Текст книги "Профессор-целитель 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Илья Савич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Я забежал через выломанную дверь и сразу же увидел лежащего на полу избитого человека. Его лицо было всё в крови, один глаз уже заплыл, второй отрешённо смотрел в никуда.

Я с ходу приступил к осмотру, чтобы оказать первую помощь. Первым делом я осмотрелся и быстро проверил квартиру – маленькая каморка, ещё меньше той, в которой жил я. Вещи были разбросаны, но никаких угроз не было видно. А других пострадавших просто негде прятать.

Склонился над пострадавшим, отложил старый добрый саквояж, приложил палец к шее, чтобы прощупать пульс. Он отдавался отчётливо, и это радовало.

Я громко сказал:

– Вы меня слышите? Посмотрите на меня, если можете.

Глаз дёрнулся, реакция есть, и он в сознании.

– Хорошо же тебя отделали… – пробормотал я, проверив уши.

Крови там не было, и ликвореи, то есть вытекания спинномозговой жидкости, тоже не наблюдалось. Пальцами осторожно проверил череп, и с облегчением не обнаружил ни трещин, ни вмятин. Можно сказать, бедолага легко отделался.

Кровь лилась из рассечений на бровях и губах, но следов на теле нет. Значит, его только били, хоть брызги и разлетелись по полу и стенам.

Проверил пульс и давление. Он вот-вот отрубится, но смертельной опасности тут нет. Затем прошёлся по телу, выявил ушибы в области груди, левого плеча и правой ноги, а также несколько рёбер, судя по всему, треснули.

Живот мягкий, без вздутий. Насколько мог, проверил дыхание – без хотя бы стетоскопа это непросто, но никаких лишних шумов не обнаружил. Дышал бедняга ровно, подрагивал от пережитого, но это нормально. И он до сих пор находился в сознании, что вообще хорошо.

Внешне досталось ему здорово, но внутренние повреждения потом нужно проверить досконально.

Я помог ему подняться, осторожно уложил на койку с голым матрасом. Огляделся вокруг и с удивлением обнаружил раскиданные рядом со старой тумбочкой бинты, склянку с йодом и прочее содержимое стандартной аптечки.

Вообще, квартира выглядела опрятно. Конечно, если не считать разбитой полки, которая теперь валялась у входа, треснутого зеркала и разбросанных повсюду вещей. Но это устроили уже мордовороты, а сам квартирант держал своё жилище в порядке. Пыли нет, как и грязи, кроме следов от грязных сапог всё тех же мордоворотов. Такое не скрыть даже погромом.

– Емельян Сергеевич? – обратился я к мужчине.

Тот моргнул глазом и пробормотал с распухшей губой:

– Я.

– Отлично, – я кивнул и пошёл подбирать медикаменты.

Тут даже нашлась Ивовая эссенция – местный алхимический аналог аспирина.

Я дал Емельяну Ивовую эссенцию, и через полчаса он начал приходить в себя. Моргнул одним глазом, попытался сощуриться, но от этого стало ещё больнее. Он хотел приподняться на локте, но пришлось его остановить. Я положил ладонь на плечо и помотал головой.

– Лежите. Вам нельзя вставать.

Он послушался. Губы у него совсем распухли, заплывший глаз уже закрылся, но второй смотрел уже осмысленно.

Среди разбитой посуды нашлась уцелевшая кружка. Я набрал воды из кадки в углу и поднёс её Емельяну. Он сделал несколько мелких глотков, морщась от боли.

– Осторожнее, – предупредил я. – Губа разбита.

Он кивнул, откинулся на матрас и обвёл комнату взглядом. Разбитая полка, разбросанные вещи – Емельян смотрел на всё это без удивления, будто давно привык.

– Соседи здесь вообще есть? – спросил я, кивнув в сторону стены. – Крики, грохот, драка, но никто даже не выглянул.

Емельян слабо усмехнулся, отчего на губе выступила кровь.

– Здесь никто никому не нужен, – сказал он тихо. – Чужие проблемы уж точно… Каждый сам за себя, господин хороший. Так уж повелось.

Я не стал спорить. Похоже, в подобных местах каждый знал своё место и не лез в чужое. Крики за стеной – это обычное дело. Главное, чтобы тебя не коснулось.

Такое я встречал и в прошлой жизни. Даже не в самых бедных районах.

– Кстати, – прохрипел Емельян. – Кто вы?

– Меня зовут Григорий Романович Вересаев, – представился я. – Я лекарь. Мне довелось побывать на одном аукционе, где я приобрёл лот под названием «Таинственная шкатулка».

Емельян медленно повернул голову. В глазах промелькнуло что-то. Похоже на настороженность.

– Я знаю, что она делает, Емельян Сергеевич. Это удивительное изобретение, и оно может здорово помочь людям. Кстати, как вы его назвали? Какой-нибудь «Голос сердца»? – уточнил я.

Настороженность сменилась чем-то иным. Тревожным, но в то же время радостным, будто он наконец-то нашёл человека, который разговаривает на его языке.

– К… Контур сердца, – сглотнул он.

– Хм, а это куда лучше, – улыбнулся я. – Правда, Контур сердца не работает, так что я не смог проверить его на деле. И решил найти того, кто изобрёл это чудо.

Емельян некоторое время смотрел на меня, взвешивал. Затем коротко спросил:

– Зачем?

– Хочу понять, как он работает, – честно сказал я. – Вещь очень полезная, как я уже говорил. И уверен: конструкция явно не окончательная, её можно улучшить. Но самое главное, такой аппарат мог бы пригодиться. И вы могли бы объяснить, как заставить Контур заработать.

Емельян снова замолчал и дышал тяжело, с хрипом. Я видел, что каждое слово даётся ему с трудом, но он держался.

– Он работает, – сказал он наконец, и в слабом голосе звучала гордость. – Они забрали его у меня… но он работает.

Я нахмурился. Наверняка Емельян создал не один вариант аппарата, были и другие.

– Тот, что достался мне, не работает… – Я глянул в сторону саквояжа, где лежал аппарат.

Хотел достать его, показать. Но Емельян настойчиво повторил:

– Он работает, г-сп… дин Вересаев… – голос охрип, резко ослабел, а взгляд замер. – Просто…

Емельян не договорил. Лицо его вдруг побледнело, глаза закатились, и он сгрёб пальцами рубашку на груди. Его мутило – я видел, как дёрнулся кадык, как напряглись мышцы живота.

– Емельян Сергеевич, – я присел рядом, взял его за запястье. Пульс частил, но оставался ровным. – Посмотрите на меня.

Он не смотрел. Глаза закатились, дыхание сбилось. Тошнота, головокружение, слабость – классические признаки сотрясения. Сотрясение я заподозрил ещё при первом осмотре, а теперь симптомы стали явными.

– Так, – сказал я, поднимаясь. – В больницу.

Емельян что-то пробормотал, но разобрать было невозможно. Я подхватил его под руки, помог встать. Он обмяк, повис на мне, ноги почти не держали. Пришлось взять его на плечо.

Емельян был худощавым и лёгким. Навскидку килограмм шестьдесят, но всё равно давался тяжело.

Я подхватил саквояж и вывел его из квартиры. Дверь прикрыл, но вряд ли это поможет спастись от воров, если те захотят поживиться. Но сейчас важнее сохранить самого Емельяна.

Под ногами заскрипели ступени, но я уже не обращал внимания на тяжесть. Больше беспокоился, что Емельяна вело всё сильнее: он вот-вот потеряет сознание.

На улице ливень не прекратился – вода лила сплошной стеной, заливала тротуары, стучала по крышам. Но холодная вода чуть взбодрила побитого гения.

Я глянул в сторону трамвайной остановки, но там никого не было. Экипажа поблизости тоже. Пришлось идти пешком до угла, где обычно стояли извозчики, и наконец-то повезло – один ждал, нахохлившись под дождём.

– В больницу, – бросил я, затаскивая Емельяна в карету. – Быстрее.

Извозчик глянул на нас, на мокрого, окровавленного пассажира, но ничего не сказал. Забрался на повозку, хлестнул лошадей, и экипаж тронулся.

Емельян лежал на сиденье, привалившись к стенке. Глаза были прикрыты, губы шевелились – он что-то бормотал, но я не разбирал слов. Я держал его за запястье, считая пульс. Сто десять. Дыхание поверхностное.

– Потерпите, – сказал я, хотя не был уверен, что он слышит. – Скоро будем на месте.

Через двадцать минут экипаж остановился у больницы при университете. Я расплатился с извозчиком, вытащил Емельяна и потащил к входу. Дежурный фельдшер узнал меня и бросился навстречу.

– Григорий Романович! Что случилось?

– Сотрясение, – коротко бросил я. – Избит, ушибы в области груди, левого плеча и правой ноги, несколько рёбер треснули. Нужна палата, целитель и наблюдение. Кто сейчас дежурный лекарь?

– Добронравов. – Служащий подхватил Емельяна с другой стороны, и вместе мы дотащили его до входа.

Внутри уложили беднягу на скамейку, подвинув других ожидающих пациентов, и служащий убежал.

Через минуту он вернулся с каталкой и двумя санитарами. Емельяна уложили, повезли внутрь. Я шёл следом, вытирая мокрое лицо ладонью.

Что он хотел сказать? Аппарат работает. Просто… что – просто?

Скоро я узнаю. Емельян в безопасности – теперь ему ничего не угрожает. Такие люди должны есть вдоволь, жить в радость и творить на благо людей, а не терпеть избиения от всяких негодяев!

━─━────༺༻─────━─

Емельяна уложили в палате на втором этаже. Добронравов занимался им больше часа – останавливал кровь, залечивал трещины в рёбрах, снимал отёк с заплывшего глаза.

Я хоть и лекарь, но ждал в коридоре, привалившись к стене, и слушал, как за дверью тихо переговариваются целитель и служащий.

Наконец дверь отворилась, и Михаил Иванович вышел, вытирая руки полотенцем. Служащий, мой знакомый Генка Кулак, кивнул в приветствии.

– Ну, ваш найдёныш будет жить, Григорий Романович, – с улыбкой сказал Добронравов. – Сотрясение средней тяжести, но ничего критичного. Рёбра треснули, перелома нет, кровь я остановил, отёк снял. Через пару-тройку дней встанет, а через неделю сможет бегать и прыгать.

– Спасибо, Михаил Иванович, – кивнул я.

– Не стоит, – он передал Генке полотенце и поблагодарил его: – Спасибо.

Генка ещё раз кивнул и ушёл. А Добронравов закинул руки за спину, проводил его взглядом. Затем обернулся ко мне.

– Но у меня к вам вопрос, Григорий Романович. Где вы откопали такого пациента?

Я пожал плечами.

– Так сложились обстоятельства.

– Обстоятельства… – повторил Добронравов, и в его глазах мелькнула усмешка. Он понимал, что я не договариваю, но настаивать не стал. – Ладно, не моё дело. Если понадоблюсь, я в дежурке.

Он похлопал меня по плечу и пошагал по коридору. Я проводил его взглядом, затем толкнул дверь и вошёл в палату.

Емельян не спал. Он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и смотрел в стену. Лицо порозовело, дыхание выровнялось, опухоль спала. Однако взгляд ещё оставался мутным, в нём читались слабость и боль. Силы ещё не вернулись, а такие удары даже после целителя будут напоминать о себе долго.

– Емельян Сергеевич, – позвал я.

Он медленно повернул голову. Увидел меня, и в глазах промелькнуло узнавание.

– Григорий… Романович? – прошептал он разбитыми губами.

Хмурился, верно, с трудом вспоминал моё имя.

– Лежите, – я присел на стул у койки. – Не напрягайтесь.

– Спасибо, – сказал он. – Вы… вы меня вытащили.

– Вытащил, – согласился я. – И хочу задать пару вопросов.

Емельян слабо улыбнулся.

– Про аппарат?

– Про него, – кивнул я. – Вы сказали, он работает. Я верно понимаю: Контур улавливает импульсы сердца и помогает определить его состояние? Позволяет обнаружить скрытые недуги?

Он помолчал, глядя в потолок. Затем сказал:

– Да, вы правы, Григорий Романович. Почти правы… И он работал, уж поверьте. Мне удалось его проверить, прежде чем его у меня забрали.

– Бандиты?

Емельян кивнул.

– Те же, что и сегодня. Двое. Я их запомнил. – Он поморщился. – В прошлый раз они искали деньги, но забрали Контур. Но им было мало, и они потребовали больше. Сегодня пришли снова и ничего ценного не нашли. Откуда? Я и так сводил концы с концами! Тогда они разозлились и… – он не договорил, только поморщился.

Интересно, это опять Крысы? Или люди из банды под их контролем. Расспрашивать у Емельяна не хотелось, чтобы не тревожить его воспоминания. Да и не даст это ничего, я не городской мститель, чтобы вылавливать всяких негодяев.

– Я уж думал, он сгинет, – печально сказал Емельян. – А он, значит, на какой-то аукцион попал?

Я кивнул и полез в саквояж. Достал Таинственную шкатулку, поставил на тумбочку рядом с койкой.

Емельян замер. Потом медленно, с усилием приподнялся на локте. Боль он будто не замечал – глаза загорелись, как у ребёнка, которому вернули любимую игрушку.

– Дай… дайте, – прошептал он.

Я подвинул шкатулку ближе. Емельян притянул её к себе, с нежностью провёл пальцами по стенкам, по прорезям, по рычажку. В тех местах, где виднелись свежие царапины, он задерживал пальцы и недовольно хмурился. Затем открыл крышку, заглянул внутрь, что-то потрогал.

– Живой, – пробормотал он. – Целый. Я думал, разобьют.

Он копался внутри, что-то подкручивал, что-то проверял. Боли Емельян уже не замечал – лицо разгладилось, движения стали точными, уверенными.

Я видел перед собой не избитого человека, а мастера, который снова держит в руках своё творение.

В нём вообще было что-то удивительно светлое. После всего пережитого – ни злобы, ни ожесточения. Даже мне он доверился почти сразу.

– Я нарочно схему испортил, – пробормотал он, не отрываясь от работы. – Когда понял, что заберут. Услышал шаги, ругань, и по-быстрому поменял контакты. Думал, не смогут воспользоваться.

– Они и не смогли, – улыбнулся я. – Они думали, что Шкатулка сводит с ума или читает мысли, если подключить её к голове, но это всё их догадки.

– Дурачьё! – хмыкнул Емельян. – Я сейчас… сейчас всё верну как надо.

Он подцепил ногтем какой-то контакт, повернул, что-то щёлкнуло. Затем замер, нахмурился, заглянул внутрь ещё раз.

И откинулся на подушку.

– Он не работает, – сказал он тихо, глухо.

– Я знаю, – кивнул я. – Поэтому и пришёл.

– Нет, вы не понимаете, – Емельян повернул голову, и в глазах у него стояла настоящая боль, не от побоев. – Я схему вернул. Но он всё равно не работает. Потому что питающие кристаллы, на которые я брал деньги в долг, исчезли. Вместо них – потухшие. И не те, что нужны.

Он ткнул пальцем внутрь шкатулки.

– Вот здесь должны стоять два кристалла. Небесно-синие, с серебристой искрой! Я выписывал руду из Шахтёрска, затем у ювелира заказал огранку, платил вперёд. На это и пришлось брать в долг у этих негодяев! А это… – он подцепил ногтем тусклый серый камень. – Это пустышки, обычная истощившаяся руда. Их где угодно можно купить за копейки.

Я молчал. Вот, значит, как.

– Кристаллы были дорогие? – спросил я.

– Очень, – Емельян прикрыл глаза. – И редкие.

Он замолчал. Я смотрел на потухшие кристаллы, на его избитое лицо и думал о том, что обязан починить аппарат.

– Я раздобуду нужные кристаллы, Емельян Сергеевич. Обещаю, – заявил я. – Вы должны получить причитающуюся награду.

Взгляд Емельяна снова изменился. Глаза заблестели, и по щеке медленно скатилась слеза.

Так много человеку надо – всего лишь признание его заслуг. Его пальцы крепче обхватили корпус Контура.

Некоторое время мы молчали, но затем я решил задержаться и немного поговорить с Емельяном. Наше знакомство прошло не в лучших условиях, а я планировал в дальнейшем плотно с ним сотрудничать.

К тому же мне не хотелось уходить, любопытство грызло изнутри. Было интересно, как именно работает Контур, чем он отличается от аппаратов ЭКГ, знакомых мне по прошлой жизни. И как вообще нищий изобретатель из трущоб придумал такой аппарат? Именно этот вопрос я и задал.

А ответ меня обескуражил.

– У меня был друг, Григорий Романович, – с печальной улыбкой произнёс Емельян. – Он был магом, но однажды отдал слишком много сил, чтобы спасти пациента… Меня. – Он пристально взглянул мне в глаза, и во взгляде таилась глубокая вина. – Он спас меня, господин Вересаев, но сам лишился своего Источника. Я хотел помочь и решил создать Контур души, чтобы улавливать мельчайшие импульсы Источника. Но не успел. Мой друг не выдержал боли и погиб, пытаясь заглушить её всем, чем мог.

История про лекаря, который не выдержал недуга, была мне знакома. Задорин её рассказывал.

Но в рассказе Емельяна меня особенно зацепило другое.

– Контур души? – тихо, с придыханием произнёс я. – И… вам удалось его создать?

Глава 17

– Как себя чувствуете, Мария Демьяновна? – спросил я. – С виду – отлично.

Мария сидела в кресле у окна, укутанная в пуховый плед. Бледная, но уже не та серая тень, что лежала на кровати в тот вечер. Глаза живые, щёки порозовели. А искренняя, широкая улыбка, какой я не видел у неё раньше, будто делала комнату светлее.

– Отлично себя чувствую, Григорий Романович! – заявила девушка. – Считаю, что уже здорова.

Большие глаза засияли упрямостью, ей явно надоел постельный режим. Острое лицо, живая мимика, тонкий прямой нос. Она куда больше походила на свою мать, чем на простоватого внешне отца, на которого Петя как раз был очень похож.

– Это вы погодите коней гнать, – улыбнулся я. – Давайте сначала вас осмотрю, и уж сам решу, здоровы вы или нет.

За моей спиной стояли Демьян Афанасьевич и Маргарита Владимировна. Отец – с каменным лицом, но пальцы теребили край жилета. Мать сидела тихо с влажными глазами, и платок в её руке был скомкан в тугой комок.

Очень уж они беспокоились за дочку, даже когда той ничего не угрожало. Но объяснять это бессмысленно, ведь иногда эмоции сильнее здравого смысла.

Я взял Марию за запястье и нащупал пульс. Удары отдавались под пальцами ровно, уверенно, без прежней учащённости, что была при первых осмотрах. Я считал, глядя не на часы, а на её лицо – на то, как она дышит, как держит спину, как чуть подаётся вперёд, будто хочет встать.

– Шестьдесят восемь, – сказал я, отпуская руку. – Для вас это уже норма.

Я приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Кожа была прохладной, влажной только от лёгкой испарины в тёплой комнате. Сильного жара не было, лишь слегка горячий лоб.

– Откройте рот, – попросил я.

Она послушалась. Я заглянул в горло, отметил розовый цвет, без налёта и отёка. Язык чистый. Ничего тревожного.

– Теперь лягте на спину, если можете. Мне нужно осмотреть живот.

Демьян Афанасьевич шагнул было вперёд, чтобы помочь дочери, но я остановил его жестом. Мария справилась сама – медленно, придерживаясь за подлокотники, опустилась на кровать. Я присел рядом и положил ладони на её живот, чуть выше повязки.

– Дышите животом, – попросил я. – Глубоко, но без напряжения. Если будет больно, сразу говорите.

Она вдохнула. Я почувствовал, как под моими пальцами поднимается и опускается её живот – мягкий, без вздутия, без напряжения мышц.

Осторожно прошёлся пальцами по всей области вокруг повязки, проверяя, нет ли уплотнений, местного жара или болезненных точек. Мария не вздрагивала, не задерживала дыхание. Только один раз чуть поморщилась, когда я коснулся самого края повязки.

– Здесь? – переспросил я.

– Немного, – призналась она. – Но не больно. Просто… чувствуется.

– Это нормально: швы заживают, ткани тянутся. Со временем пройдёт.

Я отнял руки и выпрямился. Мария вопросительно взглянула на меня, но я не спешил с выводами – сначала нужно было посмотреть на саму рану, а не на повязку.

– Разрешите, я сниму бинт? – сказал я, доставая из саквояжа чистые салфетки и склянку с йодом. – Нужно проверить, как заживают швы.

Она кивнула и чуть приподняла край рубашки. Но взгляд отвела, а щёки чуть покраснели.

Я аккуратно размотал бинт. Слой за слоем, старался не тянуть кожу. Но Мария тихо шикнула и поморщилась, а Маргарита Владимировна подалась было ближе. Демьян Афанасьевич удержал её за локоть.

Под бинтом открылась узкая полоска рубца – ровного, без единого признака воспаления. Края сомкнуты плотно, без расхождения, кожа вокруг не красная, не горячая. Я провёл пальцем вдоль шва, проверяя, нет ли уплотнений под кожей, и не нащупал ничего тревожного – только естественную после операции плотность тканей.

– Хорошо, – пробормотал я, скорее себе, чем ей. – Очень хорошо. Скоро можно будет снимать швы, но пока динамика отличная.

Я смочил салфетку йодом и осторожно обработал края шва – не сам рубец, а кожу вокруг, как учили когда-то давно, в другой жизни. Затем наложил свежую, сухую салфетку и принялся заматывать чистым бинтом.

Мария лежала неподвижно, только снова чуть поморщилась, когда я затягивал узел.

– Не туго? – спросил я.

– Нет, – она помотала головой. – Нормально.

Я закончил, расправил бинт, чтобы тот не давил складками, и только тогда снова сел на стул рядом. Рана заживала именно так, как должна заживать у молодой и здоровой девушки.

– Пульс хороший, – повторил я скорее для родителей. – Температура небольшая, живот мягкий, вздутия не наблюдаю. Послеоперационная рана чистая, заживает без осложнений.

– Значит, всё хорошо? – Маргарита Владимировна подалась вперёд, и на этот раз Демьян Афанасьевич не стал её держать.

А Мария заулыбалась.

– Всё хорошо, – кивнул я. – Но не идеально.

Мария насторожилась. Улыбка чуть померкла, а в глазах мелькнула тревога.

– А что не так, Григорий Романович?

– Ничего страшного, – поспешил я успокоить её. – Просто вы слишком торопитесь.

Я уже знал, о чём она думает. Она сидела в кресле не потому, что ей было тяжело вставать, а потому, что ей не терпелось вернуться в танцевальный зал. Это читалось в ней безошибочно – в том, как она то и дело поглядывала в сторону двери, как подбирала под пледом ноги, будто готовилась в любой момент вскочить.

Думаю, после осмотра она уже хотела мчать в свою студию и выделывать кульбиты.

– Григорий Романович, – начала она, – я уже почти не чувствую боли. Я могу ходить, могу стоять. Мне кажется, я могу…

– Танцевать? – я поднял бровь.

Она кивнула.

– Нет, – отрезал я.

– Но…

– Мария Демьяновна, я сейчас скажу чуть строже. Вы перенесли тяжёлую операцию. Аппендицит был запущен, отросток находился не там, где обычно, и уже начал гнить. Мы удалили его в последний момент, и если бы я приехал на день позже, разговаривал бы сейчас не с вами, а с вашим отцом – о похоронах.

Мария сглотнула. Маргарита Владимировна ахнула и прижала платок к губам. Демьян Афанасьевич сжал челюсти так, что желваки заиграли на скулах, но не сказал ни слова. Он понял, что я специально задействовал воображение девушки, чтобы она прониклась указаниями лекаря.

– Поэтому месяц без нагрузок, – продолжил я, не смягчая тона. – Никаких прыжков, растяжек и вращений. Особенно вращений.

– Но я не могу просто сидеть! – в отчаянии воскликнула Мария.

Она подобралась на локтях, поджав губы от резкой боли, и присела на кровати.

– И не надо, – улыбнулся я и заговорил мягче. – Я вам не запрещаю двигаться, только перенапрягаться. Прогулки на свежем воздухе – обязательно. Дыхательная гимнастика, лёгкие наклоны, но без резких движений. Всё выполнять плавно и медленно. Как будто вы не танцуете, а разговариваете с собственным телом, понимаете? Оно вам потом спасибо скажет.

Мария слушала, нахмурившись, и я видел, как в ней борются желание поспорить и понимание, что я прав. Потом она вздохнула и кивнула – сдалась.

– Хорошо, Григорий Романович. Я поняла.

– Вот и умница.

Я поднялся и повернулся к родителям.

– В целом, она восстанавливается быстрее, чем я ожидал. Но месяц покоя – это минимум. Никаких исключений, никаких поблажек. Даже если она будет умолять.

– Не будет, – твёрдо сказал Демьян Афанасьевич и посмотрел на дочь. – Правда, Маша?

Мария вздохнула и по-детски закатила глаза.

– Правда, папенька.

Демьян Афанасьевич нахмурился, переминулся с носков на пятки и тихо добавил:

– Танцевальный зал, пожалуй, закрою на ключ.

━─━────༺༻─────━─

Из комнаты мы вышли вдвоём с Демьяном Афанасьевичем. Маргарита Владимировна осталась с дочерью.

Демьян Афанасьевич провёл меня в свой кабинет, закрыл дверь и полез в ящик стола, откуда достал тонкую пачку ассигнаций.

– Вот, – он сунул их мне. – За заботы.

Пятьдесят рублей для Анисимова – это мелочь, но для меня вполне прилично. Особенно сейчас, когда мне предстояло здорово потратиться.

Я вспомнил о Емельяне и его словах насчёт Контура души. Он уверил меня, что аппарат для проверки Источника можно закончить, если найти кристаллы.

Но теперь придётся раздобыть не только небесно-синие кристаллы с серебристой искрой, которые задействуют электричество и нужны для ЭКГ. Контур сердца уже разработан, нужно лишь раздобыть всё необходимое.

С Контуром души всё сложнее. Нужны некоторые детали, чтобы переиначить принцип работы на улавливание сигналов магии, а не электрических импульсов. Но самое главное, для этого нужны другие кристаллы.

Необходимые кристаллы можно найти в ближайшем рудодобывающем посёлке – Шахтёрске. У Емельяна остались знакомые, с которыми он имел дело в прошлый раз. Но для поездки всё равно нужны деньги и время.

Обнаружив, что стою с деньгами в руке, я наконец кивнул и убрал деньги в кошелёк.

– Благодарю.

Демьян Афанасьевич посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись. И в этом взгляде читалось не просто любопытство, а привычка купца видеть недосказанное.

– Что-то вас гложет, Григорий Романович, – произнёс он наконец. – Поделитесь?

Он оказался прав. Раздобыть пару кристаллов – ещё даже не половина работы. Чтобы наладить производство, нужны ресурсы. Много ресурсов, которых у меня сейчас нет. И если я не отыщу какой-нибудь сундук с сокровищами, в ближайшее время таких средств у меня не будет.

Я мог бы заработать эти деньги. Постепенно, шаг за шагом, откладывая с каждого гонорара. Но на это ушли бы годы, а годы – единственное, чего у меня не было. Точнее, были, конечно. Целые десятилетия впереди.

Но Емельян не становился моложе, а его открытие могло спасти сотни жизней уже сегодня, а не через десять лет.

В моём прошлом мире для таких случаев существовали инвесторы. Люди с деньгами, готовые рискнуть ими ради возможной прибыли. Здесь это тоже работало – купцы, меценаты, промышленники умели считать и не боялись вкладываться в новое. Анисимов был одним из них.

Я обернулся.

– Демьян Афанасьевич, – начал я. – У меня есть на примете одно прибыльное и крайне полезное дело. И я хотел бы предложить вам вложиться в него.

Он приподнял бровь, но не удивился. Скорее, ждал чего-то подобного.

– Дело, значит, – улыбнулся он. – Надеюсь, это не ваша целительская клиника, Григорий Романович? Вы, конечно, замечательный лекарь, но на этот счёт у меня свои планы.

Наверняка он имел в виду Петю. Лаборатория под особняком явно появилась не только из отцовской доброты. Это вложение в будущую карьеру сына.

– Нет. Я нашёл человека, – я говорил ровно, не спеша, взвешивая каждое слово. – Его зовут Емельян Корчагин. Он изобретатель, который создал один аппарат и разработал проект второго. Первый – Контур сердца. Он считывает работу сердца и рисует её на бумаге. Можно увидеть то, что не услышит никакой стетоскоп, предупредить недуги, которые проявляются слишком поздно. Инфаркт, аритмия, пороки – всё это можно будет заметить до того, как человек упадёт замертво.

Анисимов слушал. Лицо его не выражало ничего, но глаза загорелись тем самым купеческим огнём, который я уже видел когда-то, когда общался с другими предпринимателями в прошлой жизни.

– Второй проект называется Контур души, – продолжил я. – Он должен работать с Источником. Маги, потерявшие силу, или те, что на грани истощения, – всех их можно будет обследовать без риска и без применения магии, которая может навредить. Только прибор и точные показатели.

– Это… – Анисимов замялся, подбирая слово. – Это звучит слишком хорошо, Григорий Романович. Так не бывает.

– Но это так, – сказал я. – Это не выдумка и не фантазия, а наука, причём прорывная. Предупреждаю, будет непросто, но я готов заняться организацией и распространением Контуров. Я – лекарь, а значит, смогу убедить коллег, что аппараты стоят того, чтобы их приобрести.

Правда, и это будет непросто.

– И сколько вам нужно? – нахмурился Демьян Афанасьевич.

На создание Контура, от первых образцов до рабочего аппарата, у Емельяна ушло около пятисот рублей. Это больше, чем годовой доход среднего рабочего. Емельяну пришлось продать почти всё, что у него было, и всё равно пришлось брать деньги в долг.

Но себестоимость одного аппарата по материалам, без учёта трудозатрат и прочих расходов, составляла около ста рублей.

Пока что. С учётом розничных цен и отсутствия налаженного производства.

Я назвал сумму, предупредил, что подсчёт грубый.

– Покупателями станут больницы и клиники, отдельные состоятельные лекари. Да, это не расходники с копеечной себестоимостью и даже не условный фонендоскоп. Но Контуры по своей значимости не будут уступать целительским артефактам.

Анисимов не согласился сразу, но и не отказал. Он только что дал мне половину стоимости одного аппарата, но речь шла о куда большем.

Он задумался, прошёлся по кабинету, постоял у окна, глядя на фонтан перед домом. Там Мария с Маргаритой Владимировной под присмотром дворецкого Аркадия уже совершали первую осторожную прогулку.

– Покажите рабочий аппарат, – сказал наконец Демьян Афанасьевич. – Образец, который щёлкает, рисует и показывает всё то, что вы мне рассказали. И тогда я дам денег, Григорий Романович. Но не раньше.

Условие было справедливым, и я сам поступил бы так же на его месте.

– Благодарю, – кивнул я.

Мы обменялись рукопожатием. Анисимов крепко сжал мою ладонь и на мгновение задержал взгляд.

– Только учтите, Григорий Романович, – сказал он. – Я не буду ждать вечно. Ваше предложение заманчиво, не скрою, но у меня достаточно забот.

– Сколько времени у меня есть? – спросил я.

Демьян Афанасьевич призадумался.

– Неделя. Потом у меня запланирована длительная командировка, во время которой будет не до новых проектов. Да и после, честно говоря, тоже. Я должен успеть раздать все необходимые поручения, чтобы ваша идея воплотилась в жизнь.

– Понял.

Я вышел из особняка. Улица ещё блестела после недавнего дождя, но серые облака уже рассеялись, и в лицо били лучи солнца.

– Григорий Романович! – помахала мне Мария. – Вы уже уходите?

Она сидела у фонтана и брызгала водой в Аркадия. Тот отвечал улыбкой и специально промахивался в ответ. Он был рад видеть её в здравии.

Я остановился, улыбнулся.

– Да, Мария Демьяновна. Мне пора. Был рад с вами увидеться.

– Я тоже, Григорий Романович, – улыбнулась девушка в ответ. – Но у меня будет просьба, если позволите.

– Всё, что в моих силах.

Мария с улыбкой нахмурила брови и нарочито серьёзным голосом произнесла:

– Не давайте спуску моему братцу. Он очень любит филонить, должна вас предупредить.

– Обязательно, Мария Демьяновна, – посмеялся я. – Обязательно.

На этом я откланялся, вышел за ворота и направился к трамвайной остановке.

Теперь мне нужно попасть в Шахтёрск, чтобы раздобыть кристаллы. А для этого придётся убедить Лазарева, что исчезновение преподавателя на несколько дней – это ничего страшного.

━─━────༺༻─────━─

К кабинету Лазарева я поднимался по широкой лестнице. Вдыхал знакомый запах старого дерева и каменной прохлады, которым здесь, казалось, пропитались сами стены.

Университет жил своей обычной жизнью. Сейчас шли занятия: где-то за дверями гудели голоса студентов, из приоткрытого окна тянуло сыростью и мокрым камнем. А редкие прохожие в светлых мундирах скользили мимо, не задерживаясь.