Текст книги "Профессор-целитель 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Илья Савич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Вот только сейчас картина оказалась совершенно иной. Пациентка побледнела, на лбу выступил холодный пот. Она изогнулась в пояснице, глаза и рот приоткрылись.

Мои рефлексы сработали даже быстрее мыслей. Я подхватил её за плечи, повернул, и как раз вовремя – бедняжку вырвало прямо на пол.

Пришлось держать её лицом к краю кровати, пока не прекратились позывы. Затем положил её обратно, нацепил на уши дуги фонендоскопа, приложил головкой к груди. Глухие тоны сердца, тахикардия. Проверил пульс – частый, нитевидный. Давление падает.

Краем глаза уловил, как на этаж поднялись Савелий со Львом, они увидели меня и на пару мгновений замешкались, прежде чем припустили на подмогу.

– Готовь Живицу, – я снял с плеча сумку и протянул её Льву, он стоял ближе. – И кофеин тоже. Раствор для подкожного укола.

Но Лев так и замер, уставившись на пациентку. Лицом он почти сравнялся с ней по бледности и совсем потерял над собой контроль.

– Савелий, – повернулся я ко второму студенту. – Кофеин и Живица.

Тот оказался расторопнее, принял сумку. Я же приступил к первой помощи.

Подушку подложил под ноги, голову повернул набок. Пальцем очистил рот от рвотных масс, склонился над ней, чтобы проверить дыхание.

Слабое, редкое.

Тут оживился Лев. Я уж думал, он рухнет в обморок, но смог себя побороть. Подобрался поближе, опёрся руками о край кровати.

– Я… я помогу, – сглотнул он.

– Готовь солевой раствор, будем вводить внутривенно, – скомандовал я и приступил к искусственному дыханию.

Дальше всё происходило быстро. Я поддерживал дыхание пациентки, пока Савелий возился с растворами. Лев наполнял стеклянную ёмкость солевым раствором, готовил трубки и шприц и старался не смотреть на пациентку.

– В-вот, Живица, – Савелий протянул мне шприц с прозрачной жидкостью, второй же держал у груди.

– Это кофеин, – кинул я и выхватил второй шприц со слегка зеленоватой жидкостью.

Так выглядела Живица, по свойствам схожая с адреналином.

Я вколол Живицу в бедро, затем подкожно ввёл кофеин и продолжил поддерживать состояние женщины. Лев тем временем с канюлей в руках навис над ней в поисках вены.

– Арасов, очнись, – сказал я ровно, чтобы не спугнуть ещё сильнее. – Вводи солевой раствор.

Это помогло. Лев наконец-то ввёл канюлю. И по счастливой случайности, не иначе, ему удалось это с первого раза. Затем схватился за шприц и медленно начал вводить раствор из ёмкости.

Капельницы тут ещё не придумали, поэтому приходилось использовать хитрую систему из шприца, ёмкости с раствором и Т-образной трубки. Один конец опускался в ёмкость с раствором, к другому подключали шприц, который работал насосом для раствора. Третий конец трубки соединяли с канюлей в вене.

Неудобный, трудозатратный способ, который требует постоянного присутствия. Но пока придётся действовать так, а потом гляну на складе сифон или соорудим кустарный прообраз капельницы, чтобы не пришлось держать дефицитного лекаря у одного пациента.

Через некоторое время ситуация стабилизировалась. Пациентка задышала ровно, давление восстановилось. Она пришла в себя и глянула на меня измученными глазами.

– Как вы себя чувствуете, любезнейшая? – мягко произнёс я.

Глупый вопрос, но нужно было проверить её реакцию.

– Плохо… – прошептала она.

– Кстати, меня зовут Григорий, – улыбнулся я и подмигнул ей. – А вас как, красавица?

Женщина слабо улыбнулась.

– Света… Никифорова я. Замужем.

Я тихо посмеялся.

– Эх, не везёт мне! Ну, глядишь, зато в лекарском ремесле удача улыбнётся. Отдыхайте, Света Никифорова. Чуть позже я к вам подойду снова.

Лев остался следить за солевым раствором, а Савелия я отвёл в сторону.

– Фух, я уж испугался, – ухмыльнулся он, вытирая пот со лба. – Но справились, а, Григорий Романович?

– Ты перепутал кофеин с Живицей, – напомнил я.

Савелий нахмурился, улыбка исчезла. Он виновато опустил голову, почесал затылок.

– Ну, я как бы… Ну да. Простите, господин Вересаев.

– Сконцентрируйся, Савелий, – строго произнёс я. – Мне нужны помощники, а не малые дети, за которыми глаз да глаз нужен. Это не практика и не теоретический экзамен под присмотром кучи опытных целителей.

Савелий поджал губы, кивнул.

Я взглянул на Льва, который сосредоточенно давил на поршень шприца и наблюдал, как солевой раствор мерно проталкивается в вену.

Значит, Савелий часто отвлекается и путается. Отсюда и забытый тампон во время операции.

А Лев – он просто боится, причём до паники. И не всегда, а только таких вот критических случаев, как резкое ухудшение состояния или операция, где внутренности наружу. Знаний полная черепушка, только воспользоваться ими в нужный момент он может далеко не всегда.

Кстати, про ухудшение состояния. Света наверняка отреагировала на Серебряный настой, который я ей дал, именно он привёл к кризису.

Но почему? Рудниковая зараза так защищается?

Если именно это, то дело плохо. Источник использовать нельзя, настойку тоже, а иммунитета большинству больных не хватит, чтобы справиться с болезнью.

Я должен найти решение.

Глава 22

Приёмная градоначальника встретила меня пылью, духотой и запахом казённых чернил. Секретарь сидел за небольшим столом у самой двери в кабинет.

Худой, сухой. Указательным пальцем с чернильным пятном на последней фаланге он перебирал бумаги и время от времени делал пометки в толстом журнале. Перед ним стояла чернильница, рядом стопка чистых листов и деревянный лоток с табличкой «Для обращений».

Он поднял на меня глаза, но тут же опустил их обратно.

– Иннокентий Арсеньевич занят, – сказал он ровно. – Присаживайтесь.

Я сел на стул у стены и приготовился ждать.

Мысли возвращались к Светлане. Женщина, которую я едва не потерял на третьем этаже, лежала сейчас с солевым раствором в вене. Состояние стабилизировалось, но вопросы остались.

Я дал ей Серебряный настой одной из первых тяжёлых пациентов, и именно у неё случился кризис. Совпадение или закономерность? Пока что пришлось держать их на особом контроле и тоже дать им солевого раствора, чтобы снизить концентрацию Серебряного настоя.

В моей практике уже встречалось подобное. Когда я работал в инфекционном отделении, мы лечили тяжёлые пневмонии антибиотиками. И однажды я наблюдал классическую реакцию Яриша-Герксгеймера: пациенту ввели первую дозу, и на следующий день ему стало хуже. Температура подскочила, давление упало, озноб, слабость.

Она возникает, когда антибиотик эффективно убивает возбудителя, и в ответ на массовую гибель бактерий происходит выброс их токсинов в кровь.

Дежурный уже хотел отменить препарат, но заведующий сказал продолжить и вести наблюдение. И действительно, через день температура пошла вниз, а ещё через три пациент пошёл на поправку.

«Это бактерии огрызаются, – сказал он тогда. – Мы нанесли им урон, и они ответили вспышкой. Но мы сильнее, и пациент тоже сильнее».

Серебряный настой по свойствам напоминал антибиотик. Если кризис у Светланы – это та самая реакция, значит, настой работает и нужно просто перетерпеть. Но если это что-то другое, если настой не подходит для рудниковой хвори, если он бьёт по магической системе, а не по заразе, тогда дело хуже. Мне придётся искать другой путь.

Проверить это можно только на других пациентах, Сейчас Светлана слишком слаба, чтобы перенести ещё один кризис. Но торопиться не стоило. Слишком много неизвестных.

Часы в углу приёмной отсчитывали минуты маятником. За окном слышался стук копыт и редкие голоса. Посёлок жил своей жизнью, не подозревая, что ходит по краю.

Секретарь продолжал перебирать бумаги. Раз в несколько минут он откладывал перо, брал очередной лист, читал, что-то помечал на полях и убирал в одну из стопок справа от себя. Иногда он поднимал голову, смотрел на дверь кабинета, будто ждал сигнала, но оттуда не доносилось ни звука.

Наконец дверь отворилась. Наружу спиной вперёд вышел человек в тёмном мундире с иголочки и начищенных туфлях. Он кланялся, благодарил и пятился, едва не наступив мне на ноги.

– Благодарю покорно, Иннокентий Арсеньевич! Благодарю! Век не забуду вашей милости!

– Ступайте, ступайте, – раздался из кабинета густой голос.

Проситель скрылся в коридоре, а секретарь поднялся и подошёл к двери. На несколько секунд он скрылся в кабинете, а затем вышел и сказал:

– Иннокентий Арсеньевич примет вас, Григорий Романович. Проходите.

━─━────༺༻─────━─

Кабинет градоначальника был обставлен с основательностью. Тяжёлый стол из тёмного дерева, зелёное сукно, шкафы с книгами, а в углу стоял аквариум с рыбками. На стенах: портреты государей, полки с документами и герб Кармашкиных на щите, что висел над высоким креслом.

А рядом с локтем Кармашкина, чуть в стороне от бумаг, лежал небольшой кожаный чемоданчик. Потемневший от времени, с латунными застёжками.

Сам Иннокентий Арсеньевич сидел в кресле и деловито перебирал бумаги. Казалось, они тут только бумаги все и перебирают.

Градоначальник был толстый, с одышкой, с красным лицом. Он поднял на меня взгляд, отложил лист и чуть повёл рукой:

– Господин Вересаев, да? Наслышан, наслышан… Присаживайтесь, прошу.

Я сел напротив. На куда более скромный стул, к тому же с низкой посадкой, из-за которой создавалось впечатление, что Кармашкин, словно царь на троне, великодушно принимал просителей.

– Иннокентий Арсеньевич, у нас эпидемия, – я сразу приступил к делу. – Восемьдесят три больных, фельдшер заразился, неизвестно сколько уже заразились и сейчас ходят с инкубационным периодом, несут угрозу остальным. Мне нужно, чтобы вы ограничили передвижение населения, ввели полный карантин, иначе быть беде.

Кармашкин выслушал, не перебивая. Потом вздохнул и медленно, с сожалением во взгляде и сдвинутыми в домик бровями, покачал головой.

– Голубчик вы мой, Григорий Романович… – Он взял со стола перо, покрутил в пальцах и отложил. – Я вас прекрасно понимаю. Поверьте, я сам не сплю ночами. Думаю, переживаю. Шахтёрский люд – это ведь не просто работники. Это люди! Семьи, дети. Я тут каждого знаю. Каждого.

Он говорил мягко, почти отечески. И в это время его левая рука легла на кожаный чемоданчик. Пальцы накрыли латунную застёжку, чуть погладили.

– Но поймите и вы меня, – продолжил он. – Империя не может ждать. Руда, которую добывают здесь, идёт на заводы, на фабрики, на армию. Если ввести карантин, это затормозит работу. А затормозить работу значит затормозить шахты. А это уже, прошу прощения, подвести государя! Подвести армию, подвести всех, кто на нас надеется. Я не могу взять на себя такую ответственность. И вы не можете, Григорий Романович.

– Дело не в ответственности, – сказал я. – Дело в том, что хворь распространяется. Если она выйдет за пределы посёлка…

– Выйдет? – он поднял бровь. – А вы уверены, что она выйдет?

– Более чем уверен, Иннокентий Арсеньевич. Фельдшер заразился, служащие заразились. Люди ходят по улицам. Если не остановить это сейчас…

Я старался говорить как можно убедительнее, но Кармашкин будто не слышал. Или слышал, но не то, что я доносил.

– Дорогой мой господин Вересаев, – Кармашкин поднял руку, останавливая меня. – Я ценю вашу заботу и, должен отметить ваше рвение похвально. Правда, это действительно стоит уважения. Но давайте посмотрим на вещи трезво, Григорий Романович. Как вы сказали, в посёлке восемьдесят три больных. Рудниковая хворь, верно? Тимофей Платонович докладывал.

Значит, он в курсе.

– Она самая, – кивнул я.

– Из них большинство – шахтёры, которые и раньше болели рудниковой хворью, – будто со знанием дела кивнул Кармашкин. – Это их профессиональная болезнь. Она у них годами. Вы хотите, чтобы я из-за этого остановил жизнь всего посёлка?

В груди начинало закипать.

– Это уже не та хворь, – объяснил я ровным голосом. – Она изменилась и теперь передаётся по воздуху.

– Допустим, – кивнул он, и его пальцы снова скользнули по чемоданчику. – Допустим, вы правы. Хотя я о таком не слышал ни разу, должен заметить, а я уже пятый год тружусь градоначальником Шахтёрска и уж что-то в этом деле понимаю. Но допустим, вы прав. И что вы предлагаете делать? Закрыть въезд и выезд? Поставить охрану? Вы знаете, сколько людей на это потребуется, и сколько у меня в наличии? Десяток. Десяток человек на весь посёлок, Григорий Романович! Кто будет следить за карантином? Кто будет кормить людей, если они не смогут работать? Кто будет обеспечивать порядок? К тому же, у нас уже введён комендантский час. По настоянию Тимофея Платоновича, между прочим.

– Комендантский час лишь начальная, малая мера, – пояснил я. – Но этого мало для борьбы с эпидемией.

Кармашкин вздохнул, покачал головой и откинулся в кресле. Он смотрел на меня внимательно, почти с интересом, но продолжал ковырять замок на чемоданчике.

– Григорий Романович, – сказал он мягко. – Я вам верю. Правда, верю. Вы молодой, энергичный, образованный. Вы хотите спасти мир, и это прекрасно, похвально, крайне достойно. Но вы должны понять, мир не спасается за счёт других. Если вы остановите шахты, вы спасёте горстку больных, но погубите сотни. Те, кто работает на заводах, те, кто ждёт руду, те, кто строит армию – они тоже люди, им требуется руда. Родине требуется руда, Григорий Романович.

– Эпидемия… – начал было я возражать.

Но он подался вперёд и заговорил, не обращая на это внимания.

– Я сам вчера не спал. Думал о ваших больных, женщинах и детях, которые… эм, ну кашляют. Его голос стал тише, доверительнее. Но оттого ещё фальшивее и противнее. – О несчастных, которые лежат с температурой. Я ведь не железный, и я тоже человек. Но я не могу действовать на эмоциях, Григорий Романович. Мне приходится думать о всех, кто от нас зависит. Мы ведь звено цепи, понимаете? И должны быть сильными, чтобы цепь не порвалась.

Хотелось ему врезать. Хорошенько так, с отмашкой, прямо по жирной лживой морде.

Но я тоже не мог действовать на эмоциях, так проблему не решить, но можно заработать новых.

Я вздохнул, угомонил гнев и сказал:

– Тогда хотя бы отправьте депешу в Петербург. Мне нужны лекарства, люди, помощь.

– Депешу… – повторил он и снова коснулся чемоданчика, забарабанил толстыми пальцами по старой коже. – Да, конечно, несомненно… Но есть проблема – телеграф сломался, как раз пару-тройку дней назад. Но не волнуйтесь, я уже распорядился, и… скажем, завтра-послезавтра телеграфист выйдет, починит, и мы всё отправим.

– Он болен? – насторожился я.

– Болен, – согласился Кармашкин. – Но не смертельно, насколько мне известно. Поправится – выйдет. А пока… пока мы можем написать письмо. Послезавтра как раз ожидается…

– Письмо будет идти долго. – Я откинулся на спинку стула и холодно взглянул на градоначальника.

Он заметил это, сбросил улыбку. Кивнул.

– Несомненно, – голос его стал менее дружелюбным. – Да, придётся подождать. Но это лучше, чем ничего, верно? И, быть может, вы уже успеете справиться с болезнью собственными силами.

Он снова улыбнулся, посмотрел на меня с доброжелательным лицом. В его улыбке было столько отлично сыгранной искренности и желания помочь, что многие бы повелись на игру.

Его левая рука снова легла на чемоданчик, пальцы нетерпеливо теребили латунный замок.

И вдруг замок щёлкнул, чемодан приоткрылся, и из узкой щели выглянули пачки ассигнаций.

Кармашкин торопливо хлопнул по чемодану и закрыл замок.

– Кхм, да… – занервничал он, но быстро взял себя в руки. – Понимаю вашу тревогу, Григорий Романович, и полностью разделяю её. Но давайте не будем горячиться и верить, что всё образуется. Главное – не паниковать. Паника – это худшее, что может быть в такой ситуации. Мы справимся. Я вам обещаю.

Он поднялся, протянул мне руку, давая понять, что разговор окончен…

Я пожал её. Сухая, тёплая ладонь, в два раза больше моей. Но рукопожатие слабое, скользкое.

– Всего доброго, Григорий Романович. И не волнуйтесь. Мы со всем справимся!

Я скупо кивнул и покинул кабинет.

━─━────༺༻─────━─

На выходе из администрации и невольно выдохнул. Разговор с Кармашкиным оставил послевкусие, будто я пожевал бумагу – вроде и не отравился, но и пользы никакой. Градоначальник навешал мне лапши на уши: и о людях он думает, и ночами не спит, и помощь обязательно будет. Только по итогу не решил ничего. Ни ограничений, ни депеши, ни даже конкретного срока, когда телеграф починят. Ждать от него помощи не стоило. Он просто говорил красиво, пока его рука поглаживала чемоданчик с ассигнациями.

Степан ждал меня у крыльца. Повозка стояла чуть в стороне, лошади понуро опустили головы. Извозчик смотрел на меня с любопытством.

– Ну что, Григорий Романович? Договорились?

Я махнул рукой и забрался в повозку.

– Будто предвыборную речь прослушал.

– Чего? – не понял он.

– Да так… Ничего он делать не будет. Будто не понимает, что и сам может схватить заразу.

Степан усмехнулся, натянул вожжи, и лошади тронулись.

День выдался на удивление ясным. Солнце пробивалось сквозь редеющий туман, и Шахтёрск представал передо мной в неприглядном свете. Улицы, которые не убирали, кажется, с самого основания посёлка. Лужи, которые никто не осушил после недавнего дождя.

Одна из них, огромная, разлилась прямо посреди дороги, и все обходили её по грязной каёмке деревянного тротуара или по краю дороги. Кособокие заборы, отвалившаяся штукатурка на домах, покосившиеся террасы.

А рядом кипела жизнь. Женщина вывесила бельё во дворе, мальчишки гоняли обруч по переулку, старик сидел на лавочке и курил трубку. Кто-то вёз тележку с дровами, кто-то возвращался с рынка. Посёлок жил обычной жизнью, не подозревая, что ходит по краю. Или зная, но не веря. Так бывает: пока беда не постучала в твою дверь, ты думаешь, что она где-то там, у других.

Я смотрел на эту будничную суету и думал, сколько из этих людей уже заражены? Сколько из них завтра явятся ко входу в фельдшерский пункт, и для них придётся искать место в переполненных палатах?

– Градоначальнику это не грозит, – сказал вдруг Степан.

Я обернулся.

– Что?

– Зараза, – пояснил он. – Барину-то нашему. Он в отдельной усадьбе живёт, в город и раньше редко захаживал, а теперь и вовсе перестанет заежать, думаю. Может, и к лучшему, кстати… Но шахты не остановит никогда.

– Почему?

– А как же, – Степан обернулся ко мне. – Ежели он их остановит, его от кормушки оторвут. Тут вся жизнь на руде держится. Кто руду добывает, тот и кормится. А барин наш с каждой поставки свою долю имеет. Небось, половину бюджета в карман положил, вон какой вымахал. Он же пять лет назад худой прибыл что жуть. Лизка, булочница наша, порывалась его откармливать пирожками. Откормила, хех…

Я промолчал. Степан был прав.

Повозка катилась дальше, объезжая людей, которые обходили ту самую лужу. Лошади фыркали, колёса скрипели. Я смотрел на разбитую дорогу и думал, что таких Кармашкиных я повидал много за прошлую жизнь. Видимо, и за эту увижу немало. Такие привыкли думать только о себе. И от них не дождёшься ни карантина, ни депеши, ни помощи.

– Григорий Романович, – позвал Степан.

Я поднял голову.

– Вы вот что… – он понизил голос, хотя вокруг никого не было. – Я, может, знаю, как энтот ваш ка-ран-тин устроить. Ну, если вам действительно надо, чтобы люди по улицам не шастали.

Он смотрел на меня внимательно, и в его глазах было что-то, чего я раньше не замечал. Степан действительно переживал за свой Шахтёрск.

━─━────༺༻─────━─

Предложение Степана обнадёживало, но требовало времени. А пока я вернулся в фельдшерский пункт и первым делом сел за изучение журнала приёма посетителей.

Он лежал на столе в кабинете фельдшера. Потрёпанный, с загнутыми уголками. Я открыл его и принялся листать.

Мне нужен был «нулевой» пациент. Тот, с кого началась вспышка. Первый человек, у которого проявились симптомы хвори до того, как она начала распространяться.

Я нашёл несколько кандидатов. Мужчина с женой, которые пришли два дня назад с кашлем и одышкой. Шахтёр, который лежал у Тимофея с самого начала. Ещё пара имён, которые повторялись в записях как раз в те дни, когда всё началось, и за две-три недели инкубационного периода.

Но ни один из них не выглядел как однозначно «нулевой». Оставалось лишь проверить каждого.

Ещё меня интересовала Светлана, но в записях её не было. Ни в первых днях, ни позже, хотя я помнил, что давал ей настой во время первого обхода. Пытался найти и более ранние записи, но тоже ничего.

В общем, поиски оказались не самыми успешными, но некоторые опорные точки я нашёл. Будем работать с тем, что есть, а пока настало время подвести промежуточные итоги.

Я закрыл журнал и отправился за студентами.

━─━────༺༻─────━─

Я собрал всех в кабинете фельдшера. Кто-то сидел на стульях, кто-то на кушетке, Лев стоял у окна. Вид у всех был измотанный, но собранный, за последние часы они успели изрядно поработать.

– Докладывайте, – велел я. – Коротко. Что сделали, с какими проблемами столкнулись.

Антон начал первым:

– На третьем этаже семь тяжёлых пациентов, но скоро без целительства помочь им будет нечем. Ивовая эссенция заканчивается. Маковой слезы осталось на донышке.

– Кофеин? – спросил я.

– Есть, но мало. На пару тяжёлых хватит.

– Понял, – кивнул я. – Целительство без моего согласования не применять. Это крайняя мера.

Максим подхватил:

– На втором этаже двое тяжёлых детей. Один совсем плох – мальчик лет пяти, кашель, температура, начинается бред. Я дал ему Малиновую Липу, но её может не хватить, и придётся лить что-то тяжелее.

– Будет, – кивнул я и сам себя убедил, что обязан это исполнить. – Что ещё?

– Ещё двое с подозрением на хворь, – сказала Ксения. – В остальном отправляю домой, стараюсь использовать Источник и не тратить лекарства.

– Молодец, позже гляну тех двух, – ответил я. – Дальше.

Лев повернулся от окна:

– Солевого раствора хватит на пару дней, если тяжёлых не прибавится. Но те, кому дали Серебряного настоя, стабильны.

– Это хорошая новость, – кивнул я. – Кто покрепче, прекращай лить раствор. Посмотрим, как отреагирует организм.

Лев кивнул.

Со Светланой не получится разобраться быстро, а решение необходимо уже в ближайшее время. Придётся рискнуть.

– Масок осталось пару дюжин с небольшим, – вступил Савелий. – Варфоломеич их кипятит постоянно, используем по второму разу. Так что с этим пока проблем меньше, но тоже ненадолго. Нужны новые.

– Понял.

Я выдержал паузу, чтобы они прониклись.

– Итак, коллеги, – обратился я к ним как к равным. – Ситуация такая. Нормального карантина не будет, градоначальник отказал. Я пытаюсь решить этот вопрос, но обещать пока ничего не могу. Помощи из Петербурга быстро тоже не будет, телеграф сломан, а когда починят, неизвестно. Поэтому готовимся к худшему и работаем с тем, что есть. Но у вас есть выбор. Кто хочет отказаться от практики и поехать в Петербург, скажите сейчас. У целителей повышенный иммунитет, у вас меньше шансов заразиться, и это самый безопасный вариант.

Тишина. Они молчали, переглядывались, но никто не спешил поднимать руку.

Но вдруг Максим выступил вперёд под удивлённые взгляды остальных.

Я насторожился, почувствовал укол в груди. Максим был опорой, очень не хотелось, чтобы он покидал пост.

– Итак, значит ты… – начал я.

Но Максим меня перебил. И знатно удивил:

– Я могу починить телеграф, Григорий Романович. Ну… точнее, попробовать.