Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Хозяин Волшебной Лавки. Том 8

Глава 1

– Да, – сказала Варя. – Да! Ты еще спрашиваешь?

Она схватила мою руку со шкатулкой обеими своими и засмеялась. Смех вышел явно громче, чем полагалось в три часа ночи в чужой гостинице, но нам было плевать.

Кольцо было тонкое, с зеленым камешком не больше конопляного семени, на палец оно село идеально.

– Теперь одну минуту, – сказал я, не вставая. – Прости. Есть еще дело, и ему на это смотреть не стоит.

– Кому?

Варя моргнула, потом оглянулась на стену.

– Ему? Ты серьезно?

– Я быстро.

Петя от стены не двинулся. Уши у него горели, подбородок он вжал в колени.

– Где усыпитель? – спросил я.

Он ткнул пальцем себе в грудь, в нагрудный карман куртки. Руку тут же убрал.

– Она… там. Я ее не вынимал. Честно.

– Верю.

Достал я сам. Вещь была плоская, серебряная, с гальку, обкатанную рекой, такая же гладкая. И очень знакомая. Вернее, знакома была не сама вещь, а ее стиль и эпоха, из которой она происходила.

[Это уже не похоже на совпадение… кстати, я не хотела нарушать момент, но раз ты нарушил сам, то я тебя поздравляю!]

«Спасибо».

Четвертая вещь через одни руки, если считать заколку первой. Седой, с тростью, с разными глазами… Ладно, не сейчас. Как ее включают, было понятно с первого взгляда: на узком конце узор сходился в точку; точку следовало тронуть с маной.

– Это надолго? – спросил Петя. Голос у него дрогнул.

– Посмотрим.

Я тронул, вложив свою ману для усиления эффекта. Петя моргнул, голова у него съехала набок. Он засопел, как был, у стены, в тени, не разогнувшись, с маской на полу рядом.

Я вернулся к Варе и встал перед ней на то же колено.

– Прости еще раз. Я момент испортил.

– Испортил, – сказала она и снова засмеялась, тише. – Но это ведь для дела… Слушай. А Кате бы я понравилась? Я и это кольцо?

Она уже довольно давно знала все. Я рассказал ей весной, в один вечер, все целиком, с другой жизнью, другим миром и другой любовью, что была вдвое старше нее. Она тогда спросила только, сколько мне было лет, когда я умер.

– Она была бы за меня счастлива, – сказал я.

– Я ее не знаю, но уверена, что она была хорошей.

– Она была лучшим в моей жизни. До тех пор, пока я не встретил тебя.

Варя притянула меня за ворот и поцеловала.

[Милый. Милый, извини опять, но я сейчас разревусь, а у меня и глаз-то нет! Я за вас так рада, ребяточки мои! Так рада!]

– Она кричит мне прямо в ухо через твои часы, – сказала Варя мне в плечо, улыбаясь.

– Она явно очень рада.

Я поднялся, подошел к стене и тронул точку на овале второй раз. Петя открыл глаза не сразу; потер лицо ладонями, увидел меня над собой и вжался в угол.

– Долго я спал?

– Минут пять. А теперь иди. Ты как залез к нам?

– Через балкон, по водостоку.

– Ну, вперед. А эту вещь я оставлю себе.

– Да. Конечно. Оставьте. Вы разберетесь, как она устроена и, думаю, сможете использовать для чего-то более важного.

– Я не буду ее использовать вообще.

– Да? – он стушевался. – Ну, наверное, так и правда лучше…

– Послушай. Ты счастья хочешь, я понял. Так вот запомни: к тем, кто его требует и ищет, оно не идет. Оно идет к тем, кому некогда: у кого своя работа, своя девушка, свой дом. Займись своей жизнью. Чужие оставь.

– Спасибо, – сказал он. – Что не сдали.

Сдавать его было некому и незачем: стража, объявившая, что маньяка не существует, живому маньяку не обрадовалась бы.

Он поднялся, держась за стену. У балконной двери обернулся.

– Счастья вам. В семейной жизни. Правда.

Он вышел на балкон, перелез через перила. Через полминуты внизу скрипнул водосток. Небо за балконом уже белело, улица была пустая, мокрая от поливальной бочки.

Мы закончили уборку. Варя собрала последние шпильки в коробочку, я сложил карандаши в пенал и застегнул сумку.

– Ты ему хорошо сказал, – сказала Варя, не оборачиваясь от комода. – Про свою жизнь.

– Это не я. Это мне так когда-то говорили.

– Кто?

– Не помню уже. Кто-то умный.

Каждый раз, когда мы встречались взглядами, оба улыбались.

Варя прыгнула на кровать с ногами и широко развела руки, приглашая меня в свои объятья.

– Ну иди сюда, жених.

* * *

Завтракали в столовой гостиницы, на первом этаже, с окнами на улицу, где уже гремели телеги. Солнце било в окна низко, на скатерти проступали желтые квадраты от оконной рамы. Все десять сумок свалены у двери: капитан ждал нас к восьми, а нам еще нужно было по настоянию Семы зайти на рынок, поэтому все были сонные, как мухи.

Лара, сидевшая напротив Вари, протянула руку за сахаром, не дотянулась, Варя взяла и подала ей. Ложка упала в чашку. Лара уставилась на руку Вари. Рот у нее открылся раньше, чем нашлось слово.

– Варя. Варя! Это что?

– Это кольцо.

– Я вижу, что кольцо! Он⁈ Когда⁈

Варя убрала руку под стол и положила обратно, на свет.

– Ночью.

– Ночью⁈ – Сема привстал. – Пока мы спали⁈

Николай встал, обошел стол и поцеловал сестру в макушку. Потом протянул мне руку.

– Я бы не смог пожелать зятя лучше.

– А что было ночью? – спросила Азалия, и ее не расслышали.

– Поздравляю, – сказал Жаров, с легким поклоном через стол. – По-настоящему.

– Кольцо старой работы? – спросила Зоя, наклонившись к камешку.

– Старой. Я его сделал сам.

Варя прыснула в кулак, будучи единственной, кто понял шутку.

– Я очень… – Илья покраснел. – Очень поздравляю вас, Петр Алексеевич. И Варя… Варваря Дмитриевна тоже.

– Перестань, Илюш, – улыбнулась Варя, – слышать от тебя обращение на Вы очень странно.

– А свадьба когда? – спросила Лара.

– Мы еще не…

– Осенью, – сказал Николай.

– Коля!

– Что «Коля»? Я брат. Осенью.

Помолвка была наша, до этой минуты на двоих во всем мире, а теперь ее разбирали на десятерых. И мне это понравилось больше, чем я ожидал.

Лара повернула руку Вари к окну, чтобы камешек поймал солнце, держала ее так, пока не подали кофе.

– Ночью еще кое-что было, – сказал я.

– Что? – спросила Лара, не выпуская руки.

– Расскажи, – сказала Варя. – Я потом добавлю.

– К нам заходил местный маньяк.

Ложка упала во второй раз.

– Я проснулся, потому что был в перстне. Молодой парень, правда ничего не взял. Мы поговорили.

– Он извинялся, – сказала Варя. – Долго.

– Он плакал? – сказала Ася. – Скажи, что он плакал. Если ты отпустил того, кто влезал в чужие квартиры без слез, то он очень легко отделался.

– Ну, в каком-то смысле, – пара слез стыда, наверное, считалась.

Жаров отложил вилку.

– И ты его отпустил?

– Отпустил.

– Просто так?

– Вещь, которой он усыплял, теперь у меня. Без нее он никому не опасен.

– Какая вещь? – спросила Зоя. – Покажите.

– Дома.

Жаров держал на мне взгляд еще секунду, потом взял вилку и вернулся к завтраку.

– А если бы он… – начала Лара.

– Чего теперь уже, – сказал Николай. – Давайте есть.

Ася в это время глядела на Сему и веселого в этом взгляде было мало. Он ухаживал за ней в своем странном стиле не один месяц, и в чувствах друг другу они признались раньше нас, но предложение первым сделал я. И ей это явно не нравилось.

Сема поймал ее взгляд с чашкой у рта, и так и остался, потом медленно поставил ее на блюдце и уткнулся взглядом в стол.

Николай расплатился. Сумки разобрали у двери, каждый свою, Сема две: свою и Асину. И, уже не заходя на рынок, пошли к гавани, где капитан уже ждал на кнехте с трубкой и с часами в руке.

* * *

Залив пересекали весь день по ровному ветру. Берега не было ни с одной стороны, только вода, серая с зеленью, и парус над головой, полный, без единой морщины. Варя устроилась на носу, на бочонке с селедкой, поворачивала руку, чтобы камешек ловил солнце; когда она увидела, что я на нее смотрю, она не перестала.

Ревель открылся к вечеру: холм над водой, стена с круглыми башнями по кругу холма, а над стеной крыши, крутые, черепичные, и шпили, три или четыре, один выше всех. Швартовались у старой пристани под стеной, между двумя рыбацкими лодками. Ахти долго ругался с их хозяином за место.

По городу пошли всей компанией. Улицы поднимались в гору, узкие, мощеные крупным камнем, дома вплотную друг к другу, с высокими фронтонами и с воротами под арками. Азалия шла впереди и трогала камни стен ладонью.

– Вы посмотрите на кладку, – сказала она. – Это же ганзейская. Здесь купцы торговали, когда Грозова еще не было.

– Лия, – сказал Жаров. – Ступеньки.

Мы с Варей отстали от остальных на полквартала, не сговариваясь. Она вела меня под руку, рука с кольцом была снаружи.

Ночевали на яхте. Пристань ночью была тихая, с одним фонарем на столбе и с городом наверху, где в окнах за стеной горел свет.

Наутро вышли по ветру на юг, к устью реки, где, по словам капитана, вода в конце июня годилась даже для барышень.

Устье оказалось широким, песчаным, с сосновым бором на дюне и с деревянными дачами под соснами. Пляж был пустой, если не считать двух рыбаков с сетью, и вода в реке, там, где она встречалась с морем, действительно была теплой, будто бы вдвое теплее залива.

Сема вошел в воду по колено и остановился. Постоял, пошел вперед, не оглядываясь, ушел с головой. Ася вошла следом за ним, спокойно, поплыла. Лара расположилась на песке в тени сосны, и ела яблоко, третье за день. Николай лежал рядом на спине и следил за этим процессом.

Южным берегом шли еще два дня. Ночевали у мыса, на якоре, в бухте с каменистым берегом, где Сема нашел плоский камень и разложил на нем ужин. За нас с Варей радовались все и мы этим пользовались без малейшего зазрения совести: занимали нос, забирали вахты вдвоем, а Сема носил нам чай без просьб.

К Котлину подошли ночью. Ночь была уже настоящая, южнее белых. Форты на островах чернели, с огнями на углах, а между ними, на воде, горели два огня, красный над белым.

– Створ, – сказал капитан. – Ахти, на нос. Гриша, лот. Господа, сесть и молчать, кто где сидит.

Мы сели и молчали. Форты прошли слева и справа, темные; в одном, у самой воды, кто-то поднял фонарь и опустил.

[Дом уже близко, милый. Я вас чувствую. Ася, Сема, Варя, все трое, будто вы уже в дверях.]

Грозов открылся утром. Гавань, краны, знакомая стенка яхт-клуба. Мы пришли туда же, откуда уходили, только загорелые и с пустым бочонком. Я рассчитался с капитаном на корме, Вяльцев пересчитал, сунул в карман и подал мне руку.

– С невестой, – сказал он.

Извозчиков взяли трех. Наш свернул на Тихий канал. Лавка встретила нас дверью, открывшейся раньше, чем я коснулся ручки.

[Ну наконец-то! Заходите. Все, все заходите, я вас так ждала!]

Вечером дом разошелся по комнатам раньше обычного. Ася с Семой ушли первыми, Азалия унесла к себе с яхты мешок камней, собранных на пляже, Зоя спустилась проверить свой зал и не поднялась обратно, видимо, оставшись в мастерской, Хоня устроился на площадке лестницы, мордой к нашим дверям.

Мы с Варей дошли до нашей двери, вошли.

[Погодите. Оба. Мне нужно вам сказать одну вещь.]

Варя замерла.

[Варя. У меня есть возможность сделать тебя младшей хозяйкой. Ты будешь чувствовать меня, как он чувствует: где я, что со мной, тепло ли мне. Ману в стенах будешь чувствовать. Я тебя буду чувствовать всегда, а не только через маячок. Все, что у него, будет и у тебя. Кроме одного: приказывать мне ты не сможешь. Это сможет только он.]

– Недостаток так себе, – сказал я. – Я тебе за все время ни разу ничего не приказал.

[Это правда, ты у меня очень хороший и очень вежливый.]

– А почему только сейчас? – спросила Варя.

[Потому что раньше я не была полностью уверена в том, что это всерьез, уж извините, а это очень тонкая тема. К тому же я не могу взять вторым хозяином кого захочу. Нужно, чтобы за тебя поручился он. Не словами, милый, не кивай, не ртом. Душой. А душа поручится, только если вы двое одной породы. Родственные. Если нет, ничего не выйдет, я просто не дотянусь.]

– То есть если не получится… – сказала Варя.

[То не получится. Это будет значить, что вы не родственные души. Я не хочу тебя пугать, но так и есть.]

– Я согласен, – сказал я. – Душа, по моим понятиям, вещь тонкая и к делу не относящаяся. Кого любить, я решаю не ею, а всем остальным, и если у тебя, Лад что-то не сойдется, я все равно буду любить Варю.

Варя молчала долго, глядя на дверь.

– А если не выйдет, – сказала она наконец, не Лавке, а мне, – ты что-нибудь во мне разлюбишь?

– Нет.

– Я так и думала. Я тоже согласна. Только по другой причине. Я просто знаю, что мы родственные. Так что мне не о чем волноваться.

[Тогда ложитесь. Оба, рядом. Расслабьтесь и ничего не делайте. Это займет время.]

Мы легли на мою кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Я погасил лампу. Варя нашла мою руку и сжала.

– А мне что делать? – спросила она в темноту.

[Ничего. Совсем ничего. Это самое трудное, я знаю.]

Я закрыл глаза.

Долго ничего не происходило. Дом был вокруг, как всегда: половица под окном, тепло от печной стены, Хоня за дверью.

Потом от меня, от груди, туда, где лежала Варина рука в моей, пошла нить. Тонкая, тоньше волоса, такая, что я не сразу ее различил и еще долго не верил.

Она не тянула, только была, от меня к ней, и по ней, медленно, шло тепло стен, знакомое мне третий год, только теперь оно шло сквозь меня, дальше.

Я не двигался. Варя не двигалась.

Времени я не считал. Нить не толстела и не рвалась; под конец я перестал различать, где кончается моя рука…

[Есть! Получилось! Ох, милый, я боялась, я так боялась, что не дотянусь, а вы… Варя! Варя, ты меня чувствуешь?]

Варя открыла глаза.

Она уставилась в потолок, потом повернула голову к печной стене, потом к окну, потом к двери. Рука в моей руке стала горячей.

– Она смотрит, – сказала Варя шепотом. – Она все время смотрит. И тепло. Стены теплые. Петя, это так у тебя всегда?

– Всегда.

– Она… своя.

– Она всегда была своя. Ты просто теперь это чувствуешь.

– Не «просто». Совсем не «просто».

[Своя, Варя. Своя. Ну иди уже к нему.]

Варя повернулась и обхватила меня за шею так, что я ткнулся носом в ее волосы, и мы не двигались, пока Хоня за дверью не мяукнул, требуя открыть.

* * *

Через три дня, около полудня, я отдавал перо.

Перо было самопишущее, старой работы, с латунным корпусом и с окошком, в котором когда-то ходила синяя нить чернил. Хозяин, человек лет пятидесяти в летнем сюртуке, принес его в понедельник: перо перестало писать само.

– Контур подачи, – сказал я и положил перо на прилавок стеклом вверх. – Он иссох, ему лет семьдесят, и восстанавливать его было бы дольше, чем сделать новый. Я сделал новый, а питание перевел с корпуса на накопитель. Вот сюда. Хватит на год, потом поменяете, как в лампе.

– И все, оно работает?

– Попробуйте.

Он взял лист, приготовленный на прилавке для мелких записей, положил перо на бумагу. Перо встало вертикально и пошло по листу ровным конторским почерком, следуя моему голосу: «Проба пера. Июль».

– А если уронить?

– Ронять не советую. Стекло.

– Ишь ты, – сказал он и наклонился к листу. – Ишь ты. Как при отце.

Варя за соседним прилавком раскладывала ярлыки по ящику и подняла голову на скрип пера.

[Он сейчас спросит, можно ли научить его писать другим почерком. Скажи, что нет.]

– А почерк можно другой поставить?

– Нет. Почерк у него свой.

Дверь стукнула. В зал влетел мальчишка лет десяти, босой, с конвертом в руке. Такие мальчишки приходили ко мне с одним и тем же: кремовый конверт, каллиграфия на лицевой стороне, ни обратного адреса, ни имени.

Я протянул ему монету, он сунул конверт мне и вылетел прочь.

Заказ, решил я. Новый заказ, новый прибор в коробе, схемы на восьми листах и срок в две недели, из которых первую неделю я потрачу на то, чтобы понять, что он мне прислал. Я вскрыл конверт ногтем, не отходя от прилавка.

Почерк был тот же, но одновременно другой. Я помнил его по трем письмам: ровный, с одинаковым наклоном, буква к букве. Здесь буквы бежали, строки заваливались вправо, в двух местах перо прорвало бумагу, последнее слово было смазано пальцем, пока чернила не высохли.

Строк было три.

'Мне нужна ваша помощь. Обводная улица, четырнадцать. Приходите как можно скорее и никому ни слова.

Вопрос жизни и смерти'.

Глава 2

Три строки я прочитал еще раз, сложил лист по старому сгибу и убрал его в нагрудный карман, рядом с портсигаром.

[Это он, милый. Рука его.]

«Я тоже узнал».

Зал после клиента с пером опустел: полдень, солнце в верхних окнах. Варя за соседним прилавком сложила ярлыки в ящик и оставила его открытым.

– От кого? – спросила она.

– От Покровителя. Помнишь, я рассказывал?

– Помню. Это заказ?

– Нет. Ему нужна помощь.

– Какая?

– Не написал. Написал адрес и «как можно скорее».

Варя перевела взгляд с моего кармана на меня.

– И ты поедешь?

– Поеду.

[Милый, а если это ловушка? Я обязана спросить. Три письма, и во всех трех он был вежливый и ужасно занудный, а тут вот это. Я не знаю, что думать.]

Об этом я думал тоже. Но человек, приславший мне две работы, выполнимые в Грозове только моими руками, и оба раза заплативший тем, чего нельзя купить, был осведомлен обо мне лучше любого за пределами этих стен. Захоти он мне зла, ему хватило бы одного письма в МОЛОТ.

Ловушку я не исключал. Но считал ее маловероятной, а «как можно скорее» стояло в письме черным по кремовому.

– Один? – спросила Варя.

– С Асей и Семой.

– Хорошо, – сказала она и закрыла наконец ящик. – Тогда я спокойна. Зал на мне.

[Ася в саду, Сема на складе. Позвать?]

– Позови.

Ася пришла из сада с землей на пальцах и с ножницами в руке, Сема со склада, в фартуке. Письмо я дал Асе. Сема прочитал через ее плечо.

– Обводная, четырнадцать, – сказала Ася. – Это за угольными складами.

– Когда ехать? – спросил Сема.

– Сейчас. Что там, я не знаю, так что готовьтесь к худшему.

– Огонь всегда со мной, – сказала Ася и раскрыла ладонь. Сине-зеленый огонек над ней вспыхнул и погас.

Сема проверил кругляш на шнурке под рубахой, Ася тронула брошь на вороте. Портсигар с мотыльком уже был в кармане, на всякий случай.

Извозчика взяли на углу набережной. Ехали через весь город: за последними каменными домами улицы пошли ниже, потом пошли заборы, потом угольные склады, черные горы за дощатыми стенами, серая пыль на листьях, воз с углем навстречу. Обводная начиналась там, где кончалась мостовая.

Перстень я надел в дороге, вынув из жилетного кармана.

Ехать одному, как, наверное, хотел бы он, я не собирался. Человеку в беде деликатность ни к чему. Ему пригодятся руки Семы и огонь Аси.

При этом спасти его мы были обязаны. Если его убьют, вместе с ним может уйти то, чего мне никто больше не скажет. Не про Грани, не про Чернильницу: про то, чего я про собственный дом до сих пор не знаю.

Номер четырнадцать был последним на улице: низкий длинный склад с просевшим коньком, серые доски крыши, ворота во двор на одной петле, за ними колея и крапива по обе стороны. Извозчик остановился, не въезжая.

– Ждать? – спросил он.

– Ждать. За время заплачу.

Дверь склада была одна, широкая, на висячем замке. Сема взялся за дужку и подергал: замок не поддался.

– Колдовать? – спросила Ася. – Я снаружи могу, тихо.

– Не надо. Сема.

Сема взялся второй раз, уже двумя руками, и потянул на себя. Петля вышла из дерева вместе с шурупами. Замок повис на дужке у него в кулаке. Он оглядел его и положил у порога.

Внутри было темно. Окна заколочены, свет только полосами из щелей, запах угля и сырой соломы, под ногами доски. Ася зажгла огонь над ладонью и подняла руку; синий свет прошел по стенам до задней стены и не дошел до углов.

Перстень показывал пустоту.

– Пусто, – сказал я. – Живых нет.

– Мертвых?

– Тоже, вроде.

Разошлись: Сема вдоль левой стены, Ася с огнем посередине, я справа. Пустые полки, бочка без дна, гнилая солома, лестница на чердак без половины ступенек.

Стул нашла Ася: один, посреди задней части, лицом к двери, веревки на ножках и на спинке. Она поднесла огонь ближе.

Веревки были обрезаны, не развязаны. Концы свежие, ворс не успел слежаться. Там, где они терлись о дерево, оно было вытерто до светлого. На полу перед стулом, чуть правее, темнели капли. Немного, десятка полтора, и одна полоса, где кто-то наступил.

– Держали связанного, – сказала Ася. – И не час. Возможно, били и пытали.

– Почему не час?

– Дерево. Он ерзал долго, стул не новый, но такую полосу за час не натрешь.

– Кровь свежая, – сказал Сема. – Вчерашняя бы почернела.

Он присел у капель на корточки, не касаясь их. Ася светила ему сверху. Я обошел стул кругом. Развязывать не стали: торопились. Стул после себя не убрали: возвращаться сюда не собирались.

По крови выходило несколько часов, не сутки. Пока мы читали письмо и ехали, он еще был здесь, или его выводили за дверь.

Воздух вокруг стула нес ману. Редкую, уже расходящуюся, ее хватило бы на час, а потом ее не нашел бы никто. Чья, я не разобрал.

– Ася. Здесь мана. Слабая. Посмотри своим.

Ася повела ладонью над стулом, не касаясь.

– Есть, – сказала она. – Не наше. Что-то было включено рядом.

Сема поднял голову от капель.

– Или его пытали артефактом.

Вышли во двор. Я пошел от двери к воротам по колее. Две узкие колеи, к выезду глубже: отсюда карета уходила уже с грузом. В пыли под перекладиной отпечаток обода с трещиной.

[Колея узкая, городская. Ушла отсюда, не пришла: у ворот след глубже, чем у двери.]

«Ага».

– Он знал, что его сюда привезут, – сказала Ася. – Раз написал адрес.

– Письмо опоздало. Мы тоже.

– Искать карету? – спросил Сема.

– Да какой там. И я не сыщик и не герой. Карету найдет стража.

Сема провел взглядом по колее до дороги и обратно.

Ася обернулась от ворот.

– Стража? Ты зовешь стражу туда, куда тебя позвали с «никому ни слова»?

– Зову.

– Он же просил.

– Он просил меня. Стража будет искать карету, а не его письмо. Про письмо им незачем знать.

– Они спросят, зачем мы сюда пришли.

– Ответим.

Ася подошла и встала передо мной.

– Ты понимаешь, что если его увезли те, кто может увезти такого, как он, то стража может оказаться с ними заодно?

– Понимаю. Поэтому стража получит стул и кровь, а Жаров получит письмо.

Она отошла, кивнув.

Ася была права: стража могла быть в доле. Но наряд, который ищет карету по заявлению кавалера, оставляет бумаги. Если его увезли и это почему-то важно, кому-то, возможно, придется вычеркивать мое заявление из протокола, и это уже след. Да и в целом лучше не одна голова и не три, а тридцать три.

Адрес заранее был известен двоим: ему и тем, кто его вез. Написал письмо он. Значит, о месте он узнал раньше, чем его сюда привезли, и успел написать, и успел отдать. Люди, которые дают связанному человеку время на письмо, либо очень уверены в себе, либо этого письма не видели.

Жетон Жарова я достал из жилетного кармана и сжал в кулаке до щелчка.

– Сема. Давай за стражей.

Сема ушел бегом, пригнув голову под воротами.

Ждали во дворе. Ася села на бревно у забора, в тени от склада, Сема, вернувшись, встал у ворот лицом к улице. Извозчик задремал на козлах за воротами.

– Замок, – сказал Сема, не оборачиваясь. – Они посмотрят на петлю и увидят, что ее вырвали.

– Мы подошли, дверь настежь, замок в крапиве. Повтори.

– Подошли, дверь настежь, замок в крапиве.

– А что мы здесь делали? – спросила Ася с бревна.

– Гуляли.

– Втроем. За угольными складами?

– Мы свободные люди, гуляем где хотим.

– А зачем зашли?

– Пустой склад, дверь настежь. Любой бы зашел.

– Любой бы не зашел, – сказал Сема.

– Значит, я не любой.

Наряд пришел пешком, со стороны складов: старший, немолодой, с книжкой на ремешке через плечо, и двое рядовых с лампой. Он остановился в воротах, оглядел двор, бревно, извозчика, меня.

– Кто вызывал?

– Я. Воронов, Лавка чудес, Тихий канал.

– Кавалер Воронов?

– Он самый.

Старший убрал руку с ремешка книжки и снял фуражку. Потом надел обратно.

– Что здесь?

– Шли мимо. Дверь настежь, замок валяется. Зашли. В глубине стул, на нем веревки, на полу кровь.

– Шли мимо куда?

– Гуляли.

– Здесь?

– Здесь тихо.

Он раскрыл книжку и записал.

– Внутрь заходили?

– Заходили. Ничего не трогали.

– Смотрели зачем?

– Привычка. Я занимаюсь частной практикой особого рода.

– Кто еще заходил на склад?

– Только я и мои люди. Ася, Семен.

Он записал и это, не поднимая глаз на Асю и Сему.

– Ждите здесь. Внутрь пока не ходить.

Рядовые вошли. Через минуту изнутри донеслось короткое ругательство и «старшой, тут точно кровь».

Внутрь ушел и старший. Через дверь доносились его шаги и вопрос второму, где лампа. В книжку, пока он писал, я успел заглянуть: три слова, кавалер, гуляли, стул. Остальное ему предстояло додумывать самому, и охоты к этому у него не было.

Оснований возиться с моим заявлением у стражи было немного: пустой склад, стул, кровь без тела, кавалер, который гулял. Заниматься им предстояло все равно. Кавалер в протоколе остается кавалером, и на пьяных такое заявление не спишешь.

Жаров приехал на извозчике, один, в штатском, и сошел раньше, чем тот остановился. Пиджак застегнут на все пуговицы. Вопросов он не задал. Оглядел двор и пошел к двери склада, откуда как раз выходил старший с книжкой.

– Жаров, МОЛОТ. Вы старший?

– Я.

– Мне сообщили об артефактном следе. Дело беру под кураторство МОЛОТа. Господин Воронов при мне консультант, осмотр внутри по моему ведомству. Свет есть?

– Одна лампа.

– Мало. Найдите еще. Хотя бы у соседей.

Спорить он не стал. Послал второго рядового к складам за лампами и вернулся к своей книжке.

За кавалером был МОЛОТ, а МОЛОТ для городской стражи весил больше князя: с князем они не встречались, а с МОЛОТом предпочитали не ссориться. Старший записал бы и лужу во дворе, укажи я на нее.

Мы с Жаровым отошли к воротам. Сема отодвинулся, давая место, Ася осталась на бревне.

Я достал письмо и отдал ему. Он прочитал, не разворачивая до конца, потом развернул, перечитал. Я в двух словах рассказал о том, кто такой Покровитель.

– Сколько он тебе заплатил?

– Он платил не деньгами, а тем, что знал о Лавке. И, уверен, он знает еще.

– Что знает?

– То, что мне очень нужно. Если его убьют, я этого не узнаю никогда. Так что я хочу его найти.

– Без доказательств, что здесь применяли артефакт, я в это дело напрямую не войду. Это не мое ведомство, и стража меня вежливо попросит, когда разберется, что к чему. Но наблюдателем, куратором, могу остаться.

– Мне хватит.

– Не зарекайся. Но пока так. Что за след маны?

– У стула. Слабый совсем. Через час его не будет.

– Получится взять след твоим мотыльком?

– Нет, это просто пятно маны, оно никуда не ведет. Не будешь против, если я там похожу осмотрюсь?

– Конечно, ты ведь консультант. Только ничего не трогай просто так и не зли стражу без повода.

Ламп нашлось три. Одну поставили на бочку у стула, две на полки по стенам, и склад стал виден плюс-минус весь: доски пола в пятнах, солома по углам, кровь при свете, что была темнее, чем при огне Аси.

Жаров встал в дверях рядом со старшим и его книжкой; рядовые еще возились вокруг стула. Ася и Сема ждали во дворе.

Я отдал ману. Она пошла из груди в ладони и дальше, за пальцы, на полметра вокруг, и в этих полуметрах Лавка была как дома.

[Ой. Грязь какая. Пойдем, милый, я поведу. Давай сначала к стулу.]

Я подошел к стулу и положил руку на спинку.

[Резали одним ножом. Три раза, быстро, снизу вверх. Нож короткий.]

– Еще что-то? – сказал я тихо.

[Кровь одна, одного человека. И мана его… Милый, это обычный человек, но на нем обычно висело очень много артефактов. Почти как на Навском, хотя я и не уверена в их назначении.]

Пошли по стенам. Полки, бочка, солома, лестница; Лавка вела меня от предмета к предмету, каждый изучала и на каждом говорила «нет».

У задней стены, перед грудой строительного мусора, кирпич, доски, два мешка с окаменевшей известью, я остановился почти в последнюю очередь, и неожиданно понял, что отсюда четко видно стул, хотя лампы до сюда особо не добивали, и стража сюда пока явно не заглядывала.

[Стой. Стой, милый. Там, за досками. Маленькое. Теплое. Артефакт, и очень необычный.]

Я оглянулся на вход. Старший писал, Жаров читал у него из-за спины, рядовые начали осматривать двор, где Сема о чем-то говорил с извозчиком.

Я потянул. Из щели между кирпичом и доской вышло что-то легкое и пошло по воздуху ко мне. Я поймал его в ладонь.

Записная книжка. Крошечная, с брелок для ключей, в кожаном переплете с застежкой, на колечке. Такие в моем прошлом мире продавали в лавках на вокзале за копейки, чтобы носить на связке с ключами.

В полуметре Лавки вещь была для меня прозрачна и без раскрытия. Артефакт, и не дешевый. Страниц в ней было больше, чем казалось: насколько больше, я не сосчитал, счет уходил за сотню и дальше.

Каждый лист было тоньше папиросной бумаги, но на разрыв держал крепче холста. Листы соединял не шов ниткой, а шов из контуров, и по нему вещь можно было развернуть, если знать как.

В карман. Если внутри пусто, отдам следствию через Жарова, и никто не спросит, когда я ее нашел.

Если внутри то, из-за чего пишут «жизни и смерти», то это оно и есть: человек, которого вяжут к стулу, выбрасывает за доски то, что нельзя отдавать тем, кто вяжет.

Я дошел до конца стены, вернулся к стулу с другой стороны, заглянул под лестницу. Ничего. Лавка молчала, потом сказала «все».

– Все, – сказал я, вернувшись к Жарову. – След у стула есть, улик нет. А через час не будет и следа.

– Зафиксировано, – сказал он. – Со слов консультанта.

Старший записал.

– Я еду в Лавку, – сказал я. – Ася и Сема со мной.

– Езжай.

– Когда закончишь, приезжай в гости.

– Что? – он вздрогнул, посмотрел на меня.

– В гости.

– Хорошо. Вечером, – кивнул Жаров.

* * *

Дома я поднялся в кабинет, закрыл дверь и положил книжку на стол. Ася и Сема остались внизу с Варей: рассказывать про стул было кому.

[Ну! Давай. Давай, милый, я с самого склада жду, у меня все полки чешутся. Что это?]

– Сейчас узнаем.

Я расстегнул застежку. Внутри книжка выглядела обычной книжкой, разве что листочки будто бы не заканчивались, исписанные какими-то непонятными линиями и каракулями. Я взял ее двумя пальцами за корешок и посмотрел на шов.

Контуры сидели в самом переплете, мелкие, один в другом, и от них по кромке каждого листа шел след, как от иглы. Я тронул шов маной, легко, и почувствовал, где он подается.

– Лада. Видишь, где он открывается?

[Вижу. Но ты не тяни, милый, слишком сильно, дай ему самому.]

Я подал ману в шов и аккуратно разложил книжечку напополам со стороны корешка. Потом еще раз. И еще. И еще…

Когда движение кончилось, передо мной лежало несколько больших, почти альбомных листов, и под ними ничего не осталось от книжки, кроме колечка с застежкой.

Из любопытства я взял край одного из листов, согнул, разогнул, потянул в стороны, попытался надорвать: лист не порвался и даже не помялся.

Как это было сделано, я не разобрал, но это было сейчас не так важно.

Первый лист был чертежом. Короткий кортик, в трех проекциях: клинок, рукоять, гарда без украшений, длина лезвия по масштабу чуть больше ладони.

Второй лист был схемой: семь пунктов сверху вниз, у каждого поле справа, четыре поля с пометками, три пустых.