Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Да, на этот раз приключение вышло каким-то скучным, мягко говоря, – вздохнула Ася. – Только ты и Марк сумели повеселиться.

– Это была операция государственной важности, в ходе которой Марк мог погибнуть, а страна – остаться без бесценной реликвии, – ответил я.

– Ну, а я о чем?

* * *

Дверь Лавки открылась раньше, чем я поднялся на крыльцо. На пороге никого не было. Дверь просто открылась.

[Милый. Милый, милый, милый! Заходи! Заходи скорее! Месяц тебя не видела, больше!]

Я вошел, и стены сомкнулись за спиной, как вода. Первый зал был тот же: две лампы над прилавком, полки, портрет Лизы у стены, даже пыль на прилавке та же. Пахло воском и, откуда-то с кухни, жареным луком.

Варя ждала у прилавка, но, когда я появился, подошла медленно, крепко обняла, молча поцеловала.

– Лада мне все рассказала, – прошептала она мне на ухо. – Она не виновата, я ее убедила. Прости. Ты как?

– Я в порядке, – улыбнулся я. – Если ты про тюрьму, то там я был меньше, чем потом помогал короне, так что это вообще не в счет.

Марк вошел вторым.

Она подошла и обняла его тоже, чего я за ней не помнил.

– Здравствуйте, – сказал Осип от двери.

Все обернулись. Он застыл на пороге с футляром через плечо и разглядывал полки.

– Это Осип, – сказал я. – Он из столицы, при Марке. Он будет здесь, сколько будет Марк.

– Приятно, – подтвердил Осип. – Где я могу разместиться?

Сверху, чуть покряхтывая и еще опираясь на трость, но уже вполне уверенно, спустился Кряжин. Обниматься он не стал, при том что его явно тянуло, видимо девочки за месяц с лишним нашего отсутствия успели вбить ему немного здравого смысла, но поприветствовал нас очень громко.

– Ребята! Я не знаю каким образом Варя узнавала, какие у вас там дела творятся, но я за вашими похождениями следил как за лучшей театральной постановкой, даром что ни в жизни не был в театрах! Но я точно буду не против услышать все от тебя еще раз!

За ужином я рассказал все. Про поезд и про допрос коротко, про Николая подробнее, про императрицу как сумел: тепло, вязание, собака. Варя слушала, положив подбородок на руки.

– И она тебя отпустила, – сказала она.

– Меня она и не держала. Марка отпустила.

– И через месяц обратно, – сказала Азалия, тяжело глядя на Жарова.

Она заняла дальний конец стола, рядом с Зоей, за весь ужин это было ее первое слово. Марк ел, не поднимая головы и не глядя на нее, кажется, что-то старательно обдумывая.

* * *

В одиннадцатом часу, уже когда все поели и разошлись по комнатам, начинать такое важное дело я хотел все-таки на свежую голову, как свою так и Жарова, тем более что на последней трети пути нам повезло с погодой и мы смогли выгадать почти день. Я вышел из комнаты, чтобы выпить перед сном чашечку чая.

И судя по тому, что Лавка меня не предупредила, ей самой хотелось, чтобы я стал свидетелем этого разговора. На кухне было двое. Азалия мыла чашки. Марк за столом, спиной ко мне, держал перед собой одну.

– Я тебя не про то спросил, – сказал он. – Меня оставляют в столице на год, может, больше.

– За столом это все слышали.

– Там дом. Казенный, при дворце. И жалованье такое, какого у меня не бывало.

Она поставила чашку на полку и не обернулась.

– Ты мне это зачем рассказываешь, Марк?

– Затем, что я тебя зову с собой.

Вода в тазу перестала плескать. Азалия вытерла руки, медленно, полотенцем, каждый палец. Только после этого повернулась.

– Как кого? – спросила она.

– Как «как кого»?

– Как компаньонку? Как экономку в казенный дом? Как кого?

За уже полтора года общения с нами социальные навыки Азалии, похоже, успели подтянуться, по крайней мере в межличностых вопросах.

Марк отставил чашку.

– Как свою пару. Прости, я думал, это понятно, – ответил я.

– Из того, что ты сказал, ничего не было понятно. Ты сказал про дом и жалованье.

– Потому что про остальное я сказать не умею. Лия. Ты извини, я не могу прямо сейчас предложить тебе чего-то большего. Мне предстоит очень тяжелое обучение, я не знаю, как надолго и чем это закончится, честно говоря даже не знаю, останусь ли цел или лишусь еще каких частей. Если бы не это, я бы даже не раздумывал, но с моей стороны было бы несправедливо идти на особо серьезные шаги сейчас. С этим я прошу тебя подождать до того дня, как мое обучение при императорском дворце закончится. Но во всем остальном в отношении нас я полностью уверен, хотя мы вместе совсем недолго.

– И в чем ты уверен?

– В том, что ни за что не хочу расставаться с тобой на этот год. В том, что ты – самая удивительная девушка, какую я встречал в жизни. И в том, что невероятно тебя люблю, хотя до сих пор и не решался в этом признаться. Но, знаешь, все произошедшее было… отрезвляюще.

Она помолчала.

– Я… я поеду, Марк. Именно так, как ты и сказал. И я… я тебя тоже люблю.

Я ушел из дверей раньше, чем кто-нибудь из них повернул голову. Воды я так и не выпил.

[Милый, ты это… он!.. она!.. Я сейчас!.. нет, не буду. Ох! Как же это чудесно!]

* * *

С Марком на следующее утро мы уселись у меня в кабинете. Осип, спасибо ему и дававшему ему инструкции Николаю, настолько опекающим не был и позволял Жарову уединяться.

– У меня в доме есть дверь, которая не открывается. Ни ключом, ни силой, никак. За ней комната, до которой мне очень нужно добраться. Грань Стали должна с этим справиться.

– Ты думаешь или знаешь? – уточнил он.

– Думаю. Знать буду, когда ты попробуешь.

– А если за дверью ничего не окажется?

– Тогда я ошибся, и выпрошенный у императрицы месяц прошел зря. Или, возможно, не совсем зря? – я не удержался и хитро ему подмигнул.

Марк явно понял намек и выдержал его стоически. Кивнул, вышел из кабинета. Осип ждал снаружи.

– Мне нужен клинок, – сказал ему Марк. – На четверть часа. Здесь, в этом доме, в моих руках. Вы будете стоять рядом.

Осип, опять же, спасибо за отсутствие расспросов, расстегнул футляр, вынул клинок за рукоять и подал Марку рукоятью вперед. Ни слова он при этом не сказал. По лицу его нельзя было понять, входит ли это в приказ или он его сейчас нарушает.

Дверь была на своем месте. Простая, темного дерева, с латунной скважиной. Дверь в никуда. Текущее расширение уже не предполагало новых комнат, однако запертая дверь-пустышка все-таки оставалась как намек от Лавки, что это еще не все. Вот она нам и была нужна.

[Милый. Погоди. Прежде чем он начнет, ты должен сказать мне, что открывать.]

«В смысле?»

[В смысле, что дверь в коридоре одна, а комнат за ней я могу подвести три. Якорь. Башня. Кабинет. Я подведу ту, что ты назовешь, и он разрежет то, что ее держит. Но только одну, милый.]

Варя рядом взяла меня за рукав: до нее это дошло тоже. Ася не отрывала глаз от двери. Сема следил за Марком.

Якорь. Я думал о нем каждый день с тех пор, как понял, что Лавка стареет. Башня для телепортаций, с помощью которой можно будет начать перемещаться между городами без долгих дней и недель в пути.

И кабинет.

Виктор уже много лет рвал под себя все, до чего дотягивался, чтобы дойти до этого кабинета. Лена была еще жива, уверен, Виктор сообщил бы мне, если бы все было кончено. Но я помнил его слова прошлой зимой. Времени у нее почти не осталось. Вполне вероятно, очередного роста Лавки ей было не дождаться, тем более планового открытия кабинета.

И хотя и якорная комната, и башня телепортаций были крайне заманчивы, я бы никогда не променял их на шанс исцелить маленькую девочку.

«Кабинет».

[Хорошо. Только знай две вещи. Ключ, тот, что у Виктора, будет не нужен, так как кабинет откроется в обход всех ограничений Сергея Михайловича. Мы идем в обход.]

«А вторая?»

[Запрет никуда не денется. Он не мой, я его снять не могу. Пока дверь открыта, ты внутри. Закроешь, она запрется опять и опять исчезнет. И даже открытая она продержится только около суток, не дольше.]

«Суток хватит».

– Марк, – сказал я вслух. – Веди по щели. По всему контуру, медленно. Начнешь по моему знаку. Рассекай всю ману, что почувствуешь.

Он кивнул, взял клинок обратным хватом и присел на корточки у нижнего левого угла двери.

[Я готова, милый. Давай.]

Я положил Марку руку на плечо.

Острие вошло в щель между косяком и полотном на палец, без усилия, и пошло вверх. Марк вел медленно и через связь с Лавкой я чувствовал, как под клинком что-то рвалось.

Лампы в коридоре мигнули, все до одной, потом загорелись вполсилы. Пол под ногами стал теплым, потом горячим, потом снова теплым. Из стены за дверью, из самой стены, пошел звук, низкий, на пределе слуха, такой, какой бывает, когда в соседней комнате очень тихо плачут.

Клинок дошел до верхнего левого угла и повернул.

[Не останавливай.]

– Петр, – сказал Марк, не переставая вести. – Дом.

[Я сказала не останавливай!]

– Веди.

Варя вцепилась мне в рукав обеими руками, она тоже чувствовала страдания Лавки. Ася стояла белая. Сема сделал шаг к Марку, но остановился, сжав кулаки.

Верхний край. Правый угол. Клинок пошел вниз, и звук из стены поднялся так, что ушел из ушей в зубы.

[Еще. Еще. Я выдержу, честное слово!]

Нижний правый угол. Марк довел острие до пола, потом соединил с той точкой, с которой начинал, вынул Грань из щели и поднялся.

Стало тихо. Лампы разгорелись, а пол под ногами остыл.

[Все. Все, милый. Открывай.]

Глава 16

Я открыл.

Дверь пошла тяжело, с сухим скрипом в петлях. За ней оказалась комната. Небольшая, шага четыре в ширину и пять в длину, с одним окном. За которым был ровный серый свет без солнца, такой же, как над садом. Пахло пылью и старой кожей.

Книг было немного: один шкаф у левой стены, полки заполнены наполовину. Зато вдоль правой стены и напротив двери шли открытые стеллажи, и на каждой полке под стеклянным колпаком стояла вещь. Колпаки были разного роста, от ладони до локтя. В сером свете каждый чуть отсвечивал по краю.

[Милый, ты только посмотри. Ты только посмотри на них! Здесь каждая вещь одна на весь свет, второй такой хозяин не делал. Я их помню. Каждую помню.]

Я перешагнул порог. Половица у входа скрипнула. За мной вошла Варя, за ней Ася и Сема. Марк остался у косяка, Осип за его плечом.

Марк повернулся к нему и подал клинок рукоятью вперед. Осип принял, уложил в футляр, защелкнул. Цепочка на запястье звякнула о крышку. На все ушло секунды три, и глазами они при этом не встретились.

[Колпаки держит защита Сергея Михайловича. Обычным методом тебе сейчас не снять, но вот Марк снимет. Один раз провести по краю, и все.]

– Значит, так, – сказал я. – Мы здесь за панацеей. Больше ничего не трогаем.

[Милый…]

– До остального я дойду сам. Честно, со временем. Когда открою этот кабинет через полноценное расширение.

– Честно это как? – спросил Марк от двери. – Ты про клинок?

– Про клинок. Один раз он свое сделал, и хватит.

Марк кивнул. Судя по лицу, ответ его вполне устроил, а Осип за его спиной вообще ничего не выразил.

– Ну и где она? – сказала Ася. Она остановилась посреди комнаты, руки в карманах, и смотрела на колпаки так, будто они ей что-то должны.

[Здесь ее нет. Я бы знала, я его вещи все до одной знаю. Под колпаками другое. Панацеи тут не стоит.]

– Нет ее здесь, – сказал я. – Готовой, во всяком случае, нет. Тогда бумаги. Каждый берет полку, смотрим все, что написано от руки.

Разошлись. Варя взяла шкаф с книгами, Ася нижние полки стеллажа, Сема верхние, до которых ему не надо было тянуться, а я пошел к столу.

Стол был простой, дубовый, с одной тумбой, придвинут к окну. На столешнице перо в подставке, сухая чернильница, стопка листов под куском стекла. Стул был отодвинут от стола на полшага. Складывалось ощущение, что хозяин кабинета вот-вот вернется сюда, отойдя на минутку за водой.

Сема снял с верхней полки книгу в переплете с ладонь толщиной, открыл на середине и повернул к свету.

– Тут не по-нашему. Или почерк такой. Не разберу.

– Дай, – Варя подошла, заглянула. – Хозяйственная. Дрова, свечи, стекло. Ничего такого.

– Петр, – позвала Ася. – Иди сюда.

Ася присела у нижней полки правого стеллажа. Там, в небольшой ячейке стеллажа между двумя колпаками стояла стопка тонких тетрадей в серой бумаге, десятка четыре, перевязанных бечевкой. Узел был уже распущен, верхнюю тетрадь Ася держала в руках.

– На каждой название, – разглядела она. – Одна тетрадка, одна вещь. Эта подписана «Панацеей».

Она протянула мне тетрадь. Восемь листов, сшитых нитью, на обложке слов тем же почерком, что и в хозяйственной книге у Вари. На третьем листе был чертеж: трубка с одним широким концом и одним узким, а как бы наплеленный поверх, круг. На последнем развороте круг был дан отдельно, в полный лист. От одного взгляда на него у меня заныло под глазами.

Я отнес тетрадь к окну и стал читать вслух. Не для всех, вообще-то, а для себя: так лучше запоминалось. Но слушали все.

– Труба переноса. Переливает жизненную силу из дающего в больного. Больной встает, что бы с ним ни было. Любая рана, любая болезнь.

– Любая? – переспросил Марк.

– Любая, кроме лет. Старость она не лечит, – я перевернул лист. – Дающий теряет годы, и чем тяжелее хворь у второго, тем больше их уходит. Вплоть до смерти, тогда исцеление проваливается.

Стало тихо. Варя прижала хозяйственную книгу к груди обеими руками.

– Дальше условие, – продолжил я. – Дающий и больной должны быть одной крови. Видимо, родственниками. Чем кровь ближе, тем вернее результат и меньше траты лет. После работы трубка лопается, чинить там уже нечего. Хочешь еще раз, делай новую.

– Сложно делать? – Марк смотрел на тетрадь, не на меня.

– Нет, – покачал я головой, изучив про себя инструкции. Материалы простые, у меня все есть. Кроме одного. Нужен колдовской круг для переноса жизненной силы.

Я показал последний разворот. Ася подошла, взяла тетрадь из моих рук и минуту молчала над кругом.

– Я такое не смогу нарисовать, – сказала она наконец. – Нужен шестой ранг минимум.

Тетрадь я убрал во внутренний карман. Потом взял со стола стопку листов из-под стекла, пролистал: общая теория, контуры, заметки на полях без дат, все той же рукой. Это можно было забрать, изучение могло мне помочь улучшить навыки. И еще в тумбе, в единственном ящике, нашлась книжечка в ладонь. На первой странице было одно слово: «камертон». Ее я взял тоже.

– Это все, что ты возьмешь? – спросила Варя.

Я вздохнул. Решение у меня было, но в данном случае, пожалуй, не вправе был принимать в его в одиночку.

«Лад».

[Я здесь.]

«Тут сорок с лишним вещей, и каждая, если вынести ее вниз, на полку, наполнила бы тебя уймой маны. Мы бы смогли за раз открыть следующее расширение с комнатой якоря, то и еще одно».

[Все так. Ты правильно думаешь. Конечно, это будет больно из-за того, что колпаки завязаны на тот же блок, что и кабинет, но я потерплю!]

«Ты уже столько вытерпела ради этой двери. Скажи честно. Ты не против того, что я хочу это все тут оставить?»

Пауза была короткая.

[Честно? Обидно. Самую капельку, милый, не больше. Я же их вижу, вот они, рукой подать. Я бы потерпела…]

«Лада…»

[Но ты не думай. В тебе я не сомневаюсь ни вот столечко. Резали мы ради девочки, а не ради полок.]

Варя, слышавшая весь диалог, взглянула на меня с одобрением. Все понимали, что вынос каждой вещи дастся Ладе нелегко. И больше боли причинять ей не хотелось.

Не заслужила она такого. Пусть и готова была терпеть ради нас.

[К тому же вот это твое, чтобы все своими руками и ни шагу в обход, я за это тебя и люблю. Ну, не за одно это, разумеется. Но и за это тоже. Если бы ты искал легкие пути, ты не был бы собой.]

«Спасибо».

Она больше не говорила о боли, словно хотела от этого отвлечь, сделать это для нас неважным. Но я постоянно держал в уме суть. Цена каждого из предметов кусается.

[Не благодари. Открой мне эту комнату когда-нибудь по-настоящему, и стань полноправным хозяином этого кабинета, вот и все.]

«Открою. Обещаю».

– Все, – кивнул я Варе на ее вопрос. – Тетрадь, его записи и вот это, про камертон. Мне давно не хватало, чтобы кто-нибудь объяснил, что я делаю с этой штукой правильно, а что нет.

Сема оглядел стеллажи еще раз, сверху донизу.

– Негусто. Я думал, тут золото будет. Сундуки.

– Тут кое-что дороже золота, – сказала Ася. – Но кое-кто не хочет этим пользоваться. Потому что слишком…

Я хмыкнул, и она замолчала. Поняла, что её комментарии не к месту. Поняла, почему я не стал забирать остальное.

– Все, выходим.

Я вышел последним, оглянувшись на комнату один раз. Колпаки в сером свете, стол, отодвинутый стул. Потом я взялся за ручку и закрыл.

Замок щелкнул, по двери, а затем и по окружающим стенам прошла волна дрожи. Я подергал ручку: заперто наглухо. Та же дверь, темное дерево, латунная скважина.

[Закрыл. И нет его больше. За дверью стена, милый.]

Варя подошла к стене рядом с косяком и положила на нее ладонь. Постояла так.

– Больно еще? – спросила она негромко.

[Ноет. Но это пройдет, Варюшка.]

Варя руку убрала, но не сразу.

Марк ждал у окна в конце коридора, спиной к свету.

– Марк, – сказал я. – Спасибо.

– Не за что, – он помолчал. – Это все, что от меня требовалось?

– Да. Теперь можешь отправляться к себе собирать чемоданы. Азалия уже наверняка начала.

Он кивнул и пошел к лестнице, Осип за ним. Шаги по ступеням, дверь внизу. В коридоре остались мы четверо.

– Давайте обсудим про колдовскую часть, – сказала Ася чуть помолчав.

– Я тогда пойду пирог поставлю, – сообщил Сема. – А вы разбирайтесь.

– Да, спасибо, – кивнул я. – Ась, пойдем ко мне.

В кабинете я положил тетрадь на стол, раскрытой на круге. Сел. Ася заняла кресло у окна, забралась в него с ногами и подтянула колени к подбородку. Так она сидела, когда собиралась говорить долго и не хотела, чтобы ее перебивали.

– Шестой, – вздохнула она. – Давай сразу, чтобы ты не надеялся. Шестой мне не взять в ближайшие пару лет – это точно. У сестры Виктора столько нет.

– Я, положим, и не надеялся.

– Врешь. Ты на меня посмотрел так, там, у полки.

– Посмотрел, – кивнул я. – Но надежда и ожидания – разные вещи. Значит, нужен кто-то на стороне. В Грозове шестого нет?

– В Грозове нет. Выше пятого в городе никого, я бы знала, – она помолчала. – Но есть один. Не здесь.

– И где же?

– Помнишь Борго? Мы туда заходили на два часа, когда катались по заливу. Я тогда ходила к травнице, за лунным шалфеем, у нее был сухой, а мне нужен был свежий. Она сказала, что свежего в городе нет, а есть у местного колдуна. Он в лесу живет, за городом, час ходу или два. Она к нему сама ходит, травы ему носит, а он ей за это заговаривает то поясницу, то корову. Денег не берет, даже травы, по ее словам, так, чисто символически. И всем в городе помогает тоже бесплатно: кто ни придет, он лечит, чары ставит, простые, бытовые. Только к себе не пускает и в город не ходит.

– Ранг, – сказал я. – Травница тебе на глаз определила?

– Травница видела карточку. Она у него на двери прибита, как у всех, кто с лицензией. Шестой. Я сама очень удивилась, есть шанс, что это мошенник или она что-то не так поняла, но это ближайший колдун подходящего ранга. Еще один шестой точно есть в Новограде, но тот, насколько мне известно, тот еще самодур и за помощь может как миллион запросить, так и палец. Ну, это я так, условно, но ты, думаю, понял. Так что сплавать в Борго проверить не помешает. Если он такой сердобольный, что всех бесплатно лечит, то девочке помочь не откажется.

[Карточку на дверь прибить это надо быть очень уверенным человеком, милый.]

– М-да. Проверить действительно стоит. Тогда я сначала сделаю свою артефактную часть, а потом отправимся. Медь, стекло, обычная работа, мне понадобится на всё это дня три.

– Три дня?

– Ну, может, четыре.

* * *

Единственным важным событием за следующие дни были проводы Марка и Азалии в столицу. Все наобнимались вволю с Азалией, Жарова Варя тоже обняла еще раз, остальным он крепко пожал руки, и они укатили. В Лавке стало на одну занятую комнату меньше.

Трубу я делал три дня. Сложного ничего в ней действительно не было. Главным достижением Апостофина в данном случае было создание, по сути, с нуля, колдовского круга, который грамотно ложился на артефактную часть и не требовал никаких ритуальных предметов, несмотря на силу и сложность.

В первый день я выкроил ее из медного листа, свернул на оправке и пропаял шов по всей длине. Раструб выколотил на деревянной болванке, в четыре захода, пока край не лег ровно, без волны. Узкий конец обжал под ладонь.

К вечеру у меня на верстаке получилась вещь, которую можно было приложить к груди и услышать сердце, если приложить ухо к другому концу. Никакой магии в ней пока не было.

Во второй день я взялся за диск. Светлая бронза, толщиной в два пальца. Я шлифовал его до полудня, пока поверхность не стала такой, что в нее можно было смотреться. Потом припаял к трубе плашмя.

С первого раза диск не сел. Ушел с позиции из-за перегрева. Бронза была для меня немного необычным материалом для работы.

[Не торопись, милый. У тебя три дня, а не три часа. Я же вижу, как ты на часы смотришь.]

– Не смотрю.

[Смотришь. Каждые десять минут.]

Со второго раза, после обеда, все получилось без сучка и задоринки.

Третий день ушел на выписывание артефактных контуров по всей поверхности трубы, опять же, довольно простых, хотя их количество и могло бы заставить артефактора пониже квалификацией схватиться за голову. Но по сути все, что они делали – это выступали чем-то вроде каналов, по которым жизненная сила должна была течь от донора к реципиенту, а также рассеивали энергию, чтобы в больное тело она входила мягко и плавно. Главную работу должен был выполнять круг.

К вечеру третьего дня труба была готова. Медный раструб, медное горло, бронзовый диск посередине, пока пустой и гладкий, без единой черты. Я держал ее в руках и думал, что похожа она сейчас на что угодно, только не на то, чем должна стать.

[Хорошая работа, милый. Он бы одобрил.]

– Спасибо, – кивнул я.

Мастерская к тому часу была уже темная, только лампа над верстаком и стружка на полу, медная, по всему кругу от табурета. Я сгреб ее в совок, убрал инструмент по местам и понес трубу наверх.

Варя укладывала мои рубашки на кровати, стопкой, как она это делала всегда: воротник к воротнику. Сумка у ее ног была раскрыта.

– На три дня, – улыбнулась она. – Надеюсь, вы вернетесь на четвертый.

– Если сможем его убедить, – кивнул я.

Сема заглянул в дверь с двумя мешками на плече.

– Вяльцев свободен с утра. Я договорился, он в семь ждет.

Я кивнул. Всегда было приятнее отправляться в путь с уже проверенными людьми, а Вяльцев, ведший яхту во время нашего небольшого круиза, показал себя очень ответственным и грамотным капитаном.

Завернул трубу в замшу, положил в сумку поверх рубашек и застегнул.

Вышли в семь утра следующего дня, по серой воде и без ветра. Вяльцев завел двигатель и вывел яхту за стенку яхт-клуба. Только за створом Котлина, где залив раскрылся во всю ширину, ветер нашелся, ровный, с юга.

– Парус, – сказал Вяльцев. – Ахти. И вы, Сема, раз уж вы тут. Тяните на счет, не раньше.

Сема встал к мачте рядом с Ахти, взялся за фал, и на «три» парус пошел вверх. Ровно, без рывка. Ахти задрал голову на Сему, перевел взгляд на парус и снова на Сему.

Залив в конце августа был другой, чем в июне: вода темнее, берег ниже, и над северной стороной висела серая полоса, из которой к вечеру мог пойти дождь, а мог и не пойти.

Мы шли без остановок, делать на палубе было почти нечего. Ася легла на баке, я сел на корме, часы на цепочке лежали у меня на колене, Лавка молчала. Только время от времени я чувствовал, что она рядом.

Первый день прошел тихо до самого ужина. Перед ужином Вяльцев спустился в камбуз, поднялся обратно и остановился передо мной с таким лицом, какое я видел у него один раз, из-за селедки.

– Ящик пустой, – сказал он.

– Какой?

– Тот, что Семен затащил утром. Остались только крошки. Мне не жалко, конечно, вы ведь платите, просто… надо будет зайти по пути добрать продуктов. Остались только наши собственные запасы.

Ася на баке приподнялась на локте.

– Сема? – покосилась она не него.

– Я ем, когда качает, – сказал Сема от мачты, не оборачиваясь, виноватым тоном. – Меня иначе мутит.

– Тебя не мутит. Тебя никогда не мутило.

– Значит, теперь мутит, – он немного подумал и добавил. – Там еще с утра оставалось. Я до Борго думал дотянуть, а оно кончилось.

Вяльцев смотрел на Сему, на пустой залив, потом на меня.

– В Борго есть рынок, – вспомнил я. – Я оплачу все, что он съел, и все, что вы купите. Но давайте не останавливаться лишний раз. И ужин сегодня из ваших запасов, если позволите.

– Что же, ладно. Но, Семен, пожалуйста, сдерживайте себя. На судне всегда должен быть запас продуктов на экстренный случай.

Сема пересел на нос без возражений и просидел там до темноты, глядя вперед.

Борго открылся к четырем часам второго дня. Сначала берег: низкий, песчаный, с полосой леса за ним, темной и ровной, без единого просвета до самого горизонта. Туда нам и было идти. Потом устье, амбары, все как в июне, только у пристани теперь лежали вытащенные на берег лодки, кверху дном, и пахло смолой.

Вяльцев подвел яхту к тому же причалу. Гриша прыгнул на стенку с концом, Ахти подал второй.

– Стоим, – сказал капитан. – Борго. Сколько вам понадобится времени на ваши дела?

– Не могу сказать точно, – пожал я плечами, – но в любом случае сегодня уже не отчалим.

– Понятно. Тогда на рынок мы сходим завтра.

Мы сошли на берег, добрались до площади. Ася ушла в дальний ряд, к травнице. Вернулась через десять минут с пучком чего-то серого и с информацией о дороге.

– За мельницей тропа, – сказала она. – Час ходу, если не сворачивать.

Подкрепившись на дорожку, в основном из-за Семы, мы вышли из города по дороге вдоль реки. Мельница нашлась на повороте, старая, с одним крылом. За ней начиналась тропа.

Лес был сосновый, сухой, с мягкой рыжей землей под ногами и таким ровным светом между стволами, что в нем не было теней. Тропа шла прямо, как обещала травница. Через полчаса по обе стороны от нее потянуло сыростью.

[Я его чувствую, милый. Через тебя, слабо, но чувствую. Впереди что-то большое. Не злое. Просто большое.]

Еще минут через двадцать тропа вышла на поляну, там он и был. Дом. Бревенчатый, низкий, с крышей, поросшей мхом до конька, с одним окном на нашу сторону. Перед домом огород, размеченный ровнее любого городского, на грядках рядом с капустой и морковью травы, рядами, по сортам, с колышками. Ася замедлила шаг у первой грядки. Колышки заняли ее больше, чем дом.

На двери, на уровне глаз, действительно была прибита карточка. Лицензионная, в железной рамке, выцветшая до серого. Имя на ней стерлось, а ранг остался: шестой.

Постучать я, однако, не успел, и даже подойти поближе. Из окна высунулась лохматая седая голова:

– А вы кто такие⁈ Я вас не звал!