Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

.

.

.

[Петь. Мне кажется, это оно.]

Я отложил инструмент и вслушался внимательнее.

[На берегу пруда. Пруд огромный, и дом стоит прямо над водой, каменный, старый, мощный, даже с башенкой на углу! Азалия говорит, это бывшая слобода при заводе, дом управляющего, а потом кого-то еще, но сейчас он пустует. Я его хочу. Я его прямо сейчас хочу.]

– Что говорит Варя?

[Варя говорит, что внутри холодно. Я не понимаю, что именно ей не нравится, физически по связи ко мне ничего не идет, но ощущение, по ее словам, очень странное, и Азалии кажется то же самое. Человек из управы, который их водит, сказал, что дом потому и не продается четвертый год: покупатели заходят, ходят, а потом говорят, что подумают, и не возвращаются. Все до одного.]

– А ты что думаешь по этому поводу?

[Это точно не дом. Дом хороший. Видимо, это что-то в доме, хотя я не чувствую никаких активных артефактов или магии. Думаю, кто-то в нем жил и очень не хотел, чтобы к нему заходили. Возможно он был нераскрытым магом и это было что-то вроде спонтанного заклинания, впитавшегося в стены. Либо, возможно, это что-то достаточно умело замаскированное, все-таки через Варю я чувствую ману куда хуже, чем через тебя.]

Стамеска легла на верстак.

– Пусть смотрят внимательнее. Все комнаты, подвал, чердак. Марк с ними?

[Да.]

– Пусть ходит первым на всякий случай.

[Он и так. Ходил за девочками, но когда услышал про странности с продажей, отодвинул их и пошел вперед. Хороший он, все-таки.]

– Да уж.

Магограф у нас теперь был свой, на втором этаже, в комнате рядом с библиотекой, но до этого вечера я им ни разу не пользовался.

Варя вышла на связь из музея, где Азалия договорилась насчет аппарата. Голос ее приходил с опозданием в полсекунды, но это все равно было очень приятно – слышать ее вот так, из Лавки.

– Петя. Ты слышишь?

– Слышу.

– Мы нашли дом. Лада тебе уже все рассказала, но я хочу сама. Это на пруду, за старым центром, двадцать минут на извозчике. Дом каменный, два этажа и башенка, стены толстые, Лада говорит, ей будет более чем достаточно материала. Окна на воду, на запад. Азалия подняла бумаги в управе: дом был при заводе, потом его купил некто Тенетников, он там жил один лет двадцать совершенно один, а потом пропал. Четыре года назад. Дом отошел городу за недоимки.

– Пропал куда?

– Никто не знает. Бумагах стоит «безвестно отсутствующий». Соседи говорят, что он был нелюдимый и к нему никто не ходил.

– А что вы такое почувствовали в доме? Холод?

– Не совсем холод. Чувство, что не хочется там быть. Я вошла, и мне сразу захотелось выйти, и Азалии тоже, и, думаю, даже Марку, он просто не сказал. Но дом очень хороший, Петя. Я такого больше не найду. И Лада говорит, что, чем бы оно ни было, это пройдет, когда она его заселит.

– Ну, если говорит, значит так и есть. Но все равно ты туда больше одна не ходи. Ни смотреть, ни мерить, ни рисовать. Только с Марком.

Варя захихикала.

– Марк меня одну здесь даже в комиссию не пустил. Как будто меня тут могут съесть.

– Что комиссия, кстати?

– Меня приняли! Учеба начнется уже послезавтра.

– Поздравляю, моя дорогая!

В аппарате послышалось ее дыхание.

– Спасибо, – сказала она. – Я по тебе скучаю.

– Я тоже, Варь. Но ничего, установите маяк и уже скоро сможем увидеться.

– Да, я знаю. Я тебе еще позвоню про дом.

Через два дня, после полудня, я зачищал в мастерской изголовье под резьбу, когда Лавка заговорила голосом «происходит что-то очень странное»

[Петя. Возьми монокль. Сейчас, не откладывай.]

– Что случилось?

[Пока ничего. Надень и смотри.]

Монокль лежал в нагрудном кармане. Я надел его.

Вместо стены мастерской я увидел комнату, в которой никогда не был: высокую, с лепным потолком, с окнами в полстены, а за окнами воду, серую, широкую, до дальнего берега.

Это был взгляд через глаза Вари. Она была посреди комнаты, а чуть впереди нее человек в форменном сюртуке управы показывал рукой на печь. Азалия у окна что-то записывала. Марка в кадре не было, значит, он стоял где-то за спиной.

[Смотри в угол. Левый, у двери.]

Я посмотрел, то есть посмотрела Варя, Лавкой ей было велено то же самое. В углу у двери лежала тень. Обычная тень от двери, на первый взгляд. Но я почти сразу понял, что именно не так.

Свет падал от окна, а значит тень должна была лежать на стене. А она протянулась по полу прямо к Варе.

[Она тут одна такая, я ее в прошлый раз не заметила, но сейчас уже минут десять за ней слежу. Она ходит по дому, следует за людьми. Я не ощущая в ней особо мощной маны, и вряд ли тут дело в маскировке, так что скорее всего она безобидна. Но все равно на самотек такое пускать не стоит.]

– Варя ее видит?

[Да, это не что-то магическое. Ну, вернее, конечно, магическое, но сама тень вполне настоящая.]

Человек из управы тем временем что-то говорил про дымоходы. Варя его не слушала. Она глядела в угол, а от этого в угол глядел и я. Тень отделилась от пола.

Не поднялась. Просто перетекла с пола на стену, вернув форму правильной тени от двери, но затем из-за этой теневой двери будто выглянул человеческий силуэт. Лавка уверяла, что в этом нет ничего опасного, но выглядело это жутковато, особенно с учетом того, что тень, как мне казалось, глядела на Варю в ответ.

Через пару секунд силуэт отделился от тени двери и, размывшись до почти невидимости, двинулся по стене вбок, сохраняя очертания высокого крупного мужчины.

– Лада. Уведи ее оттуда.

[Да, сейчас…]

Она не успела. Тень бросилась.

Я увидел это в полуметре от себя: темное пятно с рваными краями, которое заслонило обзор. Вот только я сейчас стоял в мастерской, в двух неделях пути, с моноклем на глазу. Тень нападала не на меня, а на Варю.

Я не успел даже крикнуть. Тень не долетела. В полуметре от лица она расплющилась о воздух, как о стекло, растеклась по нему в стороны. Воздух перед Варей чуть засветился.

[Держу. Держу, Петя, я держу ее через мастерскую! Черт, она тяжелая, она очень… где Марк, где Марк, Варя, кричи Марка!]

Этого не потребовалось.

Марк вошел, или, скорее, влетел в кадр слева, из-за ее плеча. Он не спрашивал, что случилось. Перед ним было то же, что перед ней: темное на светящемся, у самого ее лица. В следующее мгновение он провел правой рукой с поблескивающей Гранью Стали по воздуху перед Варей сверху вниз.

Тень разошлась надвое. Не исчезла: обе половины сползли по невидимому стеклу на пол, туда, где и лежат тени. Там они и остались, темные, плоские, неподвижные, ничем не отбрасываемые. Марк замер над ними с рукой на рукояти и ждал. Они не шевелились.

– Он полностью ее рассек? Не осталось ничего?

[Подожди, я смотрю.]

[Да, все. Он перерубил основной контур, отвечающий за контроль тени. Через мой щит он тоже, кстати, прошел, как сквозь воду. Теперь тень по сути лишилась разума. Она больше ничья. Просто лежит.]

Человек из управы застыл у печи с открытым ртом. Азалия отошла от окна и взяла Марка за рукав, молча.

– Варя цела? – спросил я вслух, в пустой мастерской, глубоко выдохнув, уже зная ответ, но все еще желая услышать подтверждение.

[Цела. Цела, милый. Я ее держала, ты сам все видел. Я же сказала, что буду держать.]

Монокль я снял. Мастерская была на месте, изголовье на верстаке, стамеска в руке. Руку я разжал не сразу.

Варя вышла на связь в тот же вечер, поздно, из музея.

– Ты видел, – сказала она вместо «здравствуй». – Все?

– Ну, все что нужно было.

– Тогда я не буду рассказывать, как это было было страшно. Ты сам знаешь. Ох… ладно. Я уже успокоилась.

– Точно?

– Точно. Со мной были Лада и Марк, так что я знала, что опасаться нечего, просто это было так внезапно. Интересно, почему она наскочила сейчас, хотя в прошлый раз ни разу не показалась даже, и другие покупатели были про нее ни слухом ни духом?

– Может быть дело в том, что вы вернулись во второй раз, когда все остальные уходили после первого?

[Еще есть шанс, что дело было во мне, если начистоту. Варя – моя хозяйка, как и ты, и хотя для обычных людей это незаметно, вы обладаете особой аурой, которую вполне могло почувствовать магическое творение вроде этой тени.]

– Может быть… ладно, расскажу, что было потом.

– Рассказывай.

Я, конечно, это все знал, но Варе сейчас важно было выговориться, это было понятно.

– По наводке Лады Марк спустился в подвал. Сначала один, нас не пустил. Потом, когда все проверил, позвал. Там нашлась комната за дровяником, маленькая, скрытая, дверь была замаскирована под часть стенки. Он ее вскрыл, разрезав замок своим этим клинком, Гранью. Внутри были стол, стул, лампа, на столе книга, раскрытая, и чашка. В чашке что-то засохло. Честно говоря, не хочу думать, что именно.

– Книга?

– Рукописная. Азалия забрала, она разберет. Но я достаточно видела записей Аси, чтобы понять, что это колдовская книга.

– Думаешь, этот, который пропал четыре года назад, Тенетников, был колдуном?

– Скорее всего. И тогда будет логично, что он и тень эту страшную в доме оставил.

[Жил двадцать лет один в огромном доме над прудом. Потом отрезал от себя тень и исчез. За этим явно что-то кроется, милый, я уверена.]

«Согласен. Но разбираться в этом мне, честно говоря, не особо хочется».

[Да уж.]

– Я надеюсь, вы за такое выторговали скидку? – я решил закончить разговор о колдунах и тенях.

– Да, человек из управы обещал скинуть цену, если мы не расскажем соседям. По словам Азалии, это лучший дом из всех, что она видела в столице. – Она помолчала. – Петя. Я его хочу. Я знаю, что сегодня было, и все равно хочу. Лавке будет хорошо.

– Ну значит решено, – улыбнулся я. – Тем более что все уже закончилось.

– Отлично. Мы его берем. Завтра сходим в банк, потом в управу. А маяк Апостофина поставим, как только у нас будут ключи.

– Хорошо.

* * *

Маяк включили через три дня, вечером.

Я узнал это не по магографу. Я сидел над изголовьем, у которого оставалось вырезать птиц. Лавка замолчала посреди фразы. Она рассказывала, как Зоя торговалась с поставщиком из Новограда за ящик накопителей, когда вдруг стало тихо.

– Лад?

Она не отвечала с полминуты.

[Петя. Они активировали маяк. Какое давно забытое чувство. Теперь я не только тут, но и там. Я чувствую место, которого раньше не было. Оно мое. Пустое, холодное, чужое пока, но мое. Как если бы у тебя выросла еще одна рука.]

– Больно?

[Нет. Странно, скорее. Я туда тянусь, но дотянуться не могу.]

– Сколько тебе нужно?

[Не уверена. Дом и правда отличный, так что перестройка займет меньше времени, чем мы обсуждали. Но вот насколько меньше – вопрос. Я постараюсь к праздникам, я обещала. Если что, ничего, что я перетяну туда часть своих сил? Вам может быть придется какое-то время таскать товары со склада и вытирать пыль самим.]

«Мы не сахарные, не волнуйся. Занимайся новым домом».

[Я постараюсь успеть.]

Я кивнул и вернулся к делу. Стамеска снова была в руке.

Морозовы приехали в субботу, к полудню, без предупреждения.

Я узнал об этом от Зои, которая вошла в мастерскую и сказала:

– Виктор пришел. С сестрой. Говорит, что пришел тебя поздравить и по делу.

– Ну естественно, у него не может быть ничего просто так, – хмыкнул я. – Я сейчас приду.

И что же, интересно, понадобилось от меня Морозову спустя год с лишним?

Глава 19

Виктор ждал у прилавка, как всегда в черном, с шапкой в руке. За год он не изменился: та же короткая стрижка, та же тень под глазами, тот же сюртук по фигуре. Шапку он положил на край прилавка. Хоня чуть отодвинулся от шапки, поглядев на нее с недовольством.

Рядом с ним стояла девушка.

Теперь ей было пятнадцать с небольшим. Она заметно вытянулась, и из-за этого, видимо, все еще выглядела худенькой, но уже без следа болезненности или истощения. Волосы она носила заплетенными и уложенными вокруг головы, на взрослый лад и прическа, пожалуй, старила ее еще на год. Она оглядывала Хоню, Лизу в раме, стеклянный потолок, меня, ни на чем не задерживаясь дольше секунды.

– Петр, – сказал Виктор. – Поздравляю с баронством. Я должен был прислать карточку, но решил, что карточек ты и так получишь несколько сотен, а мы с Леной лучше придем сами. Лена просилась посмотреть, что у тебя тут нового в Лавке.

– Здравствуйте, Петр Алексеевич. – Лена сделала шаг вперед и протянула руку, по-мужски, как, видимо, научилась у брата. – Рада вас снова видеть спустя год.

– Я тоже рад тебя видеть, – кивнул я, аккуратно пожимая ее ладошку. – И тем более рад видеть, что с тобой уже все в порядке. Прекрасно выглядишь, выросла, вытянулась.

– Папе моему это, пожалуйста, скажите, – улыбнулась она. – Он продолжает говорить, что я худая и что мне нужно больше кушать. А я, между прочим, слежу за фигурой! Если бы я ела все, что он заставляет поваров мне накладывать, я бы уже стала поросенком!

– Уверен, это был бы очень милый и красивый поросенок, – хмыкнул я.

– Издеваетесь⁈ – недовольно нахмурилась она.

– Ни в коем случае. Лишь говорю, что ты настолько прекрасна, что это ничего не сможет испортить.

– Ну ладно… – она еще пару секунд посмотрел на меня с подозрительным прищуром, но потом ей самой уже стало невмоготу и она задорно рассмеялась. – Можно я тут все посмотрю?

– Вперед, – кивнул я. – Смотри сколько захочешь.

– А можно мне посмотреть лифт? Витя сказал, что у вас теперь есть лифт. И что вы кота переделали, и он летает. И что у вас бассейн.

– Лена, – одернул ее Виктор.

– Что? Ты сам мне это рассказывал.

Хоня, услышав про себя, поднялся с прилавка, повисел над ним на высоте ладони и опустился обратно. Лена засмеялась.

– Все можно, – кивнул я. – Если куда-то нельзя, там будет заперто, так что исследуй на здоровье. Виктор, пойдешь с ней?

– Я останусь тут, спасибо.

Приятно было видеть, что он избавился от чувства гиперопеки. Лена ходила по дому два часа, без остановки. Лифт она заставила проехать вверх и вниз трижды, прижимаясь спиной к решетке. В подвале, у бассейна, она присела у кромки и потрогала воду. В обсерватории долго сокрушалась, что пришла днем и в телескоп ничего не видно. Все это мне пересказывала Лавка, и Хоня ходил за ней всю дорогу, не отставая.

Проводив сестру глазами, Виктор повернулся ко мне.

– До сих пор не до конца верится, что она здорова, – он глубоко вздохнул. – Теперь дело, не против?

– Валяй.

– В конце зимы мы открываем новое главное здание нашего банка в Москове. И мне нужен будет артефактор высочайшей квалификации. Подробности пока раскрыть не могу, но мне бы хотелось, чтобы именно ты мне помог с этим. Ты не против?

– Может быть все-таки какие-то подробности?

– Сейчас не могу, – покачал он головой. – Я дал слово. Но обещаю, что дело будет щедро оплачиваться и что ты не пожалеешь, что принял участие. Это все, что я скажу до января.

– Интриган, – хмыкнул я. – Ладно, заинтересовал, не спорю. Когда я буду нужен? В феврале или раньше?

– Лучше пораньше. Середина-конец января.

– Ладно, я подумаю.

– Подумай. – Он кивнул, покосился на Хоню, потом отошел и сел на гостевой стул, который я оставил в зале, несмотря на появление переговорной, как дань старым временам. – Да, кстати, после того как ты пустил ее на экскурсию по дому, Лена будет писать тебе письма. Она пишет всем, кто ей нравится. Не отвечай, если некогда, она не обидится, просто напишет еще.

Лена пришла со своей экскурсии чуть раскрасневшаяся и дико довольная.

– Петр Алексеевич! А можно мне к вам приходить? Не за покупками. Смотреть. Я спрашивала у Вити, он сказал, что это вам решать.

– Приходи, конечно. С Витей или с кем-нибудь, с кем он отпустит. Или даже одна.

– Он меня одну точно не отпустит, как и с кем-нибудь, если это не мама или папа. Со мной он сам всегда ездит.

А, значит не до конца избавился.

* * *

В понедельник утром Зоя положила передо мной на прилавок книгу.

Обычная конторская книга в коленкоре, какие она покупала дюжинами для учета, только эту она завела заново. На первой странице стояло ее рукой: «Желающие». Ниже шли фамилии, по одной на строку, с датой, с адресом и с двумя-тремя словами о деле. Страниц было исписано четыре.

– Это с того дня, как ты вернулся, – сказала Зоя. – Леонид Карпович ведет, я проверяю. Половина просто хочет посмотреть на барона. Четверть хочет, чтобы барон посмотрел на их бабушкину брошь. Остальные, похоже, по делу.

Леонид за ее спиной держал ручку наготове, на случай, если я вдруг велю что-нибудь дописать.

Я перелистал. Купцы, двое заводчиков, вдова с «фамильной вещью», присяжный поверенный, трое из управы, кто-то из княжеской канцелярии без фамилии, с пометкой «просил не записывать». Фамилии из Ложи тоже были, две.

– Вот как сделаем, – сказал я. – Отбирать буду сам, по этой книге, вызывать, принимать в комнате бесед. Кого выбрал, тому Леонид Карпович посылает записку с часом. Кого не выбрал, тому ничего не посылает, а если спросят, я буду объяснять, что сейчас слишком много дел.

До выборов главы Грани оставалось около полугода. В теории того, что я уже заработал, в буквальном и фигуральном смысле, могло оказаться достаточно, но перестраховаться было бы вообще не лишним. Так что временно простые бытовые заказы от случайных клиентов предстояло отложить в долгий ящик и сосредоточиться на тех, кто мог бы потом помочь мне набрать хоть пару очков влияния во время голосования.

Я взял ручку, повертел в пальцах, попробовал ногтем кончик, пока думал, и поставил в книге три крестика. Один против присяжного поверенного. Один против фамилии из Ложи: Дольский, топаз, банкир, кредитная линия без формальностей. И один против строки, где значилось: «графиня Лаврентьева, С. А.», а дела не было написано, только «просит принять без посторонних».

– Этих троих для начала. Леонид, свяжитесь с ними, чтобы все выглядело более представительно?

– Поддерживаешь статус? – хмыкнула Зоя.

– С теми, на кого это сработает, – улыбнулся я.

Все трое явились в течение дня.

Поверенный хотел, чтобы я подтвердил подлинность печати на завещании, и на это ушло всего четверть часа, правда, мне пришлось его разочаровать: печать была подлинная, а вот бумага, на которой она стояла, была на двадцать лет моложе печати. Он ушел задумчивый, с бумагой под мышкой.

Дольский пришел ровно в четыре. Его я помнил по собранию Ложи три года назад: полный, с топазом в перстне.

– Чай, кофе, Эраст Поликарпович?

– Ничего. Я на полчаса, у меня в пять совет.

– Внимательно вас слушаю в таком случае.

– Барон. Я не стану ходить кругами. У меня к вам деликатное дело, которого я не могу доверить ни одному из знакомых мастеров, потому что не могу быть уверен в непредвзятости ни одного из них. Вы не служите никому, вы сами – наследник Грани. – Он положил на стол ладонь. – В моем банке лежит вклад. Вещь. Ее оставил один очень важный человек, мой давний друг. Но недавно он умер, и теперь за нее спорят наследники, а я назначен судьей спора. По его завещанию, я не должен быть в курсе, что это такое, и решить исключительно исходя из личного мнения о наследниках. Но я беспокоюсь, что ошибусь в выборе именно потому, что не знаю, что там.

– Ну, раз ваш друг не хотел, чтобы вы знали, может быть так и задумывалось?

Дольский кашлянул.

– Говоря начистоту, человеком он был добрым и отзывчивым, но в целом до смерти оставался тем еще идиотом. И я уверен, что этот пункт он оставил именно руководствуясь своей добротой и верой в людей, а не разумом и рациональностью. А наследнички там, если что, те еще персонажи, кстати как раз потому, что он их слишком разбаловал и позволял все подряд. Если бы не деньги рода, половина бы уже сидела, а другая половина спилась бы или что похуже. Может быть я преувеличиваю, но ненамного. Если мой друг так беспокоился конкретно об этом предмете, то это наверняка что-то особенное и, возможно, опасное. Я не хочу, чтобы нечто подобное попало не в те руки. Так что я должен знать, что это такое, прежде чем решу, кому ее отдать.

– А я вам зачем?

– Вещь в герметичном ящике, и я не могу сорвать пломбу, так как тогда будет очевидно, что я подсмотрел. Я хотел, чтобы вы посмотрели и сказали мне, хотя бы, есть ли мне смысл беспокоиться или это была просто очередная его причуда. Посмотрите?

«Не врет? Как думаешь?»

[Нет, милый. Насчёт него можешь не сомневаться.]

– Привозите, – кивнул я, подумав.

Раз Дольский не брал с меня обещаний обязательно рассказать, что лежит внутри, смысла отказывать ему в его беспокойстве я не видел.

– В банке у меня сейф.

– С такими тонкими вещами стоит разбираться в моей Лавке. Привозите.

– Привезу. В пятницу вам подойдет?

– В пятницу с утра?

– Отлично.

Он поднялся, задержался в дверях и добавил, уже в сторону окна:

– Когда дойдет до голосования, барон, право голоса, конечно будут иметь только члены рода Смарагдовых, но у меня среди них достаточно друзей.

– Привозите вещь, Эраст Поликарпович, – сказал я ровным голосом.

Графиня Лаврентьева вошла в шесть.

Я встал. Что-то во мне дрогнуло раньше, чем я успел ее разглядеть: тонкое, теплое, где-то под грудиной. Это чувство я помнил. Оно появилось у меня три года назад, в ратуше, после купели. С тех пор я ловил его два или три раза в год, на улице, в толпе, всегда неожиданно. Так отзывались потомки рода, к которому меня привязали.

Она была из Смарагдовых. Вот так «удача» – сразу двое из Ложи за один день. Хотя странно было то, что она не носила на себе ничего с изумрудами, как большинство известных мне членов Ложи.

Хотя, нет, не просто «большинство». Каждый на моей памяти, кто знал о своей принадлежности одной из древних семей, обязательно носил на себе отличительный знак рода. Это не было прямо-таки правилом, но это было очень строгим показателем хорошего тона. Меня никто не заставлял носить перстень просто потому, что я был наследником, по сути высшей инстанцией.

При этом она была дворянкой, а значит ее родители, кто-то из которых, очевидно, состоял в Ложе, должны были очень доходчиво объяснить ей этот принцип. Вариант оставался только один, если не учитывать «бескультурье» – ей еще ничего не рассказали о Ложе.

И на самом деле это вполне могло оказаться правдой. На вид ей было лет девятнадцать, ровесница Ильи. Ей могли банально еще не успеть раскрывать тайну рода, а возможно ее намеренно берегли от этого всего, почему нет.

Светлая, прямая, в сером платье, застегнутом до горла, с кольцом на левой руке, обычным, вообще без камней, которое она то и дело трогала большим пальцем. Невинна и мила. Будь она моей дочерью, я бы тоже захотел как можно дольше удержать от ее от погружения в этот омут.

Так что и я не собирался лезть в чужой монастырь со своим уставом. Если она пришла ко мне по личному делу, никак не связанному с Ложей, то и мое в ней членство останется для девушки тайной.

– Барон Воронов. Спасибо, что приняли. Мне сказали, что к вам сейчас не попасть.

– Садитесь, графиня. Вы здесь, а значит мы поговорим без спешки.

– Спасибо. – Она послушалась.

– Чаю?

– Нет. То есть да… Нет, не надо, я не смогу.

Она подняла на меня глаза. Всмотревшись, я понял, что она плакала, и плакала долго, просто не сегодня.

– Я не знаю, как это объяснить. Я никому этого не говорила… Мне нужен человек, который разбирается в… в таких вещах. – Она открыла сумочку и достала плоскую пластину, темную, размером с ладонь, с медной кромкой. – В этом.

Пластина легла на стол между нами. Я узнал прибор. Это был портативный голограф прошлогодней модели, дорогая, но набирающая популярность в высшем свете игрушка.

Стационарный голограф был громоздким аппаратом с заранее определенным на полу кругом, в котором шла запись. Но записывать он мог длительные и крайне реалистичные образы, такие, что так просто и не отличить от реального человека. К тому же в большинстве стационарных моделей можно было держать сразу несколько записей и выбирать, какую проиграть.

Портативная вариация могла «помнить» лишь несколько секунд, объем пространства, где шла запись, был сильно ограничен, а сам образ представлял из себя просто намеченные множеством зеленых линий контуры, но зато его можно было использовать практически в любом месте и положении.

При «правомерном» использовании это могло стать отличным сувениром, на который можно было записать поцелуй влюбленных или просто чью-то искреннюю улыбку и поставить дома на полочку.

Но в Азии, где изобрели эту модификацию, а начиная с весны и в Иберии тоже, благодаря этим штучкам произошел настоящий бум случаев шантажа.

Светописцы были довольно громоздкими и их вспышки в любом случае были видны. Снять какую-нибудь неверную пару незаметно для них было той еще задачей. Но у портативного голографа не было этих проблем, он записывал практически незаметно для тех, кто не ощущал ману, и хотя «картинка» получалась без мелких подробностей, детализации более чем хватало, чтобы узнать лица.

И, судя по состоянию графини, эта волна вымогательств докатилась и до Грозова.

– Расскажите с начала, – сказал я. – Откуда эта пластина у вас.

– Ее принесли четыре дня назад, с посыльным, в конверте без обратного адреса. С запиской. – Она достала и записку, сложенную вчетверо, развернула и положила передо мной.

Печатные буквы, карандаш: если до первого числа не будет заплачено, вторую такую же пластину получит ее муж. Внизу стояла сумма, подчеркнутая дважды, размытая круглыми пятнами. Графиня, похоже, плакала прямо над этой запиской.

– Мужу вы, похоже, так и не сказали?

– Нет.

– Родителям?

– Никому. Я же сказала.

– Я спросил еще раз, потому что это важно.

– Муж на службе при князе, он подолгу не бывает дома. Я замужем с лета, всего четыре месяца. – Она тронула кольцо. – Барон, то, что на этой пластине… этого не было. Я была на балу у Вяземских в октябре, да, и на записи я в том самом платье. Но там еще и мужчина, и мы с ним… этого не было! Я клянусь! Но мой муж… он очень ревнивый человек, и я боюсь, что он не поверит.

– Покажите.

– Здесь?

– Здесь никого, кроме меня. Вы обратились за помощью, так что я не стану вас осуждать в любом случае. Покажите.

Она положила ладонь на медную кромку. Пластина ожила. Над ней вспыхнул трехмерный образ, фактически голограмма, сложенная из тысяч тонких линий.

Лицо графини, без всяких сомнений, голограф снял ее где-то до середины груди. Она улыбается кому-то, потом будто бы устремляется вперед, секунда – и вот она уже слилась в страстном поцелуе с неким мужчиной.

Все это демонстрировалось через линии, так что, из-за того, что она держала его ладонями за лицо, а он обхватил ее голову сзади, понять его внешность было крайне сложно. Очевидно было, что у него были длинные волосы, заплетенные в конский хвост, высокий лоб крупный нос и, кажется, усы. Но в остальном – ничего.

Впрочем, дело, очевидно, было не в нем. Потом свет моргнул и картинка исчезла.

– Оно закончилось? – Графиня на всем протяжении записи не отрывала рук от своих глаз.

– Да.

– Какой стыд… – выдохнула она, убирая ладони и показывая красные от румянца щеки.

– В стражу вы не обратились, чтобы это не стало уликой, – не спросил, а просто констатировал я.

– Да.

– Я понял. Но чего конкретно вы от меня хотите? Я не из тех, кто достаточно хорошо разбирается с вымогателями.

– Я ведь говорю, что ничего подобного не было! – возмутилась она. – Либо я этого не помню, и тогда с моей памятью что-то сделали, либо что-то сделали с этой записью. Я надеялась, что вы сможете хотя бы сказать, какой из вариантов. Вы ведь работали не только с обычными артефактами. Вы сможете помочь?

– Посмотрим.

– Это долго?

– На всякий случай: вы ведь понимаете, что если я не найду ничего подозрительного ни в пластине, ни в вас…

– Я обращусь к кому-нибудь другому! – она очень мило топнула ножкой. – Я не скажу, что это был брак по любви, но я бесконечно уважаю своего мужа, и никогда бы не позволила себе ничего… – она махнула рукой на пластину. – Подобного. По крайней мере… – она явно смутилась тому, что появилось у нее на языке, но, видимо, раз уж я уже увидел основной компромат, решила, что нет смысла проглатывать окончание мысли, – по крайней мере не через четыре месяца после свадьбы.

Я едва удержался от усмешки. Не мое дело. Да и кто мог всерьез ожидать, что брак по расчету будет вечно счастливым?

– Хорошо, не волнуйтесь. Я почти уверен, что, если я ничего не найду, то и никто не найдет, но это также значит, что, если что-то было, то я это точно замечу. Дайте мне пару минут. И не говорите пока ничего.

Я взял пластину в руки.

Глава 20

Сама по себе она была совершенно обычной, я уже видел такие штучки не один раз. Они не были дешевы, каждая стоила тысяч по пять, при том что была, по сути, одноразовой, но для представителей высшего света в качестве разового развлечения – почему бы и нет?

Но меня интересовали контуры, отвечавшие за запись. И вот тут я почти сразу заметил проблему. Контуры непрерывной записи перетекали друг в друга плавно и без разрывов. А тут был заметен очевидный разрыв.

Две записи, снятые в разное время, на разных пластинах, на разных голографах, и потом очень искусно склеенные воедино. С учетом того что это была новая технология, а образы стационарных голографов были слишком сложны, чтобы их можно было даже попытаться вот так подделать, не удивительно, что подобным способом можно было обмануть тех, кто недостаточно хорошо разбирался в вопросе. У людей просто не возникало мыслей о том, что это может быть «монтаж».

[Сшили по тому месту, где она бросается вперед и на мгновение теряется из виду. Очень умно, ничего не скажешь.]

«И это явно подстроено. Платье то же, прическа та же, даже образ девушки, которая целовалась, похожи. Тот, кто это делал, явно был на том балу и знал, как выглядела Татьяна, и понимал, что и как сделать».

– Татьяна, – сказал я. – Вы были совершенно правы. Проблема в записи. Если точнее, это две записи, склеенных вместе. Первая половина с вами, а на второй – другая девушка, просто похожая на вас. Кто-то взял вашу запись с бала и пришил к ней вторую.

Она молчала долго. Потом закрыла лицо руками и сидела так, пока я не налил ей воды.

– Значит, этого все-таки не было, – сказала она в ладони.

– Не было. Можете выдохнуть. Теперь выпейте и расскажите мне про бал. Когда я был в Иберии, на крупных приемах такие голографы продавали желающим специально приглашенные торговцы. На балу было также?

– Ну, да, вроде как… – она снова покраснела.

Как выяснилось, снимал ее на балу Евгений Тарусов. Смутилась она потому что Тарусов до ее помолвки с нынешним мужем, графом, ходил к ним в дом два года и считался почти женихом, но потом ее родители договорились о браке и их отношениям пришел конец.

На балу у Вяземских он подошел с прокатным голографом в руках, попросил «на память» и снял ее у колонн. Она не отказала, разумеется. С учетом того, насколько искренней выглядела ее улыбка даже с учетом несовершенной картинки голографа, я вообще не исключал, что через несколько лет скандал между ней и этим Тарусовым мог бы стать вовсе не подложным.