– У меня ничего не горит. Сядь, Лара.

Лара постояла в дверях кухни, посмотрела на Николая. Николай улыбнулся ей и подвинул ее стул. Она села, но так, чтобы видеть кухню.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Варя, подкладывая ей рис. – Правду. Не «нормально».

– Правду? – Лара взяла вилку. – Ну, утром плохо, к обеду хорошо, к вечеру очень хочется спать и оливок. Вот этих, зеленых. Кофе я теперь не могу даже видеть, Коля пьет его на лестнице, как мальчишка курит втихаря. И у меня все платья стали тесные, мы думали прикупить чего-нибудь здесь.

Николай вышел на балкон со стаканом, и я вышел за ним. Внизу площадь была полна, гитара играла у фонтана, над крышами еще держалось светлое небо.

– Петр. – Он не смотрел на меня, смотрел вниз. – Я хочу тебя попросить. Можешь отказать.

– Проси.

– Сделай для него вещь. Для ребенка. Первую. Я не знаю, что это должно быть. Колыбель. Оберег. Что-нибудь. – Он повернул стакан в руке. – Я заплачу, что скажешь, но я прошу не как заказчик.

– Я понял, и денег я, конечно, не возьму, и ты идиот, если даже упомянул подобное. Что вы хотите от этой вещи?

Он подумал.

– Чтобы ему было спокойно. И тепло. Больше ничего. Я не хочу, чтобы она что-то умела. Я хочу, чтобы она просто была и он знал, что она есть.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда это будет колыбель. Здесь есть ореховые доски, каких у нас не найти, я присмотрел одну партию еще зимой, но так ни для чего почти не использовал. Отвезу в Грозов и там все сделаю.

– Петр…

– Коль, не думай. Это меньшее, что я могу сделать для племянника.

– Вы еще не женаты, так что технически…

– Сам ее убеждай, – пожал я плечами. – Она хочет сначала закончить обучение.

– И тебе нормально?

– Это ведь она. Мы вместе и мы любим друг друга. А остальное – так, мелочи.

Он посмотрел на меня сбоку, усмехнулся и выпил.

– Мы останемся, если ты не против, – сказал он. – До конца твоей службы. Лара так решила, я согласен. Поедем домой вместе.

– Конечно я не против. Ты какой-то стал слишком вежливый.

– Приходится, – он хохотнул. – Меня теперь за любую грубость осуждают так, будто я человека убил. Ребенок, мол, все слышит.

– Насколько я знаю, в целом это чушь. Но с беременной спорить, действительно, дело гиблое.

– У тебя как будто уже есть опыт, – он удивленно поднял бровь, видимо в моей интонации было что-то такое.

Я лишь усмехнулся.

Глава 9

Наутро мы с Николаем пошли к Марку. Лару Варя увела на рынок, Николай отпустил ее с видимым усилием, взяв с Вари слово не давать ей ничего нести.

Особое отделение альгвасилов находилось в старом квартале, в доме с глухой стеной на улицу и воротами под аркой. Караульный у ворот знал меня в лицо: я не раз проходил здесь зимой, когда расследовал одно дело по просьбе дворца. Он глянул на Николая, на меня, отступил и пропустил обоих, не спросив ни бумаги, ни имени.

– Почему нас пустили так просто? – спросил Николай тихо, когда мы прошли под аркой.

– Твой зять стал очень важным человеком, – хмыкнул я. – Привыкай.

Внутренний двор был квадратный, засыпанный желтым песком, с галереей по второму этажу на деревянных столбах. Вдоль стен выстроились люди в рубахах без мундиров, человек тридцать, и еще десяток на галерее.

В середине галереи, в кресле, сидел седой человек в темном сюртуке, с палкой между колен. Это был дон Эстебан Арройо, глава отделения. Он увидел меня, когда мы вышли из-под арки, и чуть наклонил голову в приветствии. Я ответил тем же.

На песке было шестеро. Инструктор, широкий, с бритой головой, держался в стороне. Четверо других разминали плечи. И Марк, в такой же простой рубахе, с платком на глазу, стоял напротив них один.

– Он один против четверых? – спросил Николай.

– Один, вроде как. Я тоже только что пришел, как и ты.

– Они явно крупнее.

Они действительно были крупнее, все четверо. Все четверо были особыми следователями, элитой из элит, кого на задания отправлял конкретно королевский двор.

Инструктор хлопнул в ладоши.

Первые двое пошли сразу, с двух сторон. Марк не стал ждать, когда они дойдут. Он шагнул навстречу первому раньше, чем тот поставил ногу, ушел с линии его руки, и альгвасил проскочил мимо. Марк, оказавшийся у него за спиной, добавил ему ладонью между лопаток, из-за чего он пробежал три шага и едва не упал в песок лицом.

Второй, длиннорукий, успел достать Марка по плечу. Марк принял удар на предплечье, шагнул внутрь, под руку, взял его за запястье и за локоть и выполнил бросок, даже на вид очень больно впечатавший его в землю.

Третий зашел сзади. Марк стоял к нему спиной, да к тому же был лишь с одним глазом, но каким-то образом понял, развернулся на пятке за долю секунды до того, как рука третьего достала его, ушел с траектории, нырнул, подхватил третьего под колени и опрокинул на спину. Третий ударился о песок всей спиной и остался лежать, глядя в небо.

На все это ушло, по-моему, секунд десять.

Четвертый не торопился. Он ждал, и Марк ждал тоже. Когда первый к нему присоединился, они вдвоем налетели на Марка, очень слажено и невероятно быстро осыпая его градом ударов.

Я, признаться, не успевал за тем, что они делали. Мог бы попробовать через телекинез, если бы встал рядом, но мои глаза были недостаточно натренированы, чтобы улавливать все изменения ситуации.

Удар, уход, удар, захват, срыв захвата, удар, блок, обманка… Марк, однако, не выглядел вообще напряженным, хотя сражался сразу с парой, и, кажется, не особо стремился это заканчивать. Почему, стало понятно спустя еще секунд десять, когда оклемались те, кого он уложил на землю.

Марка окружили с четырех сторон и двор замер. У человека было всего две руки, и, по моим ощущениям, если он не был аномально силен как Сема, справиться сразу с четырьмя равномерно окружившими его противниками было совершенно невозможно.

Но Марк сумел убедить меня в обратном. Когда по некоему невидимому сигналу все четверо вдруг резко бросились на него, он присел, пропуская половину ударов над собой, а потом…

Честно говоря, я так и не понял, что и как произошло. Это было похоже на то, словно у Марка выросли лишние руки. Когда все закончилось, все четверо лежали на земле, тяжело кряхтя. Скорость и точность, с которыми он наносил удары, вышла за все мои представления о возможностях человеческого тела.

Сема был силен как бык благодаря генам и воздействию энергии Истока жизни. Марк, конечно, был куда сильнее меня, но его физические возможности оставались в рамках разумного. Его сила происходила из совершенно иного источника.

Доведенного до совершенства навыка. Если добавить к этому магию четвертого ранга, большинство заклинаний в которой у Марка были рассчитаны на ускорение и усиление себя, а также Грань Стали, являющуюся абсолютным оружием против любой магии и любого артефакта кроме других Граней, Марк становился ночным кошмаром любого обычного мага.

Справиться с ним, пожалуй, можно было бы лишь использовав нечто настолько масштабное, что он не смог бы рассечь линии маны в заклинании Гранью Стали достаточно быстро. Но подобными силами обладали лишь маги седьмого ранга или выше. А это было лишь около сотни человек на всю планету, может быть сто пятьдесят.

Двор захлопал, с криками, со свистом, с галереи и от стен. Марк не наносил реально калечащих ударов, так что все четверо относительно быстро оклемались, поднялись и по очереди пожали ему руки.

– Поразительно… – протянул Николай. – И это тот самый Жаров, что у вас в Лавке сидел на кухне, курил и обсуждал подозреваемых? Никогда бы не подумал.

– Ну, если что, и когда он курил у меня на кухне, он оставался бывшим военным и детективом МОЛОТа, – хмыкнул я. – Но, пожалуй, ты прав. Это и правда поразительно.

Марк вытер лицо рукавом и только тогда повернул голову к арке. Увидел нас. Постоял, кажется, секунду и пошел через двор, по песку, напрямик.

– Николай, – сказал он и протянул руку. – Ты здесь откуда? Когда?

– Вчера. С Ларой, дилижансом. – Николай пожал руку. – Марк, я все видел. Не думал, что такое бывает.

– Бывает. – Марк вынул руку. – Этот год для меня был, скажем так, крайне продуктивным.

Николай посмотрел на него, потом на двор.

– Я тебе должен еще с прошлого июля, – сказал Николай. – За Лару. Я этого не забыл.

– Брось, – отмахнулся Марк. – Это не тот долг, который стоит упоминать.

– Я с тобой не согласен, но не будут спорить, – чуть невесело хмыкнул Николай. – В любом случае, если будет что-то нужно – обращайся. Что угодно.

– Спасибо.

– Марк, – сказал я. – Сегодня вечером. У нас, в квартире. Приходите с Азалией, отметим приезд ребят.

– Придем. – Он взглянул на Николая. – А что там была за новость?

– Обещаешь Азалии не говорить?

– Ой, не, не нужна мне такая радость, – замахал руками Марк, хохотнув. – Она ведь точно будет допытываться, когда узнает, что мы виделись. Лучше скажете сами.

– Договорились.

– Договорились. Петр, можно тебя на пару слов?

Он кивнул мне подбородком в сторону, к стене, где была бочка с водой для тренирующихся. Я отошел с ним. Николай остался под аркой, лицом к двору, где инструктор уже выводил следующих.

Марк зачерпнул воды ковшом, выпил, вылил остаток себе на затылок.

– Сегодня с утра, – сказал он негромко, – дону Эстебану принесли известие. Он должен был отправить его тебе завтра, но, раз ты тут, передам уже я. То самое, которого ты ждал.

– Говори.

– Тот человек пересек границу три дня назад.

Я довольно улыбнулся. Поквитаться с Сото за чужие беды было очень приятно. Но куда больше я ждал возможности вернуть должок за боль свою и своих близких.

Савельев очень сильно пожалеет, что не сдался страже в России.

* * *

Со двора мы ушли, когда инструктор выпустил на песок следующую четверку. Николай молчал до самых ворот и только под аркой не выдержал.

– И о чем это вы шептались у бочки? – спросил он. – Мне в следующий раз отойти еще дальше или сразу заткнуть уши? – И сам же рассмеялся: – Шучу. Не мое дело, я понимаю.

– Служба, – сказал я. – Ждал одну справку, а она пришла раньше срока.

Он кивнул и больше не спрашивал.

– До вечера, – сказал Николай на углу. – Лару приведу пораньше, она с утра рвется к Варе на кухню.

Он свернул к рынку. Я пошел домой.

Справку эту я ждал уже год.

Я следил за Савельевым с того дня, как он исчез из Екатеринграда. Из Грозова много не разглядишь, зато в Магерите дело пошло живее: через посольство шли чужие газеты, сводки и люди, которым было что рассказать. Что-то я узнавал напрямую, что-то приходилось складывать из обрывков.

В последний раз мы с ним виделись прошлым летом, на пустом складе на Обводной. Он пришел туда на костылях и привел Лару с пороховым замком на шее. На прощание Савельев пообещал мне новую встречу. Я пообещал ему то же самое.

Потом его американскую союзницу взяли под Екатеринградом, и своей очереди Савельев дожидаться не захотел. Он ушел за границу и с тех пор колесил по чужим странам.

Ремесло он себе нашел быстро. За плату сводил людей, которым нельзя было встречаться открыто, возил то, что не доверишь почте, и давал советы тем, кто сам до такого не додумался бы. Заказчиков Савельев не перебирал: банда, старая воровская семья или просто человек с деньгами.

Почерк у него при этом не менялся. Он приезжал в город, обрастал знакомыми, подбирал исполнителей, и месяца через два-три в этом городе случалось громкое дело.

За год таких дел набралось пять.

В ноябре в германских землях торговый дом разорился на векселях, которые оказались фальшивыми.

В январе французскому депутату предложили выкупить его собственные письма.

В марте в Римской империи на больших скачках упал фаворит. В сбруе у него нашли артефакт, и ставки в тот день сыграли против всех.

В мае в британском порту подменили застрахованный груз, и страховщику пришлось платить.

В июле винный дом снова во Франции очень дорого заплатил за то, чтобы в его погребах перестало киснуть вино.

Доказательств против Савельева не нашли ни в одном из пяти случаев. Но мне они и не требовались: его переезды ложились на эти месяцы слишком уж точно. Мориарти, да и только. Против книжного, правда, был мелковат.

Встреча, обещанная на складе, оставалась делом времени, и я это понимал. Одного Савельев за этот год бросить не мог: своего счета ко мне. Ноги у него срослись криво на всю жизнь, и виноватым в этом он назначил меня, раз и навсегда.

И раз он переехал иберийскую границу, значит, решил, что время пришло. Наобум он сюда не сунулся бы: знал, где я служу и кто стоит у меня за спиной. Выходит, на этот раз Савельев был уверен, что сочтется со мной. Чем именно он для этого запасся, я понятия не имел.

Зато у меня, признаться, был целый год, чтобы подготовиться и тоже обрасти нужными связями. На складе место и час выбирал он, теперь вести собирался я.

Вообще я мог бы просто сдать его службе безопасности посольства, чтобы его под конвоем отправили в Россию, где его давно ждали. Только мне этого было мало. Из-за этого человека Лару неделю держали взаперти, а еще раньше пытались украсть Николая. За такое я хотел спросить с него сам.

Вечером у нас ужинали вшестером. Новость Лары наконец услышала и Азалия, и первым делом напомнила Варе, что догадалась еще в ресторане.

Следующие дни ушли на посольские знакомства. Въехал Савельев по французскому паспорту, под именем Огюста Лемарешаля. Поселился в поместье графа Гонсало де Сальседо: граф нанял месье Лемарешаля следить за безопасностью своих владений.

Паспорт, что любопытно, вроде как действительно оказался настоящим. Огюст Лемарешаль существовал на самом деле и жил во Франции, только дома его с весны никто не видел. А паспорт его с тех пор исправно пересекал границы.

Дня через три я с утра поднялся к послу. Ставни в кабинете еще не открывали, и Андрей Платонович разбирал почту при лампе.

– Петр Алексеевич! – Он отложил письмо. – Садитесь. Что привело вас?

– Я за справкой, Андрей Платонович. Что вы знаете о графе де Сальседо? Гонсало де Сальседо.

– О Сальседо? – Оболенский улыбнулся. – По должности я сперва обязан спросить, зачем моему эксперту понадобился иберийский граф. Считайте, что спросил. Что запишем в ответ?

– У графа в поместье с недавних пор живет француз, месье Лемарешаль. Нанят следить за безопасностью. – Имя я произнес ровным голосом, без нажима. – Мне этот француз не нравится.

– Вам или посольству?

– Мне. Пока только мне.

– Мне заранее жаль этого француза, – сказал Оболенский с усмешкой. – Дальше не спрашиваю.

– Так что граф, Андрей Платонович?

– Думаю, граф вас разочарует. Служит в палате торгов, без сучка и задоринки: ни скандала, ни долгов, ни племянника на теплом месте. За таких в Магерите ручаются не глядя.

– Так уж и не глядя?

– Я бы сам поручился, спроси вы меня вчера. Сегодня уже подумаю.

Безупречный чиновник и Савельев жили под одной крышей. За целый год Савельев ни разу не поехал куда-то просто так, и в Иберии тем более все не могло быть без подковырки.

– Андрей Платонович, а чем граф занят в ближайшие недели?

– В ближайшие недели? – переспросил Оболенский. – Не понимаю, зачем вам его расписание, но тайны тут нет. Осенние торги. У Палаты это главный месяц в году, а у графа и подавно.

– Что за торги?

– Каждую осень казна распродает то, что набрала за год. Конфискованное, выморочное, взятое за долги. Земля, мебель, лошади, картины. И артефакты, Петр Алексеевич, разумеется. Артефактов там будет много.

– Где их проводят?

– В горах, во дворце, где король проводит лето. Отсюда день пути. Двор к тому времени уже возвращается в столицу, и на последнюю неделю сентября дворец отдают палате. После торгов его закрывают до лета.

– И кто туда ездит?

– Все, у кого есть деньги или надежда на них. Свет, купцы, перекупщики, приезжие из-за границы. Иностранцам, правда, продают не все: часть лотов оставляют для подданных короны, и обид из-за этого каждый год больше, чем из-за цен, но тут уж ничего не поделаешь.