Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Первую линию я вывел через полчаса, под моноклем и с Чернильницей в правой руке. Слева копия листа моей руки, с полями, где я сам себе писал размеры. Клинок зажат в тисках, обернутых кожей; под моноклем сталь открылась полосатой, волокнами, и контур надо было класть вдоль волокна, а не поперек.

Чернильница дала первую каплю на кончик пера. Капля не растеклась. Так и должно было быть. Я повел линию от пяты клинка вверх, на длину ногтя, и остановился проверить, как она легла.

[Ложится ровно, милый. Я вижу ее изнутри, она вошла в сталь на волос и там осталась.]

– Вы не можете. Эта вещь не должна к ним попасть с контурами. Вы понимаете, что вы им отдаете? – спросил Павел Кузьмич.

– Понимаю.

– Не понимаете. Вы – носитель, вы должны понимать лучше меня. Есть вещи дороже… – он запнулся.

– Договаривайте, – произнес я ровно.

– Вы отдаете…

«Одна из семисот сорока».

Переделок быть не могло. Чернильница пишет то, что не стирается, первая же ошибка превратила бы кортик в кусок стали.

Игнатьев занял табурет у двери за моей спиной и ближе трех шагов не подходил. Он попросил разрешения смотреть, я разрешил. За весь первый день он не проронил ни слова. Только один раз, когда я откинулся и вытер лоб, спросил:

– Это так у всех? Так медленно?

– Не знаю. Я слежу только за собой.

Варя приносила еду в мастерскую и ставила на верстак, подальше от кинжала. Первую тарелку она унесла нетронутой, вторую я съел, не заметив, что ел. Ася заходила, заглядывала через мое плечо и уходила.

К вечеру второго дня было шестьсот линий, оставались самые глубинные. Перстень на руке грелся так, что каждые пятнадцать минут я снимал его на минуту и клал на холодную сталь тисков.

Третья ночь была отвратительной. Рука начала уходить с траектории, без дрожи, просто делалась чужой. Я перестал чувствовать, с какой силой давлю. Я положил перо, пошел в ванную, подержал кисть в раковине с холодной водой, вернулся. Игнатьев за это время не сдвинулся с табурета.

– Вы бы легли, – сказал я ему.

– После вас.

Я хмыкнул. Я обещал закончить за четыре дня, так что время по идее еще было. Но с другой стороны, времени вообще не было.

Последние сорок линий шли по острию, где сталь тоньше всего. Там Лавка вела меня сама, контролируя каждый волос:

[Правее. Еще. Здесь остановись, тут сталь плотнее, ее надо дожать. Хорошо. Следующая.]

Семьсот сороковую, последнюю по счету листа, я положил на рассвете одиннадцатого числа. Снял монокль дико дрожащей, я ей теперь это позволил, рукой. Кортик в тисках был тот же, что три дня назад, только по клинку, если наклонить к лампе, бежала тонкая сетка, похожая на морозный узор, и уходила под кожу рукояти.

Игнатьев встал с табурета, подошел на свои три шага и дальше не пошел.

– Это она?

– Это она.

Он постоял с закрытыми глазами, глубоко дыша. Потом вышел.

Кряжина привезли двенадцатого, к полудню, и внесли в дом на носилках. Он был в корсете, от подмышек до бедер, в больничной рубахе и в собственных сапогах на босу ногу.

– Воронов, – сказал он. – Ты меня обманул. Ты говорил, дом большой. Он огромный.

– Ты еще второго этажа не видел, – улыбнулся я, с трудом видя его из-за слипающихся глаз. Я хотел встретить его, поприветствовать, поэтому попросил Варю меня разбудить, что она неожиданно без споров сделала. Похоже, все еще чувствовала вину за прошлый раз.

Сема с Жаровым внесли его по лестнице. Лавка ждала их наверху свеже убранной гостевой комнатой, с кроватью, поставленной так, чтобы с нее была видна дверь. Ключ торчал в замке изнутри. Кряжин это заметил и первым делом, встав, покряхтывая, с кровати, повернул его два раза, проверяя.

– Ходит, – сказал он. – Спасибо.

Вскоре девушки явились втроем разом, с подносом. Азалия несла поднос, Зоя чайник и полотенце, Варя стояла в дверях и командовала. Похоже, то, что я с крайней неохотой принимал такую вот бытовую заботу, их обижало или, возможно, расстраивало, и они решили отыграться на Юрии.

Кряжин глядел на это с кровати с новым для меня лицом: без брони, без своего снаряжения, без грубостей, он стал просто человеком с большим носом, большим животом, большими руками и, кажется, большой душой, смущенным до ушей.

– Девицы, – сказал он. – Я же просто травмированный, а не парализованный. Меня кормить с ложки не надо.

– Надо, – сказала Азалия. – Вам корсет наклоняться не дает. Открывайте рот.

– Ася, голубушка, скажите ей.

– Я ей ничего не скажу, – сказала Ася, единственная, кто не участвовал в этом коллективном акте заботы, от двери. – Ты слишком забавно смотришься.

Он хотел было ругнуться, я прямо увидел, как с его губ едва не срывается брань, но в последний момент захлопнул рот. А потом открыл перед летящим в него самолетиком.

Варя вышла ко мне в коридор, пока его кормили.

– Сиделку я нашла. С рекомендацией от больницы. Но у нас сейчас в Лавке слишком много всякого творится, так что, думаю, ты и сам будешь против того, чтобы она оставалась на ночь. Она будет приходить с десяти до шести. А остальное мы поможем ему сами.

– Конечно.

– Не смотри так. Нас трое, он один, а делать, пока все это творится, почти нечего.

– Я не смотрю.

– Ну-ну. А теперь сам иди спать. Ты валишься с ног.

– Не сейчас, – покачал я головой, хотя и правда был готов лечь прямо на полу. – Сначала надо хотя бы понять, сработает ли моя задумка.

План у меня был с той ночи, когда принесли кинжал. И теперь, когда все было готово и появились варианты, чем занять оставшиеся дни, я выложил его Игнатьеву, Асе, Семе и Жарову и мастерской.

– Кинжал они получат. Но за оставшиеся дни мы найдем матрицу из шестого пункта и привяжем Грань к другому человеку. Тогда у них в руках будет вещь, которая никогда не станет их.

Игнатьев слушал с закрытыми глазами.

– Хорошая мысль, – сказал он. – Была бы. Матрица в столице.

– Серьезно? – у меня внутри все упало. – По контексту записей я подумал, что она где-то в Грозове.

– Была, – кивнул он. – Более того, была у меня. Но служба Ее Величества решила, что опасно складывать яйца в одну корзину и, когда мне привезли заготовку, матрицу забрали. Как выясняется, это было не зря.

– Отсюда до столицы… – я вздохнул. – Мы успели бы только если бы Лавка открыла возможность телепортации…

– Она и такое может⁈ – в шоке открыл рот Жаров.

– Со временем, – кивнул я, в момент кивка едва не уснув. – Тогда, возможно, вы хотя бы объяснитье, что она такое?

Игнатьев вздохнул.

– На вид браслет. Широкий такой. Как устроена, не знаю, я в технических тонкостях не силен. – Он замолчал, подбирая слова. – У настоящей Грани хозяин определяется по крови. Кровь отца, кровь деда, и так до самых дремучих времен. Здесь рода нет и не будет, здесь носителя должны были назначать. Значит, нужно что-то вместо крови. Предмет. Вещь, которая связана с человеком, а через нее с человеком связывается Грань.

– Связана напрямую с человеком…

– Так мне сказали.

Я сел. Потом встал. Потом снова сел: ноги после трех суток не слушались, но голова вдруг заработала так, как все три дня не работала.

Предмет, связанный с человеком. Я знал две таких вещи. Первым было Око, которое я создал для княгини. Вторая жила в грудной клетке у мальчика, которого я два года назад спас от незавидной участи с тех пор он носил ее как второе сердце. А еще так в целом работало колдовство – жизненная сила и так далее. А еще я помнил схему артефакта, придуманную Ильей для победы в соревновании в Новограде, что решало его судьбу.

Если я был прав…

– Сема! – крикнул я в дверь. – К Илье. Бегом. Пусть бросает все.

Илья прибежал через тридцать минут, в рубашке без сюртука, с папкой под мышкой, красный от бега. С порога спросил, кто умер.

– Пока никто. Ася, сюда. Павел Кузьмич, вы тоже. Сема, Марк, выйдите.

Мы заперлись в мастерской вчетвером. Я говорил, наверное, минут пять и так и не сел. Матрица, кровь рода, предмет вместо крови. Пластина Ильи, вросшая в тело, живущая от него и для него. Илья, который год назад уехал в Новоград и вернулся, проработав и отточив свои идеи по интеграции колдовских принципов в артефакторику…

– Повторить твою пластину, вписать в нее то, что должна делать матрица и поставить в человека! – из-за недосыпа я, кажется, начал разговаривать в стиле неандертальца.

Игнатьев отшатнулся и уперся спиной в косяк, кажется, пораженный. Илья задумался, положил папку на верстак, открыл ее, пробежал глазами свой лист, закрыл; губы у него шевелились.

– Схема базы у меня есть, – сказал он через минуту. – Своей пластины, но ее можно перестроить, к тому же за эти два года я ее неплохо доработал. Самое трудное, где идет сшивка даже не с телом, а с энергией человека. Мне скорее повезло, что все прошло удачно, вы знаете, Петр Алексеевич.

– С этим я подскажу что смогу, есть опыт. Мы легко справимся!

Я очень сильно лукавил, на самом деле, и нездоровый оптимизм от отсутствия сна делал только хуже. Око я создавал три месяца, даже если опустить промежуточные этапы, то полтора. А теперь хотел создать нечто даже более сложное всего за три дня.

Даже с учетом того, что с матрицей не надо было решать сложных технических вопросов преломления света через лиарит или подключения к нервам глаза, даже с учетом того, что на этот раз мне должен был ассистировать без шуток гениальный ум, уже превзошедший меня в плане изобретательского таланта, даже с учетом того, что у нас были все составляющие и, по сути, требовалось только связать все воедино и заставить работать…

Это все равно была дикая авантюра. К тому же у нас не будет ни права на ошибку, ни возможности на тесты, чего при создании Ока у меня было более чем достаточно.

– Сколько у нас времени? – спросил Илья.

– Три с половиной.

– Месяца? – Ну, в целом вполне выполнимо, только…

– Дня. У нас три с половиной дня.

Он ничего не сказал, лишь помолчал полминуты и затем коротко кивнул.

– Задача ясна. Но должно быть ясно сразу: времени на адаптацию, постепенное вживление, снижение чувствительности… ни на что это не будет времени. Тот, кому будет вживляться пластина… я ему очень сильно не завидую. Я свою ставил месяц, медленно, осторожно. И все равно я не могу вспоминать о том времени без содрогания. А здесь… мы не сможем это протестировать, а значит не сможем даже быть уверенными в том, что тот человек не умрет.

Мы перебрали всех за минуту. Сема: после Истока его тело стало слишком сильным и пластина в него банально бы не вошла. У Ильи уже была. У меня уже была Грань. Игнатьев даже попытки вызваться не предпринял.

– Жаров, – предложила Ася.

Я открыл дверь и позвал его. Он вошел в мастерскую, огляделся и сел на табурет рядом с Игнатьевым.

Говорил я. Потом Илья, коротко, объясняя технически детали вживления. Жаров слушал, глядя на свои руки.

– Сколько это займет? – спросил он.

– Вообще без понятия, – сказал Илья.

– А после?

– То же самое.

Когда все замолчали, он ничего не сказал.

– Марк, – сказал Игнатьев. – Вы служите. Это для страны. Я не имею права вам обещать, но я скажу: если вы это сделаете, страна об этом узнает.

Жаров поднял на него глаза, и Игнатьев умолк.

– Я хоть выживу?

– Почти наверняка, – пожал я плечами.

Он еще посидел. Потом провел ладонью по лицу, сверху вниз, и встал.

– Когда?

– Как только соберем. Если соберем.

– Тогда я поехал за вещами, останусь тут, чтобы не пропустить момент. – Он остановился в дверях.

Сон Ася сняла с нас вскоре после того. Ей и Илье это было не так нужно, скорее профилактика, а вот мне, раз мы собирались проработать без сна еще трое суток, нужно было позарез. Поставила каждого лицом к себе, положила ладонь на лоб и что-то сказала, я не понял, хотя язык вроде бы был русский. Меня будто ударили изнутри по затылку, в голове стало ясно и холодно.

– На трое суток, Петр, – сказала она с нажимом. – Дольше нельзя. Вы начнете видеть то, чего нет, потом упадете, и это будет уже не обморок.

Мастерская перешла в боевой режим. Верстак Илья занял целиком, мой стол отошел под расчеты, пол ушел под листы, и Ася ходила между ними, как по камням через ручей. Она тоже была нужна, чтобы подсказывать Илье насчет колдовства, но в целом больше следила за мной.

А за дверью жил весь дом. Варя приносила еду и уносила. Сема носил медь и олово с рынка по спискам Ильи. Николай приходил каждый день, ставил у порога ящик с заказанным и уходил, не спрашивая. Азалия и Зоя носили воду. Жаров два раза в день заглядывал в дверь, окидывал верстак глазами и уходил.

В десятом часу первой ночи Илья поднял голову от верстака и сказал:

– База пойдет. Я ее перестроил. Смотрите.

Я подошел. Контуры на его листе легли иначе, чем я сделал бы, и в хорошем смысле. Я сделал бы просто правильно. Он сделал изящно.

– Хорошо, – сказал я. – Начинаем.

Он резал. Я паял. Ася помогала, когда мы просили.

К сорока часам, ночью на четырнадцатое, когда я за пять дней спал всего часов семь, пластина была на верстаке целиком: тоньше, чем у Ильи, короче, с восемью контурами вместо десяти, и с полосой поперек, которой у Ильи не было.

Пальцев я к тому времени не чувствовал. Илья один раз заснул стоя, с паяльником в руке, и проснулся от того, что сам себя обжег, раньше, чем я успел дотянуться.

– Все пока, – сказала Ася. – Ешьте. Оба.

К шестидесяти восьми часам оставались последние контуры, там, где полоса матрицы входила в базу. Делать ее Илья мне не дал.

– У вас слишком трясутся руки, Петр Алексеевич.

Я кивнул. Понимал, что большой сварочный аппарат в форме человека скорее всего не врал.

Утром пятнадцатого, в седьмом часу, пластина была готова. Мы стояли над ней втроем. Проверить было нечем. Переделать не было времени. Илья сел на пол у верстака и уронил голову на колени. Я старался даже не думать о принятии иного положения кроме вертикального.

В семь утра Жаров лег на верстак, который мы освободили и покрыли чистым. Пластина, завернутая в полотно, была у Ильи в руках. Жаров расстегнул рубаху сам.

– Марк, – сказал я. – Последний раз. Ты готов?

Он кивнул.

– Скажи.

– Готов. Это безумие, но если они, забрав кинжал после того, как похитили Лару, останутся безнаказанными, я себе не прощу.

Илья положил пластину ему на грудь, левее середины. Ася встала в головах и положила ладони ему на виски. Я взял его за запястье, перстнем к коже, и сказал Илье:

– Давай.

Резонанс Илья запустил через свою пластину, приложив ладонь к ладони Жарова. Первые секунды не было ничего. Потом Жаров выгнулся и закричал сразу, с первой волны. Сема навалился на него всем телом, с усилением от Истока, но он все равно приподнял Сему над верстаком на пару пальцев.

Когда пришла вторая волна, он ударил, не глядя, левым кулаком куда-то в пустоту, только на месте пустоты оказалась моя скула, и у меня уже не было сил и реакции, чтобы увернуться. Хрустнуло, и я не сразу понял, что это у него, а не у меня. Пальцы. Он сам себе сломал пальцы, сжав слишком сильно. Сема перехватил ему руку и прижал к столу.

– Держи, – сказала Ася, не открывая глаз. – Держи, Сема. Еще.

Это длилось пять часов. Не подряд: волна, потом минуты тишины, когда он дышал, как загнанная лошадь, потом снова. Между волнами Ася поила его с ложки, он глотал. Один раз он открыл глаза и сказал что-то неразборчивое.

В два часа дня Илья убрал ладонь.

– Прижилась, – сказал он. – Держится.

Жаров не шевелился. Дышал. Сема сполз на пол у верстака, привалился к ножке, руки у него тряслись.

Два часа мы ждали. Потом Жаров пошевелился, попробовал сесть. Ася уложила его обратно. Он повернул голову к окну. Потом ко мне.

– Петр. Зажги лампу.

– Светло же.

– Зажги.

Я зажег. Он глядел на нее сначала обоими глазами, потом закрыл левый, потом правый.

– Понятно… – сказал он. И больше ничего.

[Милый, у него правый глаз… Там ничего нет. Совсем.]

«Знаю».

Привязку начали в четыре. Кинжал Илья положил Жарову в правую руку и сжал его пальцы на рукояти своей ладонью. Ася вернулась к вискам. Я вел через перстень контуры, замыкая их на Жарова, линию за линией, показывая пластине, что этот клинок теперь ее.

Это было медленно. Так медленно, что через час я усомнился, идет ли вообще. Через два часа Жаров сказал, не открывая глаз:

– Чувствую. Не в руке. Где-то за грудью, как второй пульс.

К четвертому часу я перестал понимать, бодрствую ли.

В девять вечера Ася сняла ладони.

– Есть, – сказала она. – Связь.

Жаров открыл левый глаз.

До назначенного времени встречи оставалось полтора часа.

Глава 12

На Обводную, назначенную нам прибежавшим через полчаса после окончания процесса пареньком, мы приехали в четверть одиннадцатого, впятером, на двух извозчиках. Небо над угольными складами еще не думало темнеть.

Склад был тот же. Ту же петлю с замком Сема вырвал две недели назад, и никто ее с тех пор не вставил обратно. Внутри по-прежнему пахло угольной пылью. Стул, единственный, с обрезанными веревками на ножках, так и торчал посередине.

Восемь человек ждали нас.

Четверо в дальнем конце, поодиночке, у стен, с руками на поясах. Американка посередине, ближе к нам. Человек в сером сюртуке, с портфелем, штатский до последней пуговицы, чуть позади нее. И справа от нее, на костылях, Дмитрий Сергеевич Савельев. Старый знакомый.

Лара была рядом с ним. С волосами, убранными кое-как, и с широкой кожаной полосой на шее. Николай подался вперед. Ася поймала его за рукав.

– Стой, – сказала она. – Спровоцируешь.

– Добрый вечер, Петр, – сказал Савельев. – Как поживаете?

За две недели я успел подумать, кем был тот русский. Его в списке не было. На всякий случай ущепнул себя за руку побольнее. Ася выдала мне новую порцию противосонного колдовства, но мое тело в любом случае было на пределе, так что кто знает.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Костыли новые?

– Не особо.

– Вы меня обошли, – сказал я. – Честно. Про Лару я бы не подумал.

Он улыбнулся. Улыбка у него осталась прежняя, вежливая, поверх зубов.

– Мне мало, Петр. Мне этого очень мало. – Он переступил костылями. – Вы знаете, что стало с Кировым, когда поставка Боброву пришла в срок? Киров мне не заплатил. Ни за пари, ни за людей. А люди были не мои, я их брал через опасных людей, которым нужно было платить, когда мне было нечем.

– И вам сломали ноги?

– Обе. Срослись они криво. – Он поднял костыль и опустил. – Это теперь на всю жизнь, Петр. По вашей милости. И по вашей, Николай. Потому и Лара.

Я засмеялся. Не хотел, вышло само. Нервы с недосыпу были ни к черту.

– Петр, – сказала Ася сквозь зубы.

Николай оглянулся, а мне было не остановиться секунды три.

– Простите, – сказал я. – Не я вам ноги ломал, их сломали, потому что вы пытались сжульничать, опять, и поплатились за неудачу. Обвинять меня в этом – это не только глупо и мелочно, но и совершенно бессмысленно.

– Смейтесь. – Улыбка у него не сдвинулась. – Моя новая союзница получит то, за чем пришла, и когда получит, она мне обещала, что вами займутся. Отдельно и без спешки. Она держит слово, Петр.

Американка не шевельнулась: сложенные руки, прямая спина, лицо нормального цвета, ровное, без единой тени под глазами. Недели ей хватило, чтобы восстановиться.

Играть я ничего не стал. Испуг сыграть можно было, но не при Савельеве: он был не только хорошим торговцем, несмотря на мухлеж, но и меня, похоже, изучил досконально. Он прочел бы меня по первой же фальшивой паузе. Так что я просто перестал смеяться.

– Обмен, – сказал я. – Мы за этим. Кинжал у меня, Лара у вас.

– Кинжал первым, – сказал Савельев.

– Лара первой.

– Воронов, вам нечем торговаться.

– У меня за пазухой единственная вещь, за которой вы сюда приехали. Этим и торгуюсь.

Американка сказала что-то Савельеву коротко. Он пожал плечами.

– Она говорит: пусть идет девушка. – Он повернулся к Ларе. – Идите. Медленно.

– Лара, – позвал Николай.

– Иду, – тихо ответила она.

Лара пошла. Сорок шагов через склад, не глядя ни на кого, кроме Николая. Николая не пускала Ася, но на тридцатом ее шаге он вырвался и бросился навстречу. Взял ее в руки бережно, будто она могла рассыпаться, и так и остался с ней посреди склада.

– Полосу не трогайте, – сказал Савельев. – На ней замок и в замке порох. Открыть могу я, и открою, когда посмотрю на кинжал.

Кинжал я нес за пазухой, в полотне. Вынул, развернул, подал Игнатьеву. Он понес к ним. По дрожащей спине было видно, чего стоит ему каждый шаг. Американка приняла кинжал двумя руками. Игнатьев поспешно вернулся.

Кинжал она не рассматривала. Передала через плечо назад, штатскому. Тот принял его, осмотрел.

Оценщик. Я понял это по поведению раньше, чем он раскрыл портфель. Лупа на шнурке, второе стекло сильнее, тряпочка, книжка. Та самая. Он развернул ее на портфеле вместо столика и начал сверять.

Начал с острия, где сталь тоньше и где ошибка вылезла бы первой. Потом от пяты вверх, потом поперек, потом еще раз по острию. Лупу менял трижды. Один раз задержался долго, разглядывая. Лист, клинок, снова лист, и лупа пошла дальше.

Все это время склад молчал. Игнатьев вернулся к нам и встал за моей спиной, спиной к американке и кинжалу, будто прощался с покойником. Сема дышал мне в ухо. Николай не выпускал Лару.

– Долго он, – прошептал Сема.

– Пусть. Нам прятать нечего.

– Подлинный, – сказал оценщик наконец, американке. – Сталь и работа. Контуры по схеме, без отклонений.

Она кивнула и завернула кинжал в свое полотно.

– Серьезно, Петр? – хмыкнул Савельев. – Без отклонений? Я бы на вашем месте хоть одно оставил.

– Я не на вашем месте.

Савельев достал из кармана коробочку не больше спичечной, с одной кнопкой, и поднял ее повыше, чтобы я видел.

– Ну что же, Воронов. Расстанемся.

Кнопка щелкнула. Полоса на шее у Лары разошлась сзади и упала на бетон. Николай откинул ее сапогом, только тогда я заметил, что колени у него дрожат.

– Все? – спросила Лара.

– Все.

После этих слов она осела у Николая в руках.

Расходились медленно. Они к своим дверям, мы к своим. Савельев на костылях замыкал, и на пороге обернулся.

– До встречи, Петр.

– Вы даже не представляете, – не удержался я.

Домой ехали в одном извозчике, впятером на четырех местах. Лару Николай всю дорогу вез на коленях: иначе было не поместиться, да он бы и не стал иначе.

Она не плакала. Держала спину, отвечала, когда спрашивали, довольно твердо, один раз даже улыбнулась Семе на его жалобу, что его коленям еще хуже. Хотя невозможно было не заметить, насколько тяжело ей дается эта храбрость.

– С тобой… – начал Николай в третий раз и в третий раз не договорил.

– Нормально, – сказала Лара. – Коля, нормально. Меня кормили. Не били. Один раз накричали, когда я попросила посмотреть в окно. И все. Правда.

– А это? – Он тронул ее шею, где полоса стерла кожу до красноты.

– Это не они. Это я. Расстегнуть пыталась.

Варя открыла нам раньше, чем Сема постучал. Первой она обняла Лару, и держала долго. Лара только на третьей секунде обхватила ее в ответ.

Чай Варя заварила крепкий, черный, с сахаром, какого сама не пила, и чашку вложила Ларе прямо в руки. Столовая была полна. Азалия и Зоя явились в халатах, Игнатьев занял угол у буфета, Ася встала у окна. Подошел даже Кряжин, который Лару в принципе не знал. Лара пила, обхватив чашку двумя руками, и с каждым глотком у нее что-то отпускало в плечах.

– Я тебе ванну нагрею, – сказала Зоя. – Потом.

– Потом, – согласилась Лара.

Николай сел рядом с ней, тут же поднялся и сел опять. Я не до конца понимал, чего он мается, пока, наконец, в четвертый раз он не встал перед ней на одно колено.

Стало так тихо, что слышно было чайник Зои, остывающий на буфете.

– Лара, – сказал он. – Я не знаю, что было бы, если бы с тобой что-нибудь случилось. Я бы умер, честно. Всю неделю я не спал, не ел, я к тебе в комнату заходил и там ждал. И я понял, что не хочу тебя отпускать никогда. Поэтому выходи за меня. – Он помолчал, потом виновато улыбнулся и пожал плечами. – Прости, это не было запланировано, поэтому кольца нет. Куплю завтра. Любое. Скажи только да.

Лара поставила чашку мимо блюдца, закрыла рот руками.

– Да, – сказала она сквозь слезы. – Да, дурак. Встань.

Он не встал. Он уткнулся лбом ей в колени, она положила руки ему на голову. Тут заплакали все, кто мог: Варя откровенно в голос, Азалия в рукав, Зоя сердито, по-своему.

Ася не плакала. Она перевела глаза с Николая на Сему, и во взгляде ее было столько, что Сема закашлялся и стал смотреть в потолок.

[Милый, у меня туман перед глазами. Это слезы? Я, кажется, тоже плачу.]

«Как знать».

Кряжин довольно, хотя и очень медленно, чтобы не тревожить спину, захлопал в ладоши.

– Браво! Горько! Ребята, это надо обязательно отметить! Петр, у тебя в доме есть что-нибудь, кроме чая?

Что-нибудь нашлось. Варя достала из буфета бутылку, которую я туда не ставил.

Пили немного. Кряжину не полагалось вовсе.

– Полрюмки, – сказал он Зое.

– Нет.

– Тогда рюмку! – заупрямился он.

– Полрюмки, и ты неделю лежишь смирно.

– Согласен.

Игнатьев поднял чашку, не отходя от буфета, и выпил за молодых стоя. Николай не отпускал Ларину руку, даже когда ему надо было налить.

Итого, что мы имели. Лара дома, Игнатьев жив и в безопасности, Грачев в больнице, Кряжин в корсете останется у нас, пока не поправится, Марк в отдельной комнате восстанавливается, Ася проверяла его час назад, дышит ровно, жара нет. Кинжал у них, но пока Марк дышит, они не сделают с ним ничего.

Кряжин попросил вторые полрюмки. Зоя сказала «нет», и на этом ночь кончилась. Я отправился к себе и просто рухнул на кровать. Колдовство-колдовством, но семь часов сна за сто семьдесят часов – это перебор.

* * *

Марк спустился в зал утром сам, держась за перила левой рукой, правая, со сломанными пальцами, была прибинтована к дощечке. Правый глаз он завязал черным платком.

– Юг, – сказал он с лестницы. – Чуть к востоку. Не в городе. Уже не в городе, Петр, они выехали ночью.

– Далеко? – Я чувствовал себя так, будто по мне пробежал табун лошадей, даже при том, что проспал кряду больше двадцати часов, но по крайней мере снова мог думать без прикладывания усилий.

– Не знаю, как это мерить. – Он сел на нижнюю ступеньку. – Дальше, чем был.

– Значит, мы поедем следом. Павел обещал, что свяжется с людьми короны, сообщит им обо всем и выставит нас в лучшем свете, но мне не хочется ждать, когда к нам прибудут суровые ребята с вопросами о том, кто давал нам право на переговоры с иностранными террористами, передачу национальной реликвии в руки врага и самовольное создание привязки новой Грани к человеку, не имеющему к короне прямого отношения.

– Да уж, – вздохнул Жаров. – Нагородили мы дел.

– Я бы не поступил иначе.

– Взаимно.

– Значит надо рассказать об этом людям императрицы. И еще желательно самим вернуть Грань, чтобы хоть как-то компенсировать все нарушения. А то, я слышал, Ее Величество быстра и изобретательна на расправу.

Долгие сборы не потребовались. Мы так и не распаковали вещи, с которыми собирались ехать в Новоград. Люди Жарова забрали Джона. Сема набил дорожный мешок едой на шестерых на четверо суток.

– Мало ли кого подберем, – сказал он.

Ремизова приехала в одиннадцатом часу, в той же черной кирасе, на экипаже с гербом «Черного льва» на дверце и с кучером фирмы.

– Николай Дмитриевич велел передать: экипаж ваш, пока не вернетесь, – сказала она. – Вернее, наш. Я еду с вами. Спрашивать, зачем, он мне велел не раньше столицы.

Я кивнул.

– Мы расскажем пораньше, не переживайте, Анна.

Игнатьев вышел с одним саквояжем и с рукой на перевязи.

Варя на крыльцо не вышла. Она проводила меня до порога и там остановилась, положив руку на косяк.

– Не буду смотреть, как вы уезжаете, – сказала она.

– Ты ведь понимаешь, что иначе никак?

– Конечно. – Она поправила мне воротник, хотя воротник был в порядке. – Возвращайтесь целыми. Мы присмотрим за Лавкой, не волнуйся.

Кряжин смотрел из окна второго этажа. Постучал в стекло костяшками, пока я не поднял голову. Тогда он показал мне кулак, что, вероятно, значило «держись».

Мы разместились внутри: Марк у окна, еще бледный и с густой щетиной; Игнатьев напротив, с саквояжем на коленях, Ася и Сема рядом, я с Анной. Дверца хлопнула.

Мой город был четвертым по размеру в стране. Мы были в Новограде – третьем, полгода назад были в Москове – втором. А теперь ехали в крупнейший и самый главный город страны, Екатеринград.

За американкой, Савельевым, Гранью и, кто знал, возможно, наказанием от самой императрицы.

* * *

Поезд оказался длиннее платформы. Последние два вагона висели над насыпью, и пассажиров туда подсаживал проводник с приставной лесенкой. Вагонов я насчитал восемь, темно-зеленых, с медными поручнями.

Впереди стоял тягач без трубы и без окон, борта у него закрывали решетчатые щиты накопителей. Дыма он, похоже, не давал вообще. Зато гудел низко, как большой трансформатор, и у меня от этого гула сразу заныли зубы.

За веревкой на краю платформы толпилось человек двести. Ехать эти люди никуда не собирались, а пришли просто посмотреть. На всю державу такой состав ходил один, а по миру их, если верить Игнатьеву, набралось бы штук десять. Билеты достал он же.

В прошлой жизни я наездил поездами столько, что давно перестал смотреть в окно. Здесь же Сема встал перед тягачом, задрал голову и простоял так, пока Ася не увела его за рукав.

Нам достались два купе в середине четвертого вагона, четырехместное и двухместное. Внутри все было из темного дерева и зеленого бархата, на окнах висели шторки с кистями, а диваны на ночь раскладывались в постели. Над каждым диваном горела лампа на собственном накопителе, за узкой дверцей прятался умывальник с горячей водой.

Ася с Ремизовой ушли в двухместное. Сема попробовал верхнюю полку в нашем. Ноги его от середины икр остались в проходе. За уже почти год, прошедший с удара энергией Истока, он, будто вернувшись в подростковый возраст, подрос сантиметров на семь, превысив двухметровую планку.

– Петр Алексеевич, я лучше на полу, – сказал он сверху. – Корзины только подвиньте.

Корзин было четыре, еды он набрал, мягко говоря, многовато, тем более с учетом наличия вагона-ресторана.

Жарова мы уложили на нижний диван у окна. Он лег лицом к стене, прижал к груди руку с дощечкой и уснул раньше, чем состав тронулся. За время нашего переезда до Москова он неплохо восстановился, но все еще был постоянно сонный и ел почти с Семой наравне.

Попутчики нашлись к вечеру, в салон-вагоне. Горный инженер Дорофеев возвращался из Грозова с женой, сухонькой дамой в очках на цепочке. А из Новограда ехал рыжий кельт по имени Кормак, торговец шерстью, говоривший по-русски неожиданно быстро и чисто.

Инженер представился первым, выяснил, что я мастер по артефактам, и полчаса расспрашивал меня про накопители тягача. Кормак зацепился языками с Семой на почве новоградских деликатесов. После ужина жена инженера достала складную доску.