Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В платье, новом для меня, светло-сером, до пола, с открытыми плечами, с волосами, собранными так, что это явно заняло не один час. Лицо у нее было того цвета, который бывает у человека, когда он третий час смотрит на часы.

– Ты вышел! Ты вышел вовремя, ты даже не представляешь, как вовремя. Одевайся, мы уже опаздываем.

– Куда?

– Как куда⁈ На свадьбу!

– Варя. Мне надо поспать. Я стоял на ногах трое суток, я держался на одной мане, я…

– Выспишься после свадьбы. Ася тебе сейчас сон снимет, она готова. Если бы ты не вышел, тогда ладно, никто бы слова не сказал. Но ты вышел. Все, теперь ты не отвертишься.

Я хотел отказать. Усталость накатывала волнами, и была такая, что я чувствовал ее не в ногах и не в спине, а за глазами, там, где три дня подряд держал сотни ячеек и слушал голос, который меня направлял.

Ноги еще слушались, но голова не хотела вообще ничего. Однако Варя была права. Я вышел до свадьбы, а не после, и раз вышел, не поехать было нельзя. Посидеть. Увидеть, как они скажут «да». А потом домой, спать.

– Ася! – позвала Варя.

Она уже стояла в двух шагах, но я даже не сразу понял, что это Ася. Платье. Темно-синее, в пол, с рукавами по локоть, строгом, но невероятно стильном и даже сексуальном. Два года она ходила при мне в юбках, которые можно подпалить, не жалко, и в брюках, которые было не жалко порвать, а в платье была всего пару раз, но это определенно было лучшим из всех.

– Стой, – сказала она.

Подошла, положила ладонь мне на лоб, холодную. Сон ушел, но не усталость. Усталость осталась где была. Мир стал резкий и злой, будто после крепкого чая на пустой желудок.

– Пойдем! – толкнула меня в спину Варя. – Мы правда опаздываем.

Она повела меня наверх за руку. Я поцеловал эту руку на ходу. Она не остановилась, но уши у нее покраснели. До ванной я успел увидеть только, что коридор стал длиннее и что в конце его есть окно, которого не было.

Меня запихали в ванну и закрыли за мной дверь, но через минуту открыли снова, положили на табурет костюм, черный, с жилетом, тоже новый, и снова закрыли.

Вода из крана пошла мне на пользу, я пришел в себя, хотя и не до конца. Помылся, вытерся, причесался, побрился, надушился, оделся.

Внизу ждали. Сема у двери, в костюме, темно-сером, с галстуком. Сема не шевелился, будто костюм жал ему вообще везде. Ася рядом с ним в своем синем, Варя в сером.

Теперь я разглядел, что платья у них одного покроя, хотя и разного цвета. Причина тоже всплыла в памяти: они должны были быть подружками невесты. Зои с Ильей не было.

– Ты похож на человека, – сказал я Семе, одобрительно показав большой палец.

Кажется, это было немного нетактично, но усталость скрадывала вежливость.

– Варя завязывала, – с тоской протянул он.

– А Зоя где?

– На фуршете, с Ильей. Она сказала, кто-то от нас там быть обязан, – сказала Варя. Сунула мне в руки пальто и открыла дверь.

Мы вышли, сели в карету, которая стояла у крыльца. Кучер тронул раньше, чем я закрыл дверцу.

М-да. Свадьба!

Глава 3

В карете Сема вынул из-под сиденья сверток и термос.

– Вот. Хлеб, сыр, мясо. Чай. Ешьте.

Три дня во мне не было ни крошки и ни глотка. Заметил я это только сейчас, с первым куском. Бутерброд с сыром был лучшим, что я ел в этой жизни, а чай вторым.

– Что было, пока я был внизу?

– Ничего такого, – сказала Варя. – Разобрались, расставились, открыли торговлю. Клиентов было много, всем интересно, что с домом. Я отвечала, что ремонт.

[Ремонт и расширение. Ты бы видел, как они на меня смотрели, я так гордилась!]

– О, вспомнила! – спохватилась Варя. – Тебе письмо пришло. Из Иберии.

Я перестал жевать.

– От кого?

– Там печать, я не вскрывала.

Из Иберии мне мог писать один человек. Мендоса. Но зачем Мендосе писать мне, я не понимал: трубки я ему сделал, долгов между нами не было. Заказ? Новый артефакт? Я положил это в голову туда, где лежало все, что можно было отложить, и доел бутерброд.

– После свадьбы.

Варя сидела напротив и, пока мы ехали, поворачивала руку с кольцом к окну, к свету. Свет ходил по камню. Она явно в мыслях была уже на нашей будущей свадьбе.

– Ты карету перевернешь, – сказала Ася Семе. – Сядь ровно. Ты зачем ерзаешь?

– Я нервничаю, – сказал Сема.

– Ты? Ты не умеешь.

– Умею.

Ася посмотрела на него внимательно и промолчала.

Усадьба стояла на берегу, в том месте, где озеро формировало аккуратный залив и лес подходил к воде с трех сторон. Дом был белый, с колоннами, с террасой, с лестницей к воде, но мы его почти не разглядели: карета обогнула его по аллее, за домом открылся берег.

Вода была гладкая, почти без ряби, серая под серым небом. В ней лежал перевернутый лес: желтый, рыжий, с темными пятнами елей.

На берегу, шагах в двадцати от воды, стояла арка. Белая, легкая, из гнутого дерева, увитая ветками с листьями, желтыми и красными, какие были в лесу напротив. Перед аркой рядов шесть стульев, половина уже занята.

Над всем этим, выше арки метра на три, воздух чуть дрожал, как над печью. Когда карета встала и я вышел, первым, что меня встретило, была не октябрьская сырость, а тепло. По краям площадки гудели четыре артефактных обогревателя, нагоняя под купол комфортные плюс двадцать.

Пахло водой, палыми листьями и сдобой.

К нам подошел человек в черном, молодой, с бутоньеркой и с книжечкой в руке. Церемониймейстер. Кто мы, объяснять ему не пришлось.

– Господин Воронов. Госпожа Ростовцева. Госпожа… – он заглянул в книжечку, – Ефросинья. Вас ждут у арки. Господа, прошу за мной.

Варя и Ася ушли вперед, к арке, где уже стояли три девушки в таких же платьях, только других оттенков. Нас с Семой посадили с краю, в третьем ряду, рядом с Зоей и Ильей. Илья был в новом пиджаке, как и Сема. К такому я не привык, но выглядел он очень представительно. Зоя в темно-зеленом закрытом до шеи платье тоже выглядела прекрасно.

– Фуршет был, – сказала она. – Вы его пропустили. Все спрашивали, где вы.

– Что отвечали?

– Что заняты. Хорошо, что ты успел выйти вовремя.

[Они ждали до последнего, когда мы закончили, они уже были готовы уехать, но я им сказала, что уже вот-вот.]

В первом ряду сидел граф Ростовцев. Мы виделись за эти годы, но не то, чтобы часто, а за последнее время и вовсе ни разу не пересекались, так что на меня невольно накатили воспоминания о встрече с ним и Варей.

Рядом с ним сидел мальчик лет шести, в костюмчике, с очень прямой спиной. Алеша. Похоже, той истеричной капризности в нем заметно поубавилось. Анны не было, о чем я ни капли не жалел.

С другой стороны прохода, тоже в первом ряду, сидели двое, которых я не знал: мужчина лет шестидесяти, седой, с бородкой и с зажимом для нот на лацкане вместо булавки, и женщина рядом, высокая, в темно-красном, с тем же цепким взглядом, что у Лары. Ее родители, очевидно.

Заиграла музыка. Четверо у дома, две скрипки, виолончель и флейта. Мелодия, которую в этой стране играли на каждой свадьбе: за два с половиной года она долетала до меня раз пять, с улицы, из чужих окон. Рассветный марш. Он начинался тихо, с одной скрипки, потом к ней присоединялись остальные. Красивая мелодия, не такая торжественная, как Мендельсон, но тоже вполне подходящая к моменту.

Из дома вышел Николай. Один, в черном, с лицом растерянным, но при этом очень радостным. Он прошел между рядами к арке, встал, повернулся к дому и перестал дышать.

Когда все гости расселись и шепотки затихли, Лара вышла из дверей на террасу. Я, как и все вокруг, затаив дыхание перевел взгляд на нее.

Платье было простое. Белое, без шлейфа, без кружев, с открытой шеей. На шее лишь тонкая цепочка. Волосы распущены, с одной веточкой, красной, будто с арки. Она шла по лестнице сама, без отца, тут это было не принято, с букетом из тех же листьев, и улыбалась всем сразу, как своим.

Варя у арки поднесла руку к лицу. Ася рядом с Варей смотрела на Лару не отрываясь.

[Ой. Ой, милый. Какая она. Я… нет, я ничего. Я молчу. Ой…]

Лара дошла до арки и встала против Николая. Он протянул руку. Она положила на нее свою.

Распорядитель подошел к арке. Человек из городской управы, в темном сюртуке с нашивкой, немолодой, с голосом, который он отлично поставил за тридцать лет таких дней.

– Николай Дмитриевич Ростовцев. Лариса Аркадьевна Берзина. Вы пришли сюда, чтобы перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто вас любит, назвать друг друга мужем и женой. Николай Дмитриевич. Берете ли вы Ларису Аркадьевну в жены, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

– Беру, – сказал Николай. Голос у него сел на первом слоге и выправился на втором.

– Лариса Аркадьевна. Берете ли вы Николая Дмитриевича в мужья, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

– Беру, – ответила Лара. – Конечно, беру.

Рядом со мной засмеялись, тихо, а граф в первом ряду опустил голову и чуть громче, чем было положено, высморкался в платок.

– Кольца.

Алеша встал со своего места с подушечкой, которую ему передали, дошел до арки, и не опускал ее, пока они надевали друг другу кольца. Лара наклонилась и сказала ему что-то на ухо, он покраснел и побежал обратно к отцу.

– Перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто здесь, я называю вас мужем и женой. Николай Дмитриевич, вы можете поцеловать жену.

Он поцеловал. Долго, и люди, все сорок, встали. Хлопали, кричали «Ура!» и «Браво!», кто-то свистнул; судя по тому, как обернулась Зоя, свистнул Илья.

Варя плакала, не прячась, а Ася, которая не плакала никогда, стояла, вся трясясь, явно сдерживая всхлипы. Сема рядом со мной хлопал так, что у меня закладывало ухо.

[Я тоже. Я тоже плачу, я не знаю, чем, но плачу! Ох, как это чудесно, милый!]

Граф Ростовцев не хлопал: одна рука у него лежала на плече Алеши, другая на спинке стула.

Музыканты у дома заиграли снова, уже быстро. Лара с Николаем пошли между рядами к дому, а на них сыпались листья, желтые и красные, которые гости брали из корзин у стульев.

Столы накрыли в большом зале усадьбы, с окнами на озеро. За окнами уже темнело. Головной стол располагался у дальней стены, там сидели молодые, граф с Алешей, родители Лары. Остальные столы по залу, на шесть и восемь человек, наш, на шестерых, был в очень удачном месте у окна.

До того, как сесть, я подошел к головному. Николай встал мне навстречу.

– Петр.

– Поздравляю. Вас обоих, – улыбнулся я.

Лара меня обняла: сильно, коротко.

– Пришел. Варя сказала, ты можешь не прийти, – её щеки были красные и она тоже широко улыбалась.

– Вышел за час до кареты.

– Ты зеленый, Петя. Сядь. Поешь и сядь. И не вздумай сбежать до танцев.

Сбежать я собирался раньше. Она это поняла. Вернувшись к своему столу, я, не садясь, взял со стула пальто.

– Я их поздравил. Теперь домой. Я…

Сема взял меня за локоть и наклонился к уху.

– Петр Алексеевич. Не уезжайте. Пожалуйста, – взмолился он.

– Сема, я…

– Я знаю. Я вас не прошу сидеть до конца. Я вас прошу побыть. Рядом. Мне нужно, чтобы вы тут были.

Он не сказал зачем, и я не спросил. И так все уже было понятно. Я положил пальто обратно.

– Конечно.

– Спасибо, – выдохнул он.

Мы сели. На столе было то, что ставят на хорошей свадьбе, когда за ней следит человек с глазом: четыре блюда, не десять, но каждое такое, что хотелось спросить, кто готовил. Сема сказал, не понижая голоса:

– Рыба действительно правильная. А вот соус я бы делал на сливках, но и так можно.

– Сема, – сказала Ася. – Ты на свадьбе, а не на кухне.

Я брал вилкой то, что лежало на тарелке, ел, отвечал, когда меня спрашивали, но не всегда на то, о чем спрашивали.

– Петр, – хихикнула Зоя. – Вы сейчас заснете лицом в тарелку.

– Я не засну. Ася сняла.

– Я сняла сон. Но ты сейчас и правда похож на сову.

Я хмыкнул и салютовал Асе. Знала бы она, что это была моя жертва ради ее счастья.

Пошли тосты. Церемониймейстер вызывал, передавал усилитель, латунный рожок на рукояти, и голос говоривших летел по залу, не теряясь.

Граф Ростовцев свою речь произнес стоя, без бумажки:

– Мой сын вырос раньше, чем я успел это заметить. Это моя вина, не его. Женщину, которая сидит рядом с ним, я знаю мало, к сожалению. Но я видел, как он на нее смотрит, и мне этого достаточно: так когда-то смотрел я сам, и счастлив, что ему довелось испытать то же. За вас!

Имени покойной жены он не назвал. Об Анне не сказал ничего. Сел. Алеша рядом с ним хлопал громче всех.

Варя под столом сжала мой рукав, пока он говорил, и отпустила, когда он сел.

Церемониймейстер вызвал родителей невесты, Аркадия Яновича и Эмму Карловну. Те говорили вдвоем, перебивая друг друга. Аркадий начал с того, что дочь никогда его не слушала, и жена перебила: «Потому что ты всегда говорил не то».

Зал засмеялся, а дальше они так и продолжали, через слово, пока Эмма Карловна не сказала, глядя на Николая: «Вы будете первым человеком, которого она послушает. Не упустите этого», и села.

Илья рядом со мной сказал тихо, ни к кому:

– Я никогда не был на свадьбах. Я думал, это как в книгах, а это… – Он не нашел слова и чуть поспешно сделал глоток вина.

После родителей говорили товарищи Николая, подруги Лары, кто-то из дальней родни. Я слушал, но не особо внимательно. Сема сидел рядом и в кои-то веки не ел.

– Сема, – пихнула его Ася. – Ну ты чего?

– Я нервничаю.

– Ты это уже говорил. Ты заболел?

– Нет.

Церемониймейстер поднялся с усилителем:

– Господа! Если желающих сказать молодым слово больше нет, предлагаю перейти к той части вечера, которую все ждут. Музыканты готовы. Танцы!

– Я тоже скажу! – Сема резко встал, аж стул под ним отъехал.

Скрежет разнесся по всему залу. Церемониймейстер обернулся, посмотрел на Сему, пожал плечами и передал ему усилитель через два стола.

Сема взял рожок, посмотрел на него и поднес слишком близко к губам, так что первое слово ушло в зал с хрипом.

– Николай. Лара. Я вас поздравляю. Я очень за вас рад, честно, и я… в общем, поздравляю. – Он опустил рожок, поднял снова. – Только есть кое-что, что я должен сказать не вам. Вы не обижайтесь, пожалуйста.

Он повернулся к Асе.

Она сидела на стуле вполоборота, до сих пор, похоже, не осознавая, что будет дальше.

– Ась. Я тебя знаю с пятнадцати лет. Ты жила над нашим трактиром, и я еще тогда в тебя влюбился. Потом ты уехала. Я ждал, пока мне стукнет восемнадцать, и поехал за тобой. И вот, мы уже так давно вместе… хотя ты поначалу очень старалась меня спровадить.

В зале кто-то засмеялся, потом его, кажется, пнули, судя по кряхтенью, и он затих.

– Я должен был сказать давно. Еще год назад должен был. Я тянул, потому что думал, что сначала надо своего чего-нибудь нажить, дом, или дело, или хоть угол. Я дурак был. Прости. Теперь я знаю, что ждать нечего. Ты уже есть рядом, и, продолжая молчать, я лишь рискую тебя потерять.

Он положил рожок на стол. Из кармана пиджака, из внутреннего, достал коробочку, маленькую, деревянную, и, когда открывал, у него не слушались пальцы. Потом встал на одно колено. Глаза его оказались вровень с ее глазами.

В коробочке было кольцо. Не такое, какое обычно дарят на помолвку. Тонкий ободок, на нем ветка, вырезанная в металле: листья, зеленые, из камня, а между ними цветок, яблоневый, из розового камня с жемчужным отливом. Их яблоня. Та, что в саду, за скамейкой.

– Ась. Выйдешь за меня?

Ася смотрела на кольцо. Потом на него.

– Ну, – сказала она. – Ну да. Да! Ты что, думал, я скажу что-то другое? Ты почему… – она сглотнула. – Ты почему тянул, дурак такой… Вставай!

Он встал. Она встала. Он надел кольцо. Потом она его поцеловала. Зал, который до этого молчал, грянул.

Хлопали громче, чем молодым. Лара била в ладоши над головой, как болельщица на матче. Николай смеялся в голос. Варя плакала уже в который раз за день. Зоя вытирала глаза салфеткой, не поднимая головы. Илья хлопал стоя.

Я тоже аплодировал. Не считая Лавки, эти двое были первыми, кто стал мне близок в этом мире. Я до сих пор помнил, как мы с Асей возвращались в Лавку, на пороге которой сидел высокий и тогда еще по-мальчишески чуть не складный парень под два метра ростом. И вот, они обручены. Прекрасная история.

Сема поднял Асю. Взял под мышки, как берут ребенка, поднял над головой и покружил, раз, другой. Она смеялась в голос, запрокинув голову, держась за его запястья. Потом он поставил ее на пол, а она притянула его за воротник рубашки к себе и выдохнула, глядя прямо в глаза, уже не сдерживая собственных слез:

– Я тебя люблю…

Когда они сели, я наклонился к Семе и тихо сказал:

– Поздравляю.

– Вы же говорили, что она скажет да.

Музыканты заиграли. Зал пошел танцевать. Первой на середину вышла Лара. Но я, признаться, уже плохо соображал, в чем дело.

[Домой. Домой, милый, ты уже никакой. Пусть танцуют без тебя, ничего страшного уже не будет. Варя, скажи ему.]

– Поехали, – позвала Варя.

– Не волнуйся, я доберусь, – поднял я руки, останавливая ее. – Я уже большой мальчик. А ты отдыхай, развлекайся, все-таки не каждый день такое бывает…

* * *

Письмо лежало передо мной на столе в кабинете, распечатанное, в четыре листа плотной бумаги с водяным знаком. Я взялся за него почти первым делом после того как отоспался после восстановления якоря.

Мендоса писал по-русски, тем же чистым языком, каким говорил. Начал он с трубок, упомянув, что одну из них у него забрал, не спрося король Иберии. Но дальше он писал уже о деле.

Он имел представление о том, что я умею, и у него были сведения из российского императорского дворца, что моя работа этим летом была очень высоко отмечена. А потому он взял на себя смелость предложить то, что давно обсуждалось между Магеритом (столицей Иберии) и Екатеринградом.

Обмен мастерами.

В российском посольстве в Магерите открывалась должность посольского эксперта-артефактора, и на эту должность Мендоса рекомендовал меня. Обязанности: сверка, приемка и оценка артефактных дел между двумя дворами, работа с иберийскими мастерами, обмен приемами, решение сложных ситуаций, разбор конфликтов. Сроком на год, так как инициатива была экспериментальная.

Приглашение от посла, маркиза Оболенского, должно было прийти отдельным письмом, а это письмо, писал Мендоса, не официальное, а скорее дружеское, чтобы я успел подумать.

Также посол, писал он, уполномочен, в случае если моя работа будет признана успешной, представить меня к титулу барона, минуя ступень баронета, согласие на это государыня дала заранее.

И еще в посольстве, писал он, я буду видеть много людей. Русских, которые при посольстве и которые проезжают, иберийских и прочи. Приемы, обеды, дела. Он не знал почему, но ему прозрачно намекнули из того же императорского дворца Российской Империи, что мне эти связи могли бы быть очень полезны.

Я положил письмо.

«Для меня это может быть полезно».

Я знал, что имелось в виду. Выборы главы Грани, которых я ждал через полтора-два года. Того, что я сейчас имел, было мало, чтобы заслужить одобрение членов Грани Изумруда и, судя по письму, так считал не один я. А императрице явно не помешал бы глава Изумрудной Грани, который помнит, кому обязан.

Обмен приемами с иберийскими мастерами стоил многого сам по себе, к тому же полезные связи и титул барона. Казалось, что отказываться попросту глупо, но было одно «НО».

Дом, который останется без меня минимум на год.

– Лад.

[Я читала вместе с тобой. Я знаю, о чем ты хочешь сказать.]

– Говори.

[Милый. У нас с тобой впереди годы. Годы и годы. Что такое год? Я сто лет стояла пустая, и ничего. А теперь я не пустая, и у меня все в порядке. Все, слышишь? Якорь стоит и будет стоять. Я прошла расширение, я сильнее, чем была. Воры? Пусть попробуют. Навский с Устюговым? Пусть только сунутся, теперь я их даже без тебя вдавлю в пол.]

– Я не боюсь. Я не хочу тебя бросать.

[Ты не бросаешь, ты едешь по делам. А теперь слушай, что я тебе скажу. Эти выборы, про которые ты думаешь каждый день с весны, они будут, и к ним надо подготовиться. А тут барон! Ты понимаешь, что государыня тебе предлагает? Через ступень не жалуют. А тут она дает свое августейшее одобрение. Она тебе дорогу открывает, ровную, широкую, и говорит: иди. Барон – это уже дворянин настоящий, с землей, с правом. На выборах это полдела. А знакомства в чужой столице – другие полдела, и ты их там не просто получишь, тебе их принесут на блюдечке.]

– Ты меня уговариваешь.

[Я еще даже не начинала. Послушай, я взрослая девочка. Со мной ничего не случится. Мы будем на связи. Я буду скучать, разумеется. Я буду очень скучать. Но если тебя не прикончат за то, что ты не станешь главой Грани, то проживешь еще десятки лет. Так что я не против. Совсем не против. Поезжай.]

Я молчал. Долго. Лавка молчала тоже.

Потом я позвал Варю.

Она пришла из зала, в рабочем платье, с карандашом за ухом, увидела письмо на столе и села в кресло напротив, не спрашивая. Я прочел ей вслух. Она слушала, не перебивая.

– Без тебя я не поеду, – сказал я под конец. – Это первое. Так что решать нам двоим. Троим.

[Троим.]

– Если Лада не против, – сказала Варя, – то я тем более. Я никогда нигде не была дальше Москова. Я хочу увидеть, какая она, другая страна. Как там дома строят, как люди ходят, что они едят. Хочу.

– Ты там будешь одна целыми днями. Я в посольстве, а ты?

Она вынула карандаш из-за уха и повертела его.

– Ты помнишь студию? Ту, которую ты мне снял? Я ведь туда почти не ходила из-за всей этой истории с Навским и Устюговым. Раз в две недели в лучшем случае. Но те разы, что ходила… – она вздохнула почти мечтательно. – Я поняла, что это мое. Глина. Руки. У меня выходит, Петя. Не очень, но выходит, и я вижу, что может выйти лучше. В Магерите есть Академия высоких искусств. Про нее говорят, что она одна из лучших в мире. Я бы попробовала подать туда бумаги. Если примут, я бы училась скульптуре. Пока ты там свои дела делаешь.

– Уверен, тебя примут, – улыбнулся я.

– А даже если не примут, – беззаботно пожала она плечами, – я буду ходить по музеям и лепить дома. Мне и это подходит.

– Хорошо, – просто кивнул я.

– Хорошо. К тому же они ведь тоже скоро уедут. Ася с Семой.

– Да.

– И ты останешься без них.

– Да уж…

Сколько раз Сема вставал между мной и чем-нибудь, я не считал. Сколько раз Асино колдовство помогало в моих расследованиях. Без них частная практика стала бы куда сложнее и опаснее. Останься я в Грозове, все равно пришлось бы сильно сократить это направление работы. А из Иберии я со временем смогу наладить поставки в Лавку новых артефактов.

Да. Письмо пришло вовремя не само. За ним стояла сухонькая старушка, маг восьмого ранга и императрица в одном лице. И я знал, что буду ей должен за это, и был совершенно не против.

– Значит, едем, – сказал я.

– Едем, – улыбнулась Варя.

Письмо Оболенского пришло через четыре дня, ответ ушел в тот же. А еще через две недели в первом зале собрались все.

Снег еще не лег, но воздух с канала уже пах им. Два экипажа ждали у крыльца: один на Портовую, к яхте Вяльцева, другой на тракт, на запад, до первой почтовой станции, а оттуда к Новограду и дальше, дальше, до самого Магерита.

Вещи с утра дожидались у двери: Асин саквояж, два Семиных мешка и корзина; наши с Варей чемоданы, четыре; корзина Хони, из которой Хоня, обновленный мной за эти дни, наблюдал за всеми.

Зоя стояла перед прилавком. Перед своим прилавком, в своем зале на следующий год. Илья, которому в этот год предстояло взять на себя роль мастера-ремонтника, стоял рядом с ней.

– Зоя Александровна.

– Петр Алексеевич.

– Если понадобятся люди, нанимайте. Кого хотите, на любых условиях, деньги есть. Решайте сами, я не стану спрашивать.

– Не понадобятся, – сказала Зоя. Голос у нее был тот самый, аукционный. – Мы вдвоем справимся. Я уже поняла, как тут что устроено. То есть… – она посмотрела на стену. – Мне объяснили.

[Зоя, голубушка, не переживай, мы со всем справимся. А если что, я подскажу. Мой дорогой, не делай такое лицо. Я тебе сказала, что в ней я уверена, и я не ошибаюсь в таких вещах. Теперь не ошибаюсь.]

Сема подошел к лестнице и мягко погладил перила.

– Хозяюшка. Я вернусь.

[Я знаю, Семушка. Ты у меня всегда возвращаешься. Ешь там. Колдуна слушайся, Асю слушайся, а если Ася скажет одно, а колдун другое, слушайся Асю. Ну я тебе подскажу тоже, если что.]

Варя обняла Асю и долго не отпускала.

– Удачи вам, – выдохнула она наконец. – Разберитесь там со всем этим.

– Разберемся, – сказала Ася. – Ты там за ним тоже смотри.

– Я знаю. Я смотрю.

Я поцеловал Варе руку.

Лиза на стене смотрела на нас сверху, как всегда, потом чуть повернула голову. Хоня в корзине мяукнул один раз, и все засмеялись.

Вышли. Зоя с Ильей остались на пороге. Крыльцо, набережная, два экипажа, два кучера. Сема вынес свои мешки и корзину, потом Асин саквояж, потом вернулся за нашими чемоданами, все четыре отнес ко второму экипажу и только после этого встал у своего.

– Ну, – сказал он мне, – до свидания.

– До свидания, Сема. Слушайся Асю, – произнёс я.

– Это мне уже сказали.

Ася подошла, ткнула меня кулаком в плечо, легонько, потом развернулась без слов и полезла в экипаж. Сема сел рядом с ней, и экипаж осел на рессорах.

[Я с вами. Со всеми. Где бы вы ни были. Так что это не прощание. Вы просто выходите за дверь. Езжайте.]

Оба экипажа тронулись одновременно и на углу разошлись: их направо, к порту, наш налево, к мосту. Я не отрывался от заднего окна, пока первый экипаж не скрылся за домами, потом еще немного: дом поднимался над соседними на полэтажа и провожал нас всеми окнами.

Варя, с корзиной Хони на коленях, повернулась туда же.

– Как думаешь, – сказала она, – мы будем сильно скучать?

– Будем, – ответил я и, помолчав, добавил: – Но, уверен, время пролетит очень быстро.

Глава 4

В Улиссее все улицы вели к воде, надо только было выбрать, по какой спускаться. Я выбрал ту, что поуже других, с апельсиновыми деревьями вдоль стен. Апельсины в конце августа висели еще зеленые, с кулак, и пахли листом, а не плодом.

Форма на мне была матросская, с вещевого рынка у порта, где такие продают по две за цену одной. Воротник натирал шею. За десять месяцев в Иберии я привык к их летним костюмам, в которых ткани не чувствуешь, а это сукно чувствовалось слишком сильно.

На перекрестке я остановился, вынул часы и подержал их на ладони дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Улица за спиной была пуста. Из переулка слева вышла женщина с корзиной и пошла вверх, от меня. Больше никого. Часы вернулись в карман, я пошел дальше.

Кафе было там, где улица расширялась перед последним спуском: четыре столика под навесом, дверь в полуподвал, запах кофе и жженого сахара. Два столика были пустые, за третьим сидела женщина с газетой.

Я сел за четвертый, крайний, лицом к улице. Официант, мальчик лет шестнадцати в фартуке до пола, вышел, глянул на форму и заговорил со мной на иберийском громко и просто:

– Кофе, моряк? И рюмку?

– Кофе, – ответил я на том же языке.

Мы в Иберии почти год, за это время я успел довольно хорошо выучить их язык. И теперь везде общался только на нем.

Он кивнул и ушел. В лицо он мне так и не посмотрел, только на форму.

Кофе принесли в толстой белой чашке на два глотка. Женщина за соседним столиком, в метре от меня, сидела вполоборота. Разглядывать ее мне было незачем, я видел ее и так: волосы ниже лопаток, темные, лицо резкое, правильное, без улыбки почти суровое. Старше меня на несколько лет. Перед ней была такая же чашка и развернутая газета, которую она не читала.

Друг на друга мы не смотрели. Я глядел на улицу, она в газету.

– Посылка дошла? – спросил я в чашку.

– Дошла. – Она перевернула страницу. – Все будет готово сегодня в шесть.

– Хорошо.

– Флаг семнадцать. – Еще страница. – И три, пять, два, восемь.

– Значит, в шесть. Спасибо.

Я отпил. Кофе здесь крепкий, его не пили, а глотали, после второго глотка в чашке было уже пусто, так что первый я растягивал.

Она молчала. Перевернула еще страницу, и еще, и газета у нее кончилась. Она сложила ее пополам и положила на стол.

– А вы? – Пауза. – У вас все готово?

Спрашивать об этом ей не полагалось. Мы работали вместе третий раз, и каждый раз она находила, о чем спросить, когда спрашивать не надо. Судя по голосу, ей это, в общем, нравилось.

– Это не ваше дело.

Сказал я это тем же голосом, каким заказывал кофе. Про себя сказал другое, короче.

Она улыбнулась: я не видел, услышал.

– Хорошего дня, моряк.

Встала, оставила на столе монету и пошла вверх, той же улицей, по которой я спустился. Каблуки простучали по камню и затихли за поворотом.

Я допил. Кофе, разумеется, остыл. Мальчик вынес блюдце со счетом. Я положил монеты, чуть больше, чем нужно, сколько положил бы матрос с жалованьем в кармане, встал и пошел вниз.

Пирс был деревянный, старый, на черных сваях. Вдоль него покачивались рыбацкие лодки, а в самом конце, где глубже, стояли две яхты. Моя была та, что поменьше.

Купил я ее в феврале у вдовы корабельного мастера. Девять метров, одна мачта, каюта на двоих. Имени у нее не было: прежнее вдова велела закрасить, а новое я так и не придумал.

По сходне я поднялся на борт, спустился в каюту и снял с себя сукно. Сложил, убрал в рундук под койку. Костюм висел на крюке у двери, светлый, летний, тот, в котором я ходил по Магериту с мая и в котором две недели назад приехал в Улиссею. Я надел его, и шея перестала чесаться.

На палубе я прошел к мачте. За ней, ближе к корме, из палубы поднималась тумба грузового трюма: короб по пояс, с крышкой на двух петлях и с запором. Я присел перед ней и взялся за запор. Повернул. Повернул обратно.

Провел пальцем по кромке, где язычок входит в скобу, нащупал зазор, надавил на крышку ладонью. Открывалось нормально, ничего не заедало. Я поднялся и отряхнул колени, хотя палуба была чистая.

Швартовы отдал, кормовой и носовой, оттолкнулся от свай багром и поднял парус. Ветер в заливе был с воды, ровный. Он тут, правда, такой каждый день после полудня, и яхта пошла сама, мне оставалось держать румпель.

Залив открылся за молом.

Это было еще не море. Море там, дальше, за мысом, за крепостью на скале, отсюда его не было видно. А это была река, которая перед морем разлилась так, что другой берег тонул в дымке, а ночью его выдавали только огни.

Вода у города была желтая, посередине синяя. Город поднимался над ней по холмам, ступенями, белый, под рыжей черепицей, с башнями, которые к закату делаются розовыми. С воды он виден был целиком, от крепости до порта, и казался небольшим, хотя людей в нем жило под полмиллиона. По заливу шли парусники, рыбацкие и прогулочные, десятка два, и один колесный пароход тянул дым к югу.

Я вышел на середину, где до обоих берегов было одинаково далеко, убрал парус и бросил якорь. Удочки были в кокпите, две. Крючки на них были мои: иберийские я переделал в первую же неделю. Я насадил, забросил и сел на банку спиной к городу.