Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

В кабинете Николая на этот раз было людно. У стола ждал сухой седой человек в полевой куртке, стриженный под ежик. По тому, как он держал руки за спиной, я понял, что это военный. Рядом, на краешке стула, сидел тихий человек лет сорока с лишним, в сатиновых нарукавниках. Николай был в сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

– Садитесь, Петр Алексеевич. Ваши упорные попытки не выезжать из города в конце концов сыграли вам на руку. Садитесь и слушайте, потому что произошло то, о чем вы и говорили.

– Я весь внимание, – заявлять внучатому племяннику императрицы: «Ну я же говорил», – было бы очень глупо, хотя, признаюсь, очень хотелось.

– Итак, для вас начну с начала. Активатор Грани Стали держат не во дворце. Он спрятан в тайнике, в часе езды от города. Заряжать его начали двенадцатого июля, в тот день, когда Игнатьев сообщил из Грозова, что клинок будет привезен вместе с человеком, к кому Грань привязана. Зарядка занимает три недели, и срок выходит завтра. А сегодня ночью в тайнике подняли тревогу. Изнутри. Кто-то прошел мимо караула в комнату с активатором, заперся там и обещает уничтожить прибор.

– Кто-то?

– Ваша знакомая американка. Требование у нее одно: матрица, иначе прибора не станет. Заявила, что дает нам шанс схватить ее в момент передачи матрицы, иначе Грань Стали останется ничейной. Это командир моей опергруппы, – сказал Николай, указывая на военного, тот качнул головой в приветствии. – А это Тимофей Русланович, наш артефактор, – Горин привстал и кивнул. – Мы обсуждаем план захвата. От вас, Петр Алексеевич, не требуется ничего конкретного, но если будут какие-то мысли, не стесняйтесь, высказывайте.

На столе перед ним лежал длинный лист с тайником вид сверху: люк, лестница, караульная, коридор насквозь через три комнаты и последняя комната, чуть больше остальных, а посреди комнаты квадрат, заштрихованный красным. Я слушал объяснения командира насчет группы захвата и всего прочего, и смотрел на этот квадрат, видимо, обозначавший активатор.

– Что собой представляет активатор, на вид? – спросил я у него в конце концов.

– Тумба метр на метр, высотой по пояс, в середине паз под клинок: ее строили одновременно с заготовкой, одну под другую.

– И как быстро идет активация?

– Практически мгновенно, если привязка уже готова.

Точно так же вышло когда-то у меня, под Глухим мостом. Вставил перстень в гнездо, подержал, и на этом все кончилось, я даже испугаться не успел. Но вопрос был не поэтому задан.

– И чем она собирается разнести такую тумбу? – спросил я у командира.

– Взрывчаткой. Обмотала по кругу, в три ряда. Мои люди успели разглядеть через дверь, пока она ее не захлопнула. В левой руке у нее коробка, проводов от коробки нет.

– Коробка с с портсигар величиной?

– С одной. – Он нахмурился. – Вы ее видели?

– Две с лишним недели назад похожая схема висела на шее у девушки, которую я выменивал на клинок. Кожаная полоса, в замке заряд, у хозяина коробочка с одной кнопкой. Это работа Савельева, теперь он у нее в помощниках. Насколько я понимаю, нажатие кнопки с вливанием маны отключает устройство, а без маны – детонирует.

– Для захвата это ничего не меняет, – ответил командир, подумав. – Дверь выносим зарядом, входят трое, стрелок бьет по левой руке. Одна там кнопка или десять, она не успеет…

Николай поднял палец. Командир как раз набрал воздуха для следующего слова, да так с открытым ртом и остался.

– Один вопрос, – сказал Николай. – Я об этом не задумывался, пока Петр Алексеевич не сакцентировал внимание. Каким образом она протащила такую гору взрывчатки через все эти кордоны? – он указал на комнаты перед последней, на лестницу, караульную? Вы предполагали некий артефакт, возможно колдовской амулет, но я сильно сомневаюсь, что нечто подобное возможно не только для человека, но еще и для кучи пороха.

Командир закрыл рот. Потом сел, чего до сих пор себе не позволял. Потер лицо ладонью.

– Никак, – сказал он наконец. – Люк отпирают два раза в сутки, на смену. Людей пропускают по списку, по одному. С таким грузом мимо них не протиснуться, хоть невидимой, хоть какой. Она вошла не через люк. Значит, туда есть еще ход.

– О котором мы ничего не знаем, – нахмурился Николай. – Поднимите мне все, что есть по этому месту.

Хранитель архива явился через сорок минут, с папкой, перевязанной тесьмой, и с пылью на рукавах.

– Тайник строил не комитет, ваше высочество, – сказал он. – Это бывшее убежище архимага Апостофина. Выбрали его за стены. В них вложена собственная защита Апостофина, снаружи их не повредить ничем. Но у меня нет записей о каких-либо дополнительных ходах или чем-то подобном.

– Тогда вам нужен Павел Кузьмич, – сказал я. – Игнатьев. Его двоюродная бабка полжизни прожила в доме, который строил Апостофин, и оставила бумаги. Он их читал.

Игнатьева привезли через полчаса. Он выслушал вопрос, сел и закрыл глаза.

– Да, что-то такое я припоминаю. Маргарита Егоровна писала, что Апостофин был крайне мнительным после службы короне. Ни в одном своем убежище он не оставлял единственного входа, о чем рассказывал ей даже с гордостью.

– Есть шанс, что вы рассказали об этом американке?

– Есть, – немного помолчав, признался Павел. – Но я не уверен, боль застилала глаза. Простите, я к такому…

– Вас не обвиняют, – строго, но без злости оборвал его Николай.

– Как его искать? Вход? – спросил командир.

– Тут не помогу, извините.

– Пошлите людей осмотреть все вокруг тайника, – сказал я. – Только не поле, в поле он ход выводить бы не стал. Овраги, большие камни, старые деревья.

– Вокруг все голое, – ответил командир. – Люк сверху от кочки не отличишь, потому-то караул и сидит внутри. Ближайшее укрытие одно, лесок, метров шестьсот к северу.

– С него и начните, – сказал Николай.

Ждали мы три часа. В четвертом часу дня связист внес в кабинет портативный магограф, по сути рацию: ящик в брезентовом чехле, величиной с две буханки хлеба, на широком ремне через плечо. Ремень врезался ему в мундир, весила эта штука килограммов пять минимум. Сбоку на витом шнуре висел эбонитовый раструб. Связист прижал рычаг, сказал в раструб «кабинет слушает» и отпустил, и тогда из раструба сквозь треск ответили.

– Нашли. Северная опушка, валун в рост человека. Знак на теневой стороне, под мхом. Три дуги и точка. По архивам сходится: это один из фирменных знаков Апостофина.

– Едем, – сказал Николай. – Горин, Воронов, со мной.

Лесок оказался редким сосняком на песчаном бугре. Поле с него просматривалось до самого горизонта, ровное, без единого куста. Валун лежал в ложбине. Замок я через перстень нашел с первого взгляда: четыре узла в толще камня, связанные старой нотацией, той самой, по которой я разбирал книги Апостофина.

Работали мы с Тимофеем, кстати, получается, тезкой Карпова, вдвоем, его инструментом, он молча и очень чисто, без единого лишнего касания, я – то и дело поправляя и называя ключевые узлы.

На четвертом десятке узлов камень вздохнул, и плита у его подножия, до того вообще не выглядящая как что-то, не являющееся частью камня, ушла в песок. Открылись ступени вниз. Из проема потянуло сухим холодом. Следы в пыли на ступенях были совсем свежие.

– Отлично, – сказал командир. – Шестерых завожу отсюда немедленно. Через четверть часа они будут у нее за спиной.

– Нельзя, – покачал я головой. – Если вы не заметили потайную дверь, значит есть фальшь-панель, и пока она будет открываться, американка услышит и подорвет активатор. Готов спорить, ее не остановит перспектива смерти. Погибнет сама и прибор заберет с собой.

Командир молчал с минуту. Смотрел он при этом не на меня, а в проем.

– Вы правы, – сказал он. – Тогда ставим в тайном коридоре кордон, позволяем забрать матрицу и активировать Грань, а потом, когда она будет убегать через потайной коридор, откроем огонь на поражение.

– Она скорее всего уничтожит активатор перед отходом, – нахмурился Николай.

– У меня есть предложение. Но один пункт в нем вам не понравится: идти этим ходом должен Марк.

Николай посмотрел на темные ступени, потом на меня.

– Говорите.

* * *

Штаб устроили под брезентовым навесом, в тридцати шагах от валуна. Складной стол, рация на столе, фонарь с прикрученным фитилем. Николай заложил руки за спину и так застыл. Тимофей сидел на ящике и держал на коленях пустую шкатулку из-под матрицы.

Солнце село. Поле за соснами лежало серое и пустое.

Рация затрещала.

– Штаб, я первый. Матрица у двери. Она согласна открыть для одного человека. Жду слова.

– Ждем пока, – сказал Николай в раструб.

Я отошел к крайней сосне и смотрел на поле. Лица моего в эти минуты никому видеть не стоило.

[Он идет, милый. Темно, хоть глаз… ой. Прости. Просто темно. Левой рукой ведет по стене, правую бережет.]

Ход узкий. Плечи задевают камень с обеих сторон. Под ногой сухо, потом ступени, он считает их шепотом, двенадцать вниз. Воздух неподвижный. Поворот влево, и стена под ладонью делается гладкой, как стекло.

Впереди тупик. Нет, не тупик: щель, и в ней свет, желтый, с волос толщиной. Панель. Он встает в шаге от нее, ставит на пол рацию, ждет. Проходит минут семь. По рации передают, что американка начинает терять терпение.

– Он ведь уже должен был добраться? – спросил меня Николай.

– Да, должен, – кивнул я.

– Начинаем!.

Вскоре рация снова ожила, теперь голос командира шел шепотом, с долгими перерывами.

– Курьер вошел. Она у тумбы, клинок в правой, коробка в левой. Курьер идет по дуге, вдоль стены. Молчит, как и планировалось. Она держит расстояние, отходит. Еще отходит. Угрожает подрывом…

Тимофей на своем ящике перестал дышать. Николай не шевелился вовсе.

– Она у стены, – прошелестела рация. – Курьер ставит ларец с матрицей на активатор. Она подходит, смотрит. поддевает крышку Гранью…

– Сигнал!

Где-то в конце тоннеля рация Марка издала тихое шипение, которое должно было означать начало операции.

[Марк дергает рычаг! Панель уходит вбок. Свет, комната, тумба посреди комнаты, и он в прыжке! Кинжал у нее в руке, она оборачивается!]

Марк не собирался выбивать клинок или пытаться отобрать его, это слишком долго. Вместо этого он схватил ее руку прямо с кинжалом, накрыл ладонью навершие, чтобы иметь какой-то физический контакт с Гранью, воспользовавшись импульсом и своим весом протянул руку американки к активатору и вонзил ее в паз.

Я ничего не почувствовал. Сосны шумели по-прежнему, рация трещала, перстень на пальце даже не потеплел.

[Белое! Все белое, я ничего не… вижу, вижу! Клинок торчит в тумбе. На рукояти теперь только рука Марка, ее обожгло выбросом маны! Он выдергивает клинок! Кнопка! Она нажала, нажала кнопку!]

Я успел перевести глаза на поле. Но там ничего не поменялось.

Марк рубит. Сверху вниз, наискось, по пустому месту между коробкой и тумбой, где нет ни провода, ни шнура, вообще ничего нет. Клинок проходит сквозь воздух и останавливается у самого пола.

[Милый, уже все! Марк ударил Гранью по воздуху между коробкой и тумбой, и взрыв не произошел!]

«Таково свойство этой Грани, Лад».

– Штаб, я первый. Операция успешна. Женщина взята, живая, только правая рука обожжена до локтя. Прибор цел, заряд цел, мои его уже снимают. Клинок у Жарова. Отдавать он его не хочет.

– И не надо, – сказал Николай. – Это его клинок. Хозяин у Грани Стали теперь есть, первый и пока единственный.

Тимофей закрыл пустую шкатулку и долго возился с замочком. Николай повернулся ко мне. Смотрел он на меня, по-моему, уже давно, с той минуты, как я выдохнул на несколько секунд раньше сигнала рации.

[Марк стоит посреди комнаты и смотрит на кинжал. Вокруг бегают, кричат, а он стоит. Милый, он ему улыбается.]

Навес сворачивали уже при фонарях. Американку увезли в закрытом фургоне, я видел только, как фургон уходил по полю без огней. Марка увезли в другом экипаже, с Тимофеем и с конвоем в шесть человек, но конвой этот охранял уже не арестанта. Мы с Николаем задержались, он хотел услышать отчет опергруппы.

– Остался Савельев, – сказал я. – Его надо найти.

– Попадется, возьмем, – кивнул Николай, хотя было заметно, что ему на Савельева особо наплевать после возвращения Грани, обретения ее полноправного хозяина и поимки преступницы и шпионки.

– Он надел на девушку ошейник с порохом, – нахмурился я.

– Я помню. Но этим пусть занимается стража или МОЛОТ. При всем уважении, Петр Алексеевич, это не дело особого комитета короны. И своих людей под него я не дам.

– Значит, найду сам.

Хотя я понимал, что сейчас Савельев скорее всего уже далеко. Он кивнул: другого ответа он, похоже, и не ждал. Потом снял фуражку и сунул ее под мышку.

– Спасибо вам. За то, что не уехали, хотя я трижды велел.

– Это может сойти за исполнение услуги? – хмыкнул я.

– Нет, – безапелляционно ответил он. – Но вы определенно заслужили вознаграждение за помощь, так что не волнуйтесь, старались вы не зря.

Спорить я не стал.

– Марка я увижу?

– Завтра или на днях. В ближайшее время его будут осматривать наши специалисты, и я бы им не мешал. Но, как я и говорил, теперь он останется в столице.

– Что же, тогда мы можем ехать?

– Погодите, – покачал Николай головой. – Мне известно, что прошлой осенью в Грозове за одним столом сидели владельцы жемчуга, топаза и изумруда. Мне об этом ужине докладывали, и, хотя мы не стали влезать в ваши с Устюговым и Навским разборки, я в курсе если не всех, то значительной части перипетий, что вы из-за них испытали.

[Он знает про тот ужин, милый! Откуда⁈]

– Ужин и правда вышел неудачный, – сказал я.

– Знаю. Но, возможно, скоро в столице состоится другая встреча. Изумруд, сталь и бриллиант. Может быть эта встреча будет более продуктивной?

Бриллиант? Диамантовы? Но хозяином Грани Бриллианта ведь является глава рода Романовых, то есть…

* * *

Три дня после операции не происходило ничего.

Угол серой стены здания комитета так и торчал в моем окне. За три дня из его ворот к нам никто не вышел. Ася с Семой ходили по городу уже без дела, просто чтобы не сидеть. Ремизова скрупулезно чистила кирасу. Игнатьев уходил по своим делам в комитете и приходил серый. Кажется, его до сих пор мурыжили за то, что он профукал Грань и попал в плен к врагу.

– Варя уже спрашивает, когда назад, – сказал Сема на третий вечер, доедая. – Мне Хозяюшка передает. Я говорю: Петр Алексеевич сам не знает. Они говорят: пусть узнает.

– Узнаю, – ответил я. – Только у кого?

Через час после этого вопроса, будто ответ пришел от самой вселенной, явился Николай, лично, без мундира, в сером сюртуке, какие носили его люди. Из-за плеча у него выглядывал коридорный с ключами, которому он, по лицу судя, ничего не объяснял.

– Завтра в одиннадцать за вами придет экипаж, – сказал он с порога. – Оденьтесь подобающе. Вас хотят видеть во дворце.

– Кто?

– Не делайте вид, что вы не поняли, Петр Алексеевич. Государыня. Одного.

Сема перестал жевать.

* * *

Экипаж был закрытый, с гербом на дверце. Ехали мы с Николаем сорок минут через весь город, по пути подобрав Жарова от портного, уже в строгом представительном сюртуке, потом еще четверть часа катили по одной прямой аллее через территории дворцового комплекса.

Аллея кончилась воротами. Створки в них были кованые, в три человеческих роста. В узоре решетки, если приглядеться, повторялся один и тот же знак: щит, а на щите камень с пятью гранями.

Створки открылись без человека. Через перстень за узором проступил контур, по всей высоте, такой плотности, что глаза заболели раньше, чем я успел его прочесть.

[Ой. Милый, я это тоже вижу. Через тебя. Оно во всю стену, и не кончается.]

За воротами был внутренний двор, но мы все равно ехали по нему еще пять минут. Слева и справа тянулись флигели в три этажа, одинаковые, с одинаковыми рядами окон. По брусчатке через равные промежутки стояли караульные в белом, попарно; ни один не повернул головы.

Дворец открылся в конце двора. Четыре этажа белого камня, а над серединой еще два, под зеленым куполом, и по всему фасаду в два ряда окна, огромные, высотой метров по пять. Полдень висел над куполом, белое резало глаза.

– Тридцать лет здесь работаю, – сказал Николай. – Тридцать лет въезжаю в эти ворота, а мне все еще неловко.

У подъезда нас ждали двое в белом. Николай сошел первым, я за ним. Мрамор ступеней под ногами был стерт посередине в широкую заметную ложбину. По этой ложбине я и поднимался.

Наверху, когда мы вошли через огромные даже не двери, а настоящие ворота, начались залы.

Они открывались один за другим, через распахнутые двустворчатые двери. Паркет наборный, из четырех сортов дерева, с узором, который повторялся только раз в двадцать шагов. Потолки расписаны, только роспись я разглядеть не пытался: для этого надо было останавливаться, а Николай не останавливался. В третьем зале вдоль стен стояли часовые с алебардами. Из окон четвертого зала, высоких, от пола, открывался парк и пруд с лебедями, хотя из следующего зала уже было видно то, что и должно было быть: подъездную дорогу.

[Милый, сколько же людей это все моет?]

В седьмом зале Николай свернул. Дверь здесь была уже обычной, в рост человека, без золота, за ней коридор с ковром. Ковер заглушил шаги. В конце коридора еще одна дверь, белая, а у нее никого.

Николай остановился, поправил Марку ворот тем же движением, каким Варя поправляла его мне в Грозове, взглянул на меня, кивнул. Постучал костяшкой один раз.

– Я здесь не нужен, – сказал он. – Я подожду в коридоре. Входите.

Он открыл дверь и остался снаружи.

Комната была маленькая, с одним окном. Тяжелые шторы, кресла с потертыми подлокотниками, ковер, на ковре собака, старая, седая по морде. У окна стол, на столе чай на троих. В углу напольные часы в резном корпусе; еще с порога я услышал, что они стоят.

Она сидела в кресле у окна, спиной к свету, и вязала. Ее Императорское Величество Елизавета Четвертая Романова.

Глава 15

Маленькая, сухая, в темном платье с высоким воротом, в очках. Волосы совсем белые, убраны просто, без всякого узла. Руки над спицами в пятнах, каких не скроешь. Лицо у императрицы было такое, какое бывает у очень старых женщин, которые каждое утро встают в шесть и отправляются ходить по парку с палками – сморщенное, но бодрое.

– Подойдите, Петр Алексеевич, – сказала она. – Сейчас лето, но я старая и люблю тепло, потерпите. И вы, Марк Антонович, тоже не стойте.

Жаров сглотнул, вытянулся по стойке смирно, отдал честь, после чего все-таки позволил себе немного расслабиться и вслед за мной двинулся к императрице. Собака при нашем приближении подняла голову, но почти сразу опустила.

На третьем моем шаге перстень нагрелся так, что я чуть не дернул пальцем. Не боль, тяжесть. Та же тяжесть встала в груди, на вдохе, и осталась там. Через перстень я глянул на нее и сразу отвел глаза: смотреть было почти больно. Свет маны заливал все, ровный, полуденный, без границ и без середины.

Сильных магов я встречал, и рядом с каждым воздух чуть гнулся. Здесь же просто не осталось места, которое бы ей не принадлежало. Пожалуй, это был даже не седьмой, а восьмой ранг.

– Садитесь. Спицы вас не смущают? Это хобби, врачи рекомендуют для сохранения пластичности сознания и мелкой моторики. И если что, «Ваше Величество» можно опустить, мне все равно, а вам легче. Просто Елизавета Александровна, – сказала она.

Я сел. Кресло напротив нее было низкое, так что оказался я ниже ее на полголовы. Жаров, подумав, остался стоять.

– Значит, вот вы какой, – сказала она поверх очков. – Мастер из Грозова. Мне про вас писали. Помогли с разоблачением заговора британских сепаратистов, вернули сокровища, украденные Шершнем, создали Око дня княгини Грозовой. И вот теперь Николай пишет, что вы сделали мне Грань.

– Мои достижения преувеличивают, Елизавета Александровна, – Жаров за моей спиной кашлянул. Императрица усмехнулась.

– Они всегда преувеличивают, – кивнула она. – Будете чай? Только наливайте себе сами, у меня руки заняты.

Я налил. Чай был крепкий и очень сладкий. Я такой не пил, но из вежливости не стал никак комментировать или отставлять чашку.

– Зачем вы меня позвали, Ваше Величество?

– Посмотреть. Мне без малого девяносто, Петр Алексеевич, я почти все видела. Но человека, который создал Грань, да к тому же еще и отстоял ее перед нашими заморскими друзьями, не видела никогда. И никто не видел. Мне стало любопытно, какие у него руки. Вы не против?

Она отложила вязание, протянула руку через стол и взяла мою, протянутую навстречу, прямо за пальцы, повернула ладонью вверх. Рука у нее была легкая и очень сухая. Смотрела она на мою ладонь: на мозоль от резца, на порезы, на след от тисков.

– Руки старые, – сказала она. – А лицо молодое.

– В мастерской руки стареют раньше всего остального.

– Я не про следы от работы, – она отпустила и снова взялась за спицы. – Расскажите мне про себя. Не то, что в бумагах, бумаги я читала. Где вы учились артефакторике?

– Дома. Вернее, в своей лавке после того, как стал ее хозяином.

– Но это ведь произошло всего два с половиной года назад.

– Так точно.

Она перебросила петлю.

– Поразительно, конечно. Воронов Петр Алексеевич, по бумагам до двадцати двух лет ни в одной мастерской не работал. Ни учеником, ни подмастерьем. Занимался он совсем другим, и не сказать, чтобы прилежно. Потом вдруг стал хозяином «Лавки Чудес», и через два года князь посылает мне бумаги на кавалера.

– Все так и было.

– И еще через полгода года он выполняет работу, за которую способны взяться от силы человек тридцать по всей стране. А по-хорошему не больше двадцати.

– Мне повезло с книгами. У меня дома лежит библиотека Апостофина.

– Это правда. Однако не вся. – Она опять посмотрела поверх очков, долго. Ни угрозы в этом взгляде не было, ни хитрости, одно любопытство. – Знаете, Петр Алексеевич, я за девяносто лет научилась не спрашивать людей о том, чего они не скажут. Устаешь. Я вас спросила один раз, вы мне ответили, и я больше не буду. Только имейте в виду: я это вижу. Пока не знаю, что, но вижу.

– Я вас понял, Елизавета Александровна.

– Ну и хорошо. Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Вы, как мне известно, кроме того, что артефактор, еще и часовщик? – а вот это было неожиданно.

Часами я занимался исключительно в качестве хобби, часто даже не беря за это деньги, но императрице, живущей в двух неделях от Грозова, похоже, было известно почти все.

– Есть грешок.

– Вот эти часы в углу стоят двенадцать лет. Ко мне водили четырех мастеров, они забирали часы, настраивали там что-то, один возился почти две недели, но ни один не смог настроить их нормально, они продолжают спешить. Скажете, что с ними?

Корпус старый, орех, стекло в дверце отполированное. Стержень маятника деревянный, темный. Под грузом регулировочная гайка, и закручена она вниз до самого конца резьбы: дальше удлинять маятник было некуда.

– Сказать точно не скажу, Ваше Величество. Скажу, что думаю. Механизм здоров, это слышно. Но гайка под грузом на пределе, значит, все четверо делали одно и то же: удлиняли маятник. Но дело не в этом. Стержень у маятника деревянный.

– И что с того?

– У вас тут очень натоплено, даже летом. В сухом тепле дерево усыхает, на волос, не больше, но маятнику хватает: он делается короче, и ход ускоряется. В мастерских вряд ли так топили бы, жара – не самая комфортная среда для работы, там стержень набирал влагу обратно, и часы у мастеров шли верно. А потом их опять приносили сюда, и все повторялось.

Она перестала вязать и посмотрела на часы так, будто увидела их впервые.

– То есть виновата я?

– Виновата печь. Проверить просто: выверить их здесь, у вас, не унося, и подождать неделю. Или сменить стержень на стальной с компенсацией, тогда на печь будет все равно, металл при такой температуре не расширится. Если хотите, я могу настроить…

– Не надо. Пусть стоят как стоят. Я к ним привыкла. – Спицы ушли в петлю. – Что же, спрашивайте вы. У вас есть вопрос, я вижу, вы с ним пришли.

– Я хотел спросить насчет Марка, – Жаров за моей спиной снова закашлялся, но уже по другому поводу. – Что с ним будет?

– С ним все будет хорошо, – императрица улыбнулась Жарову. – Но он остается здесь, разумеется. Пройдет тренировочный курс, чтобы стать достойным хозяином Грани, сделаем из него мага.

– Как это возможно? – охнул Жаров, не сумев сдержаться. – Ох! Прошу прощения, Ваше Величество…

– Ничего страшного, мальчик мой, – улыбнулась императрица. – Вот, бери пример с Петра. Моложе тебя, а разговаривает со мной так, будто мы – два старичка дома у камина, – я был готов поклясться, что в этот момент императрица мне подмигнула, но, покопавшись в памяти уже через секунду, я понял, что все время она смотрела четко на Марка. – А по поводу магии… У меня есть люди, которые умеют вытащить из человека то, чего в нем нет. Нужны, конечно, ресурсы, кое-какие артефакты и время, но вообще из любого можно сделать мага. Но только до четвертого ранга. Выше нет, четвертый предел для тех, кто не родился с этим. Но четвертый ранг с Гранью в руке – это уже серьезный аргумент в любом споре, тем более что свойства Грани Стали по рассечению маны работают вне зависимости от силы и мощи цели.

Да, кстати об этом… была у меня одна идея. О двери на втором этаже моего дома, за которой пока что просто пустота. И о Ладе, которая, как выяснилось после общения с Павлом, не продержится до открытия личного кабинета Апостофина.

«Лад?»

[Слышу, милый. Все слышу. Она мне нравится, представляешь.]

«Клинок Марка. Он разрезал нить к заряду. Если он может резать такое, может ли он разрезать то, что держит закрытыми твои комнаты?»

Она ответила не сразу.

[Может. Я думаю, может, милый. Но это все равно что резать по мне живой. Я это выдержу. Один раз. Потом долго не проси, несколько месяцев, а может, и год, я не знаю, чем это кончится, если чаще.]

«Один раз. Больше не попрошу».

[И еще, милый. Если ты про ту дверь, которую я думаю, то клинок действительно сможет разрезать печать, наложенную Сергеем Михайловичем. Но не думаю, что навсегда.]

«Этого достаточно».

– Ваше величество, – сказал я. – У меня к вам просьба.

– Я слушаю.

– Прежде чем забирать Марка для тренировок, отпустите его со мной в Грозов, вместе с Гранью. На две недели, на три максимум. Есть одно дело, которое без него не сделать. Я бы не просил, если бы мог справиться сам, но на этот раз нет.

Она перестала вязать. Жаров закашлялся в третий раз, на этот раз возмущенно, ему явно не понравилось, что я не спросил его сначала. Но спорить при императрице он не стал, и это было его ошибкой.

Спицы легли на колени. Пальцы правой руки медленно прошли по подлокотнику кресла, по самой потертости, до края и обратно, и замерли. Собака на ковре подняла голову.

– Вы понимаете, что просите, Петр Алексеевич? Я только получила Грань Стали, первую и скорее всего единственную искусственную Грань в истории, ее едва не похитили люди КША, и теперь вы хотите увезти ее за полстраны, в город, где ее уже похищали?

– Именно так.

– И не скажете, зачем?

– Я надеюсь, чтобы спасти жизнь маленькой девочки.

Она молчала. Пальцы на подлокотнике так и лежали.

– Хорошо. Он поедет. Но с ним поедет человек Николая. Он будет при Жарове неотлучно, и клинок будет у него. Вопросов он вам задавать не станет, но и запрещать ему что-либо вы не станете. Это условие.

– Принимаю.

– Через месяц он должен быть здесь. Через месяц.

Это было впритык на путь туда, сколько-то дней в Грозове и обратно.

– Будет.

Она подняла спицы, и петля пошла дальше, будто разговор был о носках.

– Не понимаю я вас, – сказала она. – Совсем не понимаю. В хорошем смысле. Спасибо за такой интересный опыт, впервые за много лет. Идите. Николай в коридоре, он вас проводит.

Я поднялся. Жаров еще раз низко поклонился императрице. Я, понимая, что хотя бы раз стоит проявить соответствующие манеры, повторил жест в точности. Елизавета Александровна хихикнула.

Игнатьев провожал нас на вокзале. Постоял под часами, пока мы грузились.

– Я вам напишу, – сказал он мне. – Когда будет что. Меня тут будут еще долго мурыжить после того, как я почти потерял Грань. Но как только я вернусь в Грозов, я сразу привезу вам все, что у меня осталось из записей Маргариты Егоровны. Это меньшее, что я могу за ту помощь, что вы мне оказали.

– Пишите, если что, – кивнул я. – И руку долечите, Павел Кузьмич.

Купе нам дали те же, в четвертом вагоне, только теперь вместо Игнатьева с нами ехал человек Николая. Звали его Осип, было ему лет тридцать пять или около того. За весь путь до Москова он не задал никому ни одного вопроса, зато сам отвечал на все, кроме тех, что касались клинка.

Клинок лежал у него в плоском кожаном футляре, футляр на ремне через плечо, плюс он был пристегнут к его запястью цепью. Сам Осип при этом был магом шестого ранга.

– Он тебя не напрягает? – спросил я Жарова на вторую ночь.

С него Осип глаз не сводил ровно также, как с Грани, и мне на месте Марка быстро стало бы очень неуютно.

– Он делает свою работу. Я делал бы то же. – Марк помолчал. – И придется делать вскоре.

В Москове мы простояли полдня, пересели в экипаж и тронулись. И так этот простой мог обойтись очень дорого. Месяц, отпущенный Марку императрицей, обещал быть очень коротким.

[Милый. От того что ты в десятый раз глядишь на календарь, легче не станет.]

«Знаю».

[Тогда посмотри в окно. Там корова.]

Тракт от Москова до Грозова я проезжал уже в четвертый раз. Постоялые дворы те же, кучер другой, дожди – признак надвигающейся осени. Ася спала чуть ли не полдороги, Сема съел все, что вез, и закупался на постоялых дворах снова и снова.

Складывалось ощущение, во-первых, что у него бездонный желудок, во-вторых, что с каждым месяцем он есть все больше и больше, хотя удивительным образом время его приемов пищи ненамного превышало мое или асино, и в-третьих, что рано или поздно я разорюсь на его перекусах.

Хотя Сема оставался довольно экономным в вопросах стоимости еды и никогда не позволял себе покупать что-либо, что считал слишком дорогим, о том, что деньги на продукты ему даю я, он, кажется, напрочь забыл и тратил на еду куда больше своей зарплаты.

Мне, конечно, было ни капли не жалко, с учетом того, какую силу вся эта еда питала и сколько уже раз эта сила помогала в наших приключениях или спасала меня лично. Но меня, скажем так, пугали перспективы. Благо, торговля в Лавке шла довольно неплохо и, несмотря на подсознательные опасения, в реальности банкротство из-за обжорства Семы нам, конечно, не грозило.

Заставу Грозова мы проехали двадцать первого, в шестом часу вечера. Ремизова слезла с козел у самого крыльца и открыла мне дверцу сама.

– Довезла, – сказала она с довольной улыбкой. – Хотя по сути я так ничего и не сделала, только в тюрьме посидела.