Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Часы в кармане молчали уже восьмой день. До шести было пять часов.

Я просидел их все. Рыба брала редко, но брала: к трем в садке плавали две серебристые, с ладонь, местной породы, названия которой на иберийском я так и не выучил, а к пяти часам к ним добавилась третья, покрупнее. Солнце перешло на запад и повисло над дымкой, в которой был другой берег. Тень от мачты легла через всю палубу и достала до тумбы.

В шесть из дымки показался парус.

Удочки я смотал и положил в кокпит. В каюте достал из угла ящик, плоский, с медными углами: в нем были флажки, штук сорок, сигнальных, пестрых, каждый свернут на своей палочке, и на каждой палочке выжжен номер. Семнадцатый был желтый, с синим косым крестом. Я пристегнул его к фалу и поднял под самый клотик. Он развернулся и встал на ветру.

Яхта шла ко мне. Больше моей, метров пятнадцать, две мачты, темный корпус. На палубе трое, четвертый у руля. Шагов за двести она убрала парус и дальше не пошла. На корме подняли трубу: читали флаг.

Ждали они, ждал и я. Прошла минута, прошла вторая. Солнце било у них из-за спины, и глядеть приходилось не на яхту, а на воду перед ней.

Прожектор на носу мигнул три раза, после паузы пять, потом два и, наконец, восемь. Точно так, как говорила Марисоль. Я поднял руку, раскрытой ладонью к ним.

Яхта двинулась под малым парусом и встала параллельно моей, в пяти метрах, нос к корме. С ее палубы шагнул человек. Шагнул в воздух над водой, прошел эти пять метров тем же шагом, что по палубе, и встал на мою, у тумбы, так, что она даже не качнулась. В руке он держал чемодан.

Лет сорока пяти. Плотный, широкий в кости, голова выбрита до кожи, щеки седые от щетины. Льняной пиджак, рукава закатаны по локоть. Он кивнул мне. Я ему. Больше он ничего не сделал, ждал.

Свой чемодан я вынес из каюты и поставил на крышку тумбы, рядом с его. Он открыл свой, я свой.

В моем лежало то, что я сделал в эти две недели. В его, на черном бархате, обруч шириной в палец, из металла, который когда-то был серебром, а с тех пор потемнел до свинца. Изнутри обруч был выложен контурами маны такой плотности, что на нем не осталось ни одного гладкого места.

Я взглянул на него вопросительно. Он кивнул. Он шагнул к моему чемодану, я к обручу.

Довольно безвкусного вида перстень Изумрудной Грани за этот год я переплавил в печатку на мизинец. Раньше мне казалось, что это невозможно, только подумать. Носил ее теперь не снимая, так было намного проще.

Контуры были в порядке. Все, до одного. Накопитель полон, замыкающая петля не тронута. Я провел еще раз, медленнее, ища хотя бы один обрыв, хотя бы одну затертую линию, и не нашел. Это был подлинник. Идеальный артефакт для чтения мыслей, не имеющий ни изъянов, ни побочных эффектов. Крышку я закрыл.

Он проверял мое дольше, и на самом деле не только из-за въедливости. Мой артефакт, хотя и не был сделан из настолько редких материалов, по сложности даже превосходил обруч, и маг, явно понимавший в этом меньше меня, должен был потратить время, чтобы разобраться.

Руки он держал над чемоданом, раскрытые, на расстоянии в ладонь, и глаза у него были закрыты, он ощупывал мое творение нитями маны. Только минуты через три он открыл глаза, опустил веки еще раз, медленно, в знак того, что доволен, и поднял правую руку ладонью к той яхте.

На ладони вспыхнуло: раз, два, пауза, раз. Это был не прожектор, просто мана, но смысл был тот же. Через минуту над бортом той яхты поднялась женщина, а перед ней, по воздуху, ехало кресло на колесах, и в кресле сидел человек.

Женщине было под сорок. Чуть ниже меня, сухая, волосы стянуты на затылке в тугой узел, платье серое, дорожное, с разрезом, чтобы шагать без препятствий. Лицо у нее не двигалось вовсе, будто каменное.

Кресло шло перед ней ровно, без единого толчка, на тонких колесах с медными спицами, и она опустила его на мою палубу у борта, в двух шагах от тумбы. Ни одна спица не звякнула. Сама встала рядом.

Старику в кресле было под восемьдесят. Высокий даже сидя, худой до того, что сквозь кожу на висках просвечивала кость. Кожа серо-желтая. Белые волосы гладко убраны назад, усы подстрижены по-военному. На коленях плед, в августе.

Руки на пледе в коричневых пятнах, и на правой тяжелое кольцо-печать: щит, две башни, волна. Это кольцо я знал по оттиску на бумаге, и по нему окончательно убедился, что за своим артефактом заказчик явился лично. Гаспар де Мирамонте, хранитель закрытых фондов особой службы короны.

Про него говорили, что ему осталось полгода. Говорили так уже лет пять. А еще говорили, что он не из тех, кто с этим смирился. То, что лежало в моем чемодане, могло купить ему еще пару лет, и это было бы даже прекрасно, если бы эти годы не стоили чужих десятилетий.

– Работает, сеньор, – сказал плотный.

Старик наклонил голову. Перевел глаза на меня и прошелся ими с головы до ног, не торопясь.

– Хорошая работа, молодой человек. – Голос был тихий и сухой, протокольный. – Очень хорошая.

– Благодарю, – ответил я почти без акцента.

Иберийский я выучил, возможно, не в совершенстве, но очень и очень неплохо. Это было не слишком сложно, зная уже английский и чуть хуже французский.

– Но неосторожно. – Он поднял руку с пледа на палец и погрозил мне. – Вы пришли один. На середину залива. Без людей.

На яхте я был один, в заливе на двести шагов никого, и третий ранг против шестого и пятого… это и правда было неосторожно. Он ждал, что я скажу что-либо. Я ничего не сказал.

– Тибальдо. Забери обе.

Плотный закрыл мой чемодан и взял его за ручку. Второй, с обручем, взял в другую руку.

– А вы, молодой человек. – Ни одна нота в голосе не изменилась. – Если наделаете глупостей, русское посольство останется без своего эксперта. Вы меня понимаете?

– Понимаю. – Голос у меня не изменился тоже.

Я вздохнул и дважды ударил кулаком по крышке тумбы, рядом с тем местом, где только что были чемоданы. Крышка откинулась.

Что из нее вылетело, разглядеть я не успел: серое, размытое, быстрее глаза. Чемоданы стукнули о палубу, и Тибальдо выбросил освободившуюся руку в мою сторону.

Мана, собранная в кулак, пошла ко мне и распалась, не сформировавшись в завершенную форму: серое прошло между нами, и то, что он бросил, осыпалось в воздухе и погасло. Женщина ударила в само серое нечто. Ее мана была тоньше и быстрее, но ее постигла та же участь.

Это заняло секунду. Может, меньше.

А потом у горла старика появился клинок. Очень знакомый. Короткий, в локоть, тяжелый, без блеска.

Грань Стали. Как Жаров прошел три шага от тумбы до кресла, я не видел, и маги, судя по лицам, не видели тоже. Но вот, он стоял за креслом, пригнувшись, готовый к рывку. За год подготовки он стал шире в плечах и отрастил шевелюру, а вместо простой черной повязки на правом глазу был повязан странный, шелковый на вид, платок.

– Прикажите отбой. Сейчас.

Иберийский он явно знал на уровне «Спасибо-пожалуйста» и эту фразу выучил отдельно. Выговор был такой, что у местных точно завяли бы уши, но слова стояли правильно.

Пальцы старика на пледе сжались. Плед собрался складками. Он перевел глаза на Тибальдо, потом на женщину, потом вниз, на сталь у своего горла, и кожа на скулах у него пошла пятнами, темнее остальной.

– Хватит. – Он произнес это ровно, с той же сухостью. – Руки вниз. Оба.

Тибальдо разжал пальцы. То, что он держал в правой руке, погасло, а чемоданы так и остались у его ног. Женщина опустила руки вдоль платья. Мана у нее на пальцах подержалась еще секунду и ушла.

Я подошел к тумбе и заглянул. На дне трюма лежал спальник, свернутый, рядом с ним пустая жестянка из-под сухарей и фляга. Это все я положил туда еще два дня назад и с тех пор не заглядывал.

– Здравствуй, Марк, – сказал я уже на русском. – Не тесно было?

– Нормально. – Глаз от старика он не отводил и клинок не отводил тоже. – Спальник твой пригодился. И сухари. Я бы там, возможно, еще посидел.

– Ты с какого часа там?

– С четырех утра.

– Не жарко было?

– Сойдет. – Он помолчал. – Как Варя?

– В порядке. Ей все это не очень нравится, но не более.

Женщина у борта не сводила с меня глаз. Тибальдо над чемоданами не сводил глаз с Жарова. Старик глядел перед собой, в воду за противоположным бортом. Понимал, что, возможно, видит море в последний раз.

– Разворачиваемся к городу? – уточнил я.

Марк кивнул.

* * *

Квартиру в Улиссее мы сняли на месяц, на третьем этаже, с балконом на переулок, на лестнице с утра до вечера пахло рыбой. Далеко не то, к чему мы привыкли за этот год, но нужно было сохранять видимость почти бедственного положения. Я поднялся по ней с сумкой через плечо, открыл своим ключом. Варя уже была в прихожей: услышала еще с площадки.

Почти все время, что мы были тут, я провел в мастерской, почти не возвращаясь в квартиру, и в последний раз мы виделись четыре дня назад, и то мельком.

Сумка упала. Варя обняла меня так, что воротник костюма въехал мне в ухо, потом отстранилась, посмотрела, потом снова обняла. Я целовал ее, куда попадал: в висок, в волосы, в бровь.

– Ты худой, – сказала она мне в плечо.

– Я рыбу ловил. Это не кормит.

Она отодвинулась и держала меня за лацканы, на вытянутых руках.

– Все? На этом все?

– Все. Совсем.

– Точно?

– Точно. Все.

Она выдохнула. Отпустила лацканы, провела по ним ладонями, разглаживая.

– Ты обещал простую службу, – добавила она. – Кабинет, бумаги, приемы. Сидишь и смотришь чужие артефакты.

– Могла бы быть и такая.

– И?

– И было бы очень скучно.

Она пихнула меня в грудь. Не сильно, ладонью, но от души. Я отступил на шаг и наткнулся на сумку.

– Скучно ему. – Она пошла в комнату, я за ней. Комната была одна, но большая. На столе стояли два стакана и ждала бутылка, которую она, видимо, купила утром. Варя села на подлокотник кресла и спросила, не глядя на меня: – Ланская тоже участвовала?

Поморщился я, думаю, заметно. При ней я мог себе это позволить.

– Да.

Варя перевела глаза в окно. Брови у нее сошлись.

– Ревнуешь? – спросил я. Я улыбался, и она это заметила.

– А есть причины?

– Нет, конечно. И ты это знаешь. – Я подошел и сел на подлокотник второго кресла, напротив. – Я и сам был не в восторге, ты в курсе. Сам бы с ней больше ни одного дела не вел, если бы меня спрашивали.

– Знаю. – Она взяла меня за рукав, повыше запястья, и не отпустила. – Ладно. Когда мы возвращаемся? В Магерит.

– Не сразу. Надо еще дождаться кое-кого.

– Кого?

– Увидишь.

Она отпустила рукав и сложила руки на груди.

– Петя. Я две недели просидела в этой квартире, потому что нельзя было выходить дальше, чем за продуктами. Я выучила переулок наизусть. Я знаю, в котором часу внизу выносят рыбу. Я больше не хочу ждать никакого «кое-кого»!

Рот я открыть успел: в дверь постучали.

Три удара, с паузой после первого. Варя взглянула на меня, я на дверь. Я улыбнулся и пошел открывать. О Жарове ей я не говорил, сам узнал только недавно.

На площадке стоял он. В дорожном, с мешком через плечо, с платком на глазу. Варя вышла из комнаты в прихожую с раздраженным выражением на лице, увидела его и завизжала от восторга. Подбежала, прыгнула ему на шею, повисла, он покачнулся и удержал.

– Марк! Марк, это ты! Откуда ты тут взялся⁈

– Из трюма, – хмыкнул Жаров.

– Из какого еще трюма?

– Из его. – Он показал на меня подбородком поверх ее головы. – Отпусти, Варя. Я сутки пролежал в ящике.

Она его отпустила, отступила и стала разглядывать. Я смотрел на нее, она на него.

– Ты шире стал. – Она взяла его за плечо и подвигала. – И мощнее прямо. Тебя там что, одной курицей кормили?

– Вроде того.

– Почти год, – сказала Варя. – Почти год тебя не видела. А Азалия? Азалия где?

– В Магерите. Я ее оставил в гостинице и поехал сюда.

– Она не поехала в Улиссею?

– В отличие от тебя, ей тут не стоило появляться, я все-таки прибыл под прикрытием.

Жаров сел на табурет в прихожей, не спрашивая. Вынул из кармана куртки плоскую пачку папирос. Повертел в пальцах, надавил большим пальцем на угол, положил обратно в карман. Похоже, он бросил за время службы, а это было что-то вроде ритуала.

– Все успешно закончилось? – спросил я.

– Конечно, – он потер лицо ладонью. – Старика и двоих его сдал иберийской разведке, заполнил бумаги.

– И чемоданы?

– Конечно. Чемодан с обручем сразу забрали, а второй…

– Его уничтожат при мне. Я так условился.

Посмотрел я на Варю, на него, на сумку в углу прихожей, которую так и не поднял.

– Ну вот. Теперь можно складываться, – сообщил я.

– У меня все собрано.

– Давно?

– Со вчера. – Варя подняла подбородок. – Я была уверена, что у тебя все получится. Чемоданы стоят в шкафу.

Глава 5

Кабинет посла был на втором этаже, окнами во двор. В нем всегда было прохладно: толстые стены, ставни до полудня закрыты, а на полу лежал ковер, который не только глушил шаги, но и благодаря встроенным контурам работал как климат-контроль.

Андрей Платонович Оболенский ждал за столом в расстегнутом сюртуке, полный, румяный, с седой бородкой, подстриженной почти неестественно ровно, как и всегда. Перед ним лежала папка, которую он не открывал.

– Садитесь, Петр Алексеевич. Садитесь и рассказывайте. Я, разумеется, все знаю, но мне положено услышать это от вас и в этом кабинете. Так что с начала. С самого начала.

Сел и я.

– С начала. Барон Гаспар де Мирамонте, который сорок лет держит ключи от закрытых фондов особой службы короны. Должность не министерская, но в фонды без его подписи не входит никто. Репутация без единого пятна, – начал я.

– Да. Вы, кажется, даже встречались до этого дела на паре приемов. Милейший человек. Любит музыку.

– Насчет милейшего я бы поспорил, – вздохнул я. – У него рак. Несколько лет назад внутренняя разведка стала получать сведения, что барон ищет способ прожить дольше, и что способы, которые он рассматривает, короне не понравились бы.

– Насколько не понравились бы?

– Настолько, что без дворянства за них казнят, а с дворянством виновника ждет пожизненное.

Оболенский поднял брови и опустил, одобрив такую оценку.

– Ради того, чтобы прожить лишний год, он был готов на что угодно. В том числе торговать тем, что лежит в фондах, лишь бы ему дали то, чего он хочет. Но он был осторожен. Его ни разу не поймали ни на чем, и разведка понимала, что обычным путем не поймает. Можно было бы просто дождаться, когда он умрет, конечно, но тогда не вышло бы выйти на его подельников. Тут надо разделить: фонды держит особая служба короны, а ловила барона внутренняя разведка, и операция была ее.

– Я эту разницу выучил за тридцать лет, но спасибо за уточнение, – улыбнулся Оболенский. – Продолжайте.

– Сами сказали рассказывать все. И вот, когда дело, казалось, зашло в тупик, вспомнили про меня. За эти месяцы, как выяснилось, я заработал в Иберии имя. Не громкое, но среди тех, кто занимается такими вещами, меня знают.

– Петр Алексеевич, вас в Магерите знает каждый второй контрабандист и каждый первый артефактор. Ко мне четыре раза приходили люди из иберийского министерства и спрашивали, нельзя ли вас переманить, а еще наведывались британцы, римляне и даже китайцы. Так что не скромничайте.

Я пожал плечами.

– Не привык хвалить сам себя. Так вот им нужна была легенда, по которой барон мог бы мне поверить. Придумали, что я разругался с вами. Что служба в посольстве мне опостылела, что вы меня держите на бумагах, не даете работать и не платите того, что я стою. Мы с вами, если помните, разыграли это перед моим отъездом в Улиссею.

– Помню, – кивнул маркиз. – Я, признаться, такого о себе давно не слышал. Бездельником меня называли и раньше, но не так подробно и витиевато.

– Я за это еще раз прошу прощения, Андрей Платонович.

Он усмехнулся и махнул рукой, так, что перстень на мизинце блеснул.

– Бросьте. Мне в молодости говорили и не такое, и не для легенды. Дальше.

– Дальше через агента внутренней разведки пустили слух, что Воронов недоволен, что Воронов хочет вон из России и что британцы готовы дать ему подданство. Но не даром. За одну вещь из закрытых фондов.

– Чтец.

– Да, чтец мыслей. Работа Серебряного века, невозможная для нынешней артефакторики, одно из достояний иберийской контразведки. Британцам он действительно был бы очень кстати, но достать его было практически невозможно, если бы не барон.

– И он клюнул.

– Да. Он знал, что я умею. Он связался со мной через того же агента. За чтец он просил вещь, которую закажет мне.

– Ее уничтожили, как вы просили?

– Да. И хорошо. Делать ее, признаться, было тем еще удовольствием, даже при том что материалы для нее были предоставлены разведкой и собраны с добровольцев.

Оболенский помолчал.

– Признаться, мне жаль, что вам пришлось работать над подобным. Но барон отличил бы подделку и не показался бы со своей яхты, а значит, его не получилось бы взять с поличным.

– Да. Встречу через агента назначили в заливе, с яхты на яхту. Барон не ездит без охраны из двух магов, пятого и шестого ранга. И у него нет привычки держать слово: он мог взять обе вещи и уйти. Поэтому из России прислали Марка Жарова. На случай, если обмен сорвется.

– Жаров, – маркиз открыл наконец папку и заглянул в нее, – Марк Антонович. Четвертый ранг. Закончил подготовку в июле. Это его первое настоящее дело, как особого агента короны и, насколько я понимаю, выполнил он его блестяще?

– Более чем. Конечно, имел место эффект неожиданности, но даже так обойти шестой и пятый ранги без малейших усилий – это дорогого стоит.

– Полностью с вами согласен. Но, признаться, с учетом того, что даже мне не говорят, почему конкретно случайный детектив МОЛОТа из Грозова вдруг стал особым агентом Ее Величества, я был бы разочарован меньшим.

– Пожалуй, соглашусь, – кивнул я. – Хотя не стоит умалять заслуги самого Марка в том, что он прошел курс подготовки, распланированный на два с половиной года за десять месяцев.

– Я и не собирался, поверьте, – Оболенский поднял руки, – И уж точно не хотел оскорбить вашего друга.

– Вы знаете, что дело не в этом.

– Знаю, что вы никогда не признаетесь, даже если в этом, – он широко улыбнулся. – Где барон?

– У особой службы с вечера того же дня. И маги с ним.

– Чтец?

– В фондах. Хотя тут уже не ручаюсь.

Оболенский встал. Он прошел к окну, открыл ставню, и в кабинет упал свет со двора.

– Петр Алексеевич. Я вас благодарю. От посольства, от себя и от Екатеринграда, когда там прочтут мой доклад. И я вам обещаю: до конца вашего года здесь я вас ни на что подобное больше не отправлю.

– Спасибо, Андрей Платонович.

– И еще одно. – Он повернулся от окна. – К вашему возвращению я напишу лучшую из возможных рекомендацию для вас, а ваш баронский титул сейчас уже на утверждении в Екатеринграде. Вы отлично потрудились, и как на этом задании, так и в целом, и заслуживаете этого.

Встал и я.

– Благодарю.

– Варваре Дмитриевне мой поклон. Скажите, что я по-прежнему жду ее на четверги.

– Передам.

Он проводил меня до двери.

В приемной, кроме секретаря посла за конторкой, был только один человек. Она сидела в кресле у самой двери, так что, выходя, я едва не задел ее колено.

Марисоль Ланская. Темное платье, неброское, дорогое, волосы убраны.

– Петр. – Она поднялась, и улыбка у нее была готова заранее. – Какая встреча. А я думала, вы еще в заливе. Рыбу ловите.

– Уже нет, Марисоль.

– Жаль. Вам шло. Матроска особенно. – Она кивнула на дверь у меня за спиной. – Я к маркизу. После вас, по тому же делу.

Секретарь за конторкой перевернул страницу журнала.

– Вы хорошо выглядите, – сказала она. – Как насчет сходить куда-нибудь отметить успешное завершение дела?

– Спасибо, но воздержусь, – мягко улыбнулся я.

Пять месяцев назад, в марте, у меня было дело, частное. Пропажа старого прибора у одного семейства, в целом обычная история. Но в процессе расследования выяснилось, что прибор ушел к человеку, которым давно интересовалась внутренняя разведка как возможным французским агентом.

Марисоль за ним охотилась. Она не предупредила ни меня, ни посольство, и просто встроила меня в свою охоту и обставила все так, что со стороны это выглядело единственным образом: русский эксперт изменяет невесте с ней, Ланской, и делает это не слишком осторожно. Через три дня об этом написало несколько газет.

Варя прочла ее за завтраком, сложила пополам, положила рядом с чашкой и сказала, что верит мне, а не бумаге. Но я прекрасно понимал, насколько больно ей было читать нечто подобное, поэтому приложил немало усилий к тому, чтобы заставить те газеты дать официальное опровержение, а Марисоль извиниться перед ней лично.

Мое по отношению к ней неприятие это ни капли не исправило, конечно. Но ее это, кажется, задело, потому что теперь при каждой встрече, благо, их было немного, она старалась всячески меня поддеть и расковырять.

К ее сожалению, мое терпение имело почти безграничные размеры. Так что доставлять ей удовольствие, реагируя на ее шпильки так, как ей бы хотелось, я не собирался.

И это бесило ее только больше, за чем, признаться, было очень забавно наблюдать. Это с Варей я мог позволить себе становиться влюбленным мальчишкой, а таким как Марисоль оставалось встречаться с восьмидесятилетним стариком в юношеском теле, смотрящим на все эти попытки как на возню в песочнице.

– Вы меня игнорируете? – она попыталась взять меня нахрапом.

– На это не слишком похоже, мы ведь так мило общаемся. Хотя, возможно, вы немного неверно понимаете значение слова «игнорировать»? Позвольте объяснить вам, что…

– Я в совершенстве владею русским! – взвилась она.

Это я уже вычислил: ее корни по материнской линии были для Марисоль больной темой. Во время заданий ей хватало выдержки держать каменное лицо, но, когда она была в свободной обстановке и расслаблялась, поддеть ее в этом было вообще не сложно.

– Это даже обидно. Я стараюсь, а вы нет.

– В таком случае вы как минимум необъективны, – пожал я плечами.

– Не хотите поблагодарить меня за помощь? – о, это уже была попытка ухватиться за соломинку на фоне сбитого настроя.

– Почему бы мне стоило это делать? Это было дело разведки и именно я помогал с делом, с которым вы не могли разобраться четыре года. Не хотите вы меня поблагодарить?

– Что же, от лица иберийской внутренней разведки я благодарю вас, Петр Алексеевич, за помощь с этим расследованием, – стоило отдать должное, она умела быстро прийти в себя.

– Марисоль, – Я застегнул сюртук. – Было приятно работать. Надеюсь, по службе мы с вами больше не пересечемся. Всего доброго.

Я сказал это с поклоном и так любезно, как умел.

Улыбалась она по-прежнему. Глаз улыбка больше не касалась. Она села обратно в кресло, взяла перчатки со столика и натянула одну, рывком, до самого запястья.

Секретарь перевернул еще страницу. Я вышел в коридор, повернул направо и пошел к себе.

Кабинет мне дали на первом этаже, в дальнем крыле: окно в сад, стол, два шкафа с бумагами, небольшой верстак, который я поставил сам, для мелких работ, и дверь в соседнюю комнату, где помещался секретарь. Больше мне было не нужно, главная моя работа все равно происходила либо на выездах, либо в основной мастерской.

Секретаря звали Фома, ему было под пятьдесят, и он служил в посольстве дольше, чем Оболенский.

– Петр Алексеевич. – Он вошел со стопкой в обеих руках. – Почта. Письма отдельно, магограммы отдельно. Срочного ничего, иначе я бы нашел, куда вам послать.

– Сколько?

– Двадцать три письма и семь магограмм. Из писем половина счета и циркуляры. Благодарности я пометил карандашом, чтобы вы не тратили время.

– Благодарю. Если у вас нет больше дел на сегодня, можете идти домой. Я все закрою, когда тут закончу.

– Благодарю, Петр Алексеевич.

Он положил стопку на стол и ушел к себе.

Письма были те, что обычно. Просьбы посмотреть вещь: пять, из них три из Магерита, одно из Барсино и одно из города, названия которого я не знал и полез в атлас.

Благодарности за законченное: семь, одна от человека, с которого я не взял денег, и он прислал вместо них банку оливок из своего сада. Еще две бочки таких же оливок были посланы на мое имя в посольство. Два приглашения на приемы, оба уже прошли. Счета.

Магограммы были короче, и одна из них была от Зои.

«Лавка закрылась на сон. Месяц, может чуть больше. Леонид справляется. Илья тоже. В целом все отлично. Очень ждем вашего возвращения. З. Г.»

Волноваться было не о чем, и это я знал раньше Зои. Знал от самой Лавки: в начале августа, через часы, ночью, когда Варя спала, она предупредила, что накопила на новое большое расширение, и что мне, пожалуй, лучше не ждать голоса в часах до конца сентября. Поэтому молчание в заливе меня не пугало, хотя привыкал я к нему тяжелее, чем думал.

За эти месяцы ко мне в посольство приходило немало людей, и половина из них была дворянами. Со временем, и довольно быстро, на самом деле, через них в Лавку пошли вещи. Сначала из Иберии, по старому каналу Мендосы. Потом из Франции, через человека, которого я встретил на одном приеме и которому через месяц спас жизнь от взбесившегося пылесоса. Потом из Римской империи, через его зятя…

Зоя писала мне об этом коротко и сердито, не экономя на стоимости магограмм: ящик, ящик, два ящика, продано, продано, опять ящик. Вскоре клиенты в Лавке начали появляться не только грозовские. Весной она написала, что к ней ездят из Новограда и из Москова, и что она наняла человека, потому что вдвоем с Ильей они перестали успевать. Так в Лавке появился Леонид. В глаза я его не встречал но, судя по письмам Зои, работником он был ответственным и очень старательным, так что я не волновался.

В результате на третье больше расширение они накопили быстрее, чем в прошлый раз мы накопили на второе, при том что ресурса маны на него было нужно где-то раз в семь больше. Мне уже не терпелось вернуться в расширившуюся еще раз Лавку. Уверен, она станет совершенно невероятной.

В остальном письма были совершенно обычными, кроме одного. В стопке писем, под счетом переплетчика, лежало письмо, которого я не ждал. Почерк на нем Ларин, крупный, с нажимом.

Лара начинала: они скучают, оба, страшно, Коля не признается, но скучает тоже, она видит. Они очень жалели, что им не удалось проститься с нами в октябре, потому что тогда они еще были в свадебном путешествии, и тем ценнее было то, что я сумел добраться до их свадьбы, хотя Варя потом рассказала им, в каком именно я был состоянии.

Держа письмо в руках, погрузился в воспоминания об арке из гнутого дерева, озере под серым небом, листья в корзинах, Ларе с красной веткой в волосах и Семе, что настолько нервничал перед предложением Асе, что попросил меня остаться рядом. Хотя я тогда и правда был не в лучшем состоянии, определенно, я ни на секунду не пожалел, что поехал тогда с ребятами, а не лег спать. Такие воспоминания были бесценны.

Дальше писал Николай, я понял по почерку.

В начале осени они приедут в Магерит. Вдвоем. Повидаться с нами и сообщить одну новость, важную, о которой не хотят писать в письме и тем более в магограмме, потому что такие вещи обычно говорят в глаза, а ждать до нашего возвращения им невмоготу.

Письмо я положил на стол и посидел, барабаня пальцами по столу. Что это может быть за новость, я, разумеется, представлял, и если был прав, то как минимум Варя о таком действительно должна была узнать от брата и невестки.

Потом я взял перо.

Благодарственным письмам ответил всем, по два-три слова каждому, человеку с оливками чуть длиннее. Из пяти просьб отобрал три: Магерит, Барсино и тот город из атласа, где, если верить письму, у вдовы ювелира в шкатулке лежало что-то, что светилось по ночам и не давало спать соседям. Двум другим написал, что не возьмусь.

Из посольства я вышел в седьмом часу. Караульный у подъезда отдал честь, я кивнул ему. Ворота за мной закрылись.

Магерит к вечеру оживал. Днем, с двух до пяти, город спал, в августе особенно: ставни закрыты, лавки на засовах, на улицах только собаки и приезжие. К шести открывалось все.

На площади перед посольством уже выставили столы, из переулка тянуло жареным перцем, мальчишки несли корзины с хлебом, двое музыкантов настраивались на углу: один уже играл, второй еще искал смычок.

Домой было пять минут пешком. Квартира, которую посольство дало нам на год, занимала весь второй этаж старого дома за углом от площади: пять комнат, потолки в четыре метра, балкон, с которого было видно полгорода, и кухня, в которой Варя научилась готовить где-то тридцать иберийских блюд, и настолько вкусно, что, если бы не беготня с расследованиями, я бы точно за этот год поправился килограммов на десять.

Варя сейчас была там. Но до восьми был час с лишним, можно было куда-нибудь заскочить.

У поворота на нашу улицу был магазин, в котором продавали бумагу: рисовальную, плотную, по листу и по десять. Варя заходила туда раз в неделю, брала в руки один лист, самый плотный, и клала обратно. Я знал, что она считала эту бумагу слишком дорогой, но после возвращения с такого сложного для нас обоих задания я был более чем настроен ее побаловать.

Я свернул к магазину.

А потом, в восемь, нас ждал долгожданный ужин с Марком и Азалией. Нормально поговорить с Жаровым в Улиссее нам не удалось, в столицу мы поехали разными путями, и сегодня, наконец, нам должен был выпасть шанс пообщаться и узнать, как ребята жили в этот год.

Глава 6

Ресторан стоял в трех кварталах от площади, в доме, у которого первый этаж был из рыжего камня, а второй и третий из кирпича; камень был старше кирпича лет на триста. Внутри сводчатый зал, столы между колоннами, лампы на цепях.

Варя вошла первой, сказала что-то человеку у дверей по-иберийски, и он повел нас к столу у стены, в нише под окном. Мы были здесь с ней уже раз двадцать, и почти каждый раз нас сажали сюда же.

Сели так: мы с Марком у стены, рядом, он справа от меня, Варя напротив меня, Азалия напротив него. Азалия села, положила на стол очки, которые до этого были у нее на лбу, и сказала, ни к кому не обращаясь, оглядывая зал:

– Вы знаете, что здесь была монетная контора? Четырнадцатый век, еще до того, как дворец перенесли на холм. Внизу, под нами, подвал с клеймами, его замуровали, когда контору перевели к дворцу. Я поэтому и выбрала это место, хотела посмотреть.

– Так это же наш ресторан, – сказала Варя. – Мы сюда часто ходим. Но я тут год живу и про контору первый раз слышу.

– Я не знала, что ваш. Я выбирала по книге-путеводителю. Про Магерит, с планами. Я ее в гостинице купила у портье, у него больше ничего не было, и всю неделю, что ждала Марка, читала ее и те книги по местной истории, что мне приносили из библиотеки. Выпускать меня не хотели, видите ли, – она наморщила носик. – А ведь тут столько достопримечательностей, которые я бы хотела посмотреть!

Марк наклонился ко мне, не поворачивая головы.