Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Вдова спросила, не сломал ли я чего.

– Нет, – сказал я и поставил стрелку на место.

[Остановилась у крыльца. Смотрит на табличку. Поднялась. Все, вошла. Дверь закрыли.]

«Время».

[Без десяти одиннадцать. Ася говорит, чтобы ты не ждал скоро. Такое снимать долго.]

Два часа с четвертью. За это время я продал барометр, две шкатулки и подсвечник, отказал человеку с треснувшим кольцом и раз десять поймал себя на том, что смотрю на часы, а не на клиента. Варя ходила по залу и переставляла то, что переставлять не требовалось.

[Ася говорит: все. Сняли. Только что. Она говорит, из нее будто вынули крючок, милый, она даже вскрикнула, Сема испугался.]

«Значит, сейчас выйдет».

[Выходит. Ой.]

«Что?»

[Ее прямо шатает. Держится за перила. Спустилась, замерла. Лицо еще хуже, чем было, милый, серое. Пошла. Медленно. В ту же сторону, откуда пришла.]

«Ася с Семой за ней. Не близко. По разным сторонам улицы, как я говорил».

[Уже идут. Она не оборачивается, милый. Совсем. Она под ноги смотрит. Ей явно не до того.]

Лавка вела ее по городу, пока, наконец…

[Дом. Обычный совсем, милый, серый, три этажа, подъезд открытый, дворника нет. Окна на втором занавешены все. Она вошла.]

Улицу и номер я записал под диктовку Лавки и долго не отводил глаз от бумажки.

В ту ночь из поместья ушло десять человек, не больше. Четверых взяли в моей столовой. Оставалось пятеро, самое большее шестеро, считая ее, которая едва шагала.

«Ася, Сема. Дом не бросать. Оставайтесь на местах. Я еду».

[Передала. Ася говорит, ей нужны медные стержни из ее ящика, все четыре, и ее средний саквояж.]

«Скажи, привезу».

Жетон щелкнул под пальцем. Жаров приехал через двадцать минут, на извозчике, и я сел к нему с заказом Аси на коленях. Спокойным я в этот раз не был.

Дом нашелся в переулке за набережной, серый, трехэтажный, с открытым подъездом, все по слову Лавки. Ася ждала нас в подворотне напротив.

– Давай сюда, – сказала она.

Ритуал занял минут двадцать. Она обошла дом кругом, по мостовой, не заходя во двор, и воткнула медные стержни в щели между камнями на четырех углах, по одному. Между стержнями она провела мелом, где было чем, а где мостовая не брала мел, там просто вела пальцем и что-то бормотала. Потом пошли более мелкие штучки из ее саквояжа для колдовства…

– Готово, – сказала она, вернувшись. – Артефакты у них теперь будут жестко барахлить минут тридцать. Твои тоже, кстати, Марк, извини уж.

Жаров потрогал кобуру под курткой и ничего не ответил.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда ты с Марком в парадное. Мы с Семой со двора. Начинаем разом.

Во дворе, за поленницей, под новой рогожей горбилось что-то большое. Сема приподнял край. Черный бок, блестящая полоса по краю, тот самый экипаж.

Я подошел вплотную и положил на него ладонь с перстнем. Телекинезом нашел внутри педали и вырвал все четыре.

Мы вошли через заднюю дверь. Сема первым, я за ним.

Артефакты в доме я почувствовал раньше, чем людей. На первом этаже двое: один на кухне, спиной к нам, другой в комнате у окна, с чем-то тяжелым на поясе.

Наверху еще трое, кучно, в одной комнате в конце коридора. Она была там же, над нами, только в другой комнате.

Тот, что на кухне, обернулся на скрип и выхватил из-за пояса пистолет. Он щелкнул. И еще раз. Третьего раза не было, потому что Сема к тому времени был рядом и просто взял его за плечо и впечатал в стену.

Второго я не увидел, только услышал из парадного грохот, сухой хлопок, и через несколько секунд заметил Жарова, который махнул нам рукой.

Лестница была узкая, с истертыми ступенями, на площадке второго этажа пахло горелым и еще чем-то, знакомым. Дверь в конце коридора была заперта. Сема открыл ее плечом.

Комната оказалась мастерской, собранной за два дня из чего попало: стол на козлах, лампа на кронштейне, тиски, прикрученные к подоконнику, на столе резцы, лупы, штангенциркуль и два десятка мелких коробок с оснасткой.

За столом, привязанный к табурету, ждал нас Грачев.

Он был в своем фартуке, в очках, левую скулу у него заливал лиловый кровоподтек.

– Воронов? – спросил он удивленно. – А вы что тут делаете?

– И вам не хворать, Захар Осипович, не за что за спасение.

Тем временем Сема с Асей в соседней комнате разбирались с тремя оставшимися бойцами.

– Подождите нас тут пару минут, – попросил я, после чего вышел в коридор, ощутив, что открылась последняя из дверей.

Она вышла, встала в торце коридора, у окна.

Волосы темные, лицо серое. Она подняла руку, ладонью к нам. Жест я узнал, он был магический. Я закрылся было телекинезом, но воздух перед ладонью дрогнул, потемнел на секунду и опал, как парус без ветра. Похоже, истощение было не только физическим.

Дошло до нее раньше, чем до меня.

– Стой! – крикнул Сема, тоже выскочивший в коридор.

Но она уже развернулась и сиганула в окно. Не открывая.

Плечом, руками, всем телом, в переплет и стекло; рама вылетела вместе с ней, и следом за ней в переулок посыпалось стекло. На подоконнике осталась кровь, на осколках тоже, темная, много.

Сема прыгнул за ней, не задумываясь.

[Милый, не надо! Второй этаж! Милый!]

Я успел подумать, что мне так нельзя, и прыгнул тоже, а у самой земли толкнул себя телекинезом снизу. Хватило. Я упал на ноги и кроме некоторого напряжения в коленях ничего не почувствовал.

Она бежала. Ускорение, с помощью которого она взяла Варю в заложники, работало, хотя и явно куда хуже, чем в лавке. Тем не менее Сема нагонял. Я бежал за Семой.

Переулок вывел на улицу. Она выбежала на середину. Сема был уже близко. Все, подумал я.

Экипаж выскочил и встал прямо перед ней, так, что она ударилась о дверцу.

Безлошадный, но простой, серый, без блеска, с дребезжащим ходом. Дверца распахнулась изнутри. Из темноты высунулась рука, мужская, в перчатке, и голос с отвратительным английским акцентом произнес:

– Кам виз ми иф ю вонт ту лив!

Глава 10

Американка, явно понимая, что иных вариантов у нее нет, заскочила в экипаж, и он был таков. Артефакторный двигатель все-таки был куда лучше лошадей.

Сема проводил экипаж глазами до угла и только потом повернулся ко мне.

– Вернемся, – сказал я, махнув рукой.

В доме пахло горелым сильнее прежнего. Жаров устроил всех пятерых в комнате у входа, рядком, лицом к стене, и сам сел на подоконник с сигнальным шаром в кулаке.

– Ушла? – спросил Жаров, увидев, что мы пришли вдвоем.

– Ушла. За ней приехал кто-то, кого мы не учитывали.

Грачев через минуту спустился со второго этажа сам, держась за перила, в фартуке, с резцом в нагрудном кармане, и остановился посреди прихожей, щурясь.

– Воронов, как там Тимоша? С ним все в порядке, вы в курсе?

– В порядке, Захар Осипович, в порядке. По голове стукнули, не больше.

– Хорошие новости, – закивал он.

[Милый, тут еще дверь. Под лестницей, за ящиками.]

Дверь Сема нашел раньше, чем я успел показать: сдвинул ящики плечом и постучал костяшками по доскам. Замок был новый, амбарный. Сема ухватил дужку и вывернул ее вместе с петлей.

Вниз шла лестница в семь ступеней, крутая, без перил. Свет Ася дала с ладони. Подвал оказался низким и сухим, с одним закрытым окошком под потолком; посередине, на тюфяке, сидел человек, от ноги к трубе отопления шла цепь.

Он приподнял голову навстречу свету и зажмурился.

– Петр Алексеевич, – сказал он разбитыми губами. – Приятно, наконец, познакомиться лично… – он закашлялся.

В лицо я его не знал совсем, а он меня, выходило, давно и неплохо. Кто это такой, думать не приходилось.

Ему было лет пятьдесят. Полненький, как и говорил Джон, хотя заключение, истощение и, похоже, пытки изрядно сдули его щеки и живот. Правая кисть была замотана бурой тряпкой. На левой руке ногти на трех пальцах отсутствовали. Остальное я рассматривать не стал.

Сема сорвал цепь с трубы, Ася сняла с себя жакет и накинула ему на плечи. Человек сказал ей «благодарю вас».

[Милый, кто это?]

«А ты еще не поняла? Тот, кто мне два года писал письма на кремовой бумаге».

Наверху я велел Жарову вызвать извозчика для Грачева и отправить его в больницу.

– Мне домой надо, – сказал Грачев. – У меня заказ ждет.

– Подождет.

– Он и так неделю ждал.

– Захар Осипович, вы три дня были в плену, Тимофей тоже в больнице. Не смейте даже думать о том, чтобы сейчас возвращаться к работе. И все ваши клиенты, уверен, поймут. Больница, только потом дом. Жаров пошлет с вами человека.

– Ладно уж, – проворчал он. – Но только из уважения к тебе.

Он позволил вывести себя под руку.

Человека из подвала мы вывели под плащом Семы, с накинутым капюшоном, к извозчику, которого Сема остановил за углом. По дороге он не сказал ни слова. Не отрывался от окошка, отвыкший от улицы, забинтованная рука его так и осталась на коленях, ладонью вверх.

В комнате отдыха Лавки Варя зажгла все лампы и принесла чай. Он взял чашку левой рукой, повертел ее, как незнакомую вещь, и не отпил.

– Позвольте по порядку, – начал он.

– Позволяю.

Ася села на подлокотник дивана, Сема у двери, на полу. Варя за стол напротив Покровителя. Он покосился на них.

– Они свои, – сказал я. – Все, что вы скажете мне, вы скажете им. Иначе я вас слушать не буду.

Он подумал и кивнул.

– Хорошо. Тогда, для начала, думаю, стоит представиться. Игнатьев. Павел Кузьмич, купец второй гильдии, торговля колониальным товаром. – Он произнес это как заученное, каким оно, наверное, и было. – Я довожусь внучатым племянником Маргарите Егоровне Игнатьевой, внучке создателя этой Лавки.

О ком он, до меня дошло не сразу.

[Рита? Милый, Рита⁈]

«Молчи. Слушай».

– Маргарита Егоровна, – сказал он, – еще при жизни Сергея Михайловича Апостофина вела записи о его работе и этом невероятном доме, но здесь не хранила. Когда ее не стало, записи затерялись, пока я не нашел их, изучая семейное наследие около пяти лет назад. На Лавку я претендовать не собирался и, узнав, что она стоит спящая на тот момент уже двадцать лет, забыл про это и думать, пока неожиданно до меня не дошли слухи, что Лавка снова работает. Так я узнал про вас. Не то, чтобы я завидовал или ревновал, не подумайте, но, как торговец, я привык к тому, что все имеет свою цену и все должно быть оплачено. Поэтому я решил сторговывать вам бумаги моей бабушки в обмен на услуги.

– Немного по-свински, не думаете? – фыркнула Ася. – Особенно с учетом того, что без тех бумаг мы бы, вероятно, так ничего и не узнали бы про якорь.

– О, поверьте, эту информацию я бы не утаил! Собственно, ее я и отправил вам первым делом. Но, могу вас уверить, хотя в оставшихся бумагах и можно найти немало занимательного, больше ничего столь же критичного там нет.

– Какой-нибудь метод, как раньше положенного открыть конкретные комнаты? – поинтересовался я.

– Нет, к сожалению.

Я вздохнул. Похоже, когда все это закончится, мне все-таки придется пойти к Виктору и сказать, что ни у меня, ни, вероятно, даже у него не найдется достаточных ресурсов, чтобы открыть кабинет Апостофина вовремя. Печально.

– Дальше, – сказал я. – Какое отношение вы имеете к тому, что происходит сейчас? К похищению и прочему?

– М-да. Что же, думаю, я обязан рассказать хотя бы это, раз вы меня спасли. Дело в том, что в процессе работы, по обстоятельствам, никак не связанным ни с текущим делом, ни с Лавкой, так что их я опущу, я стал неофициальным помощником императорского дома Романовых. В данный момент мой статус куда выше того, прошлого, но его я раскрыть не могу, гостайна, прошу прощения.

– Так кинжал – вещь короны? – охнула Варя.

– Так точно, – кивнул Павел, – Кинжал, если его закончить, будет обладать огромной силой, и императрица, когда ей сообщили, что такой метод был разработан, сразу же захотела воплотить его в жизнь. Вы, уверен, нашли мою книжечку, вы для этого достаточно способны, и, конечно, прочитали все что в ней было.

– Еще и переписал, – кивнул я. – К сожалению саму книжечку у меня забрала ваша похитительница.

– Да, это прискорбно. Но книжечка – это так. Куда важнее сам кинжал, заготовка. Я не могу разглашать подробности того, что это такое, но многое вы должны были понять из записей, в частности наверняка видели слово «Грань». Так вот, для удобства своего и вашего я буду называть кинжал Гранью. Заготовку для нее передали мне. Из рук в руки, от человека, который приходит от самой… он прокашлялся. Передали, потому что я обещал.

– Что обещали?

– Мастера. Который сделает все быстро, качественно, без лишних глаз и без вопросов. – Он не отвел глаз. – Вас. Я обещал вас.

Ася шевельнулась на подлокотнике.

– Стабилизатор, – сказал я. – Анализатор. Чернильница.

– Да. Все это я тем или иным образом посылал вам и вы делали части большого дела вслепую, и мастерски при том, так что нанесение контуров на заготовку также было доверено вам с моим поручительством. Накануне того дня, когда вы получили от меня то письмо, я получил от посланника кинжал и схемы контуров, которые перерисовал в книжечку и сжег оригиналы. К сожалению, я оказался недостаточно осторожен.

– Как вас нашли?

Он поморщился, и это было первое живое движение на его лице.

– Глупо. Не разобрался в человеке. Вернее, не увидел, что человек изменился. У меня приказчик, десять лет со мной. Он вел мои закупки, заказы и переписку. Не то, что было связано с короной, просто деловые бумаги. И он меня продал. Кому продал, не знаю, но знаю, что за конторой стали ходить одни и те же лица, а письмо, которое я отправил в Новоград, вернулось ко мне аккуратно вскрытым. Тогда я написал вам и поехал на Обводную сам, чтобы те, кто меня преследуют, точно схватили меня именно там и вам было проще потом хотя бы начать распутывать этот клубок. Похоже, я преуспел хотя бы в этом. Но, к сожалению, спрятанную мной заготовку все-таки нашли. К сожалению, опять же, не без моей помощи. Каюсь, я слабый человек и пытки – это не то, что я могу вынести.

– Вас в этом никто и не винит, – успокоил я Павла.

– И все-таки я вынужден просить вашего прощения. – Он повернул к себе забинтованную руку. – Я рассказал им про Лавку. Про вас. Что дом умеет, кто в нем живет, что вы можете, чего не можете. Я рассказал все. – Пауза. – Кроме того, что Лавка разумна. Эту тайну я держал в себе настолько тщательно, насколько мог.

Сема у двери разглядывал пол, а я молчал.

[Он не сказал им про меня, милый.]

«Да. Он молодец».

– Если не сложно, расскажите, что было, пока я был на цепи, и как вы на нее вышли?

Я поведал ему всю историю начиная с обнаружения книжечки и до сегодняшней облавы на дом американки.

– Ясно… тогда моя просьба, – сказал Игнатьев. – Заготовка Грани у них. Ее надо вернуть. Я не могу объяснить вам, зачем и что это, я связан словом, и слово это дороже, чем моя рука. Я прошу без объяснений, гарантируя достойное вознаграждение от короны за помощь.

– Да, насчет того, что вы не можете объяснить…

Я достал из кармашка перстень и положил на стол между нами, камнем вверх.

Изумруд поймал лампу и блеснул зеленым.

Игнатьев не отрывался от него долго. Потом перевел глаза на меня. Потом снова на камень.

– Смарагдовая, – сказал он тихо.

– Да.

– Вы наследник Грани.

– Пока что да.

Он откинулся на спинку. Что-то в нем отпустило.

– Признаться, вы полны сюрпризов для меня даже теперь, Петр Алексеевич. Тогда я могу говорить иначе, – сказал он. – Вы знаете, что это, и знаете цену совершенно новой Грани. Другой такой не будет, материалы на эту нашлись почти чудом.

– И вы отдали бы ее мне в руки?

– Конечно! – он хмыкнул. – Тому, кого выбрала Лавка моего прапрадеда? Без вопросов!

[А он начинает мне нравиться.]

Я надел перстень обратно.

– Я вам помогу, – сказал я. – Не стране. Не Ее Величеству. Вам за доверие, а еще потому, что человек, который увез вашу заготовку, приставил нож к горлу моей невесты.

– Мне все равно, почему, – сказал он, и я узнал ту грубую честность из его писем. – Спасибо.

– Рано, – сказал Сема. – Спасибо будет, когда вернем.

– Тогда последнее на сегодня. Ее увезли. Экипаж, артефактный. Из него донесся голос, по-английски, но не американец. Вы можете предположить, кто мог ей помогать? Вы видели кого-то из старших этой ее организации?

Он покачал головой.

– Никого. При мне она была одна, либо с этим своим помощником, Джоном. Пытала меня сама. Если кто-то появился, то я не в курсе.

– Ладно. Спасибо в любом случае. Подождите нас тогда немного, у нас на складе упомянутый вами Джон, может ему что известно.

Мы с Асей и Семой пошли на склад. Наш пленник был на своем месте, у стены.

– Джон. У нее появился не просто боец, а полноценный помощник, как были вы. Кажется, она его не знала, но может знаете вы.

– Не знаю. – Он повернул голову к стене. – При мне не было никого такого. Были наемные, местные, их нанимал я. Она никому не верила.

– Кроме тебя?

– Мне тоже. – Он помолчал. – Она платила. Это другое.

Больше спрашивать было нечего. Я вышел. Значит, русский, с далеко не дешевым экипажем, с достаточным количеством людей, чтобы узнать о нашей облаве, и умом, чтобы, чтобы подобрать ее в нужном месте в нужную минуту. Судя по его словам: «Пойдем со мной, если хочешь жить», – она его не знала. То есть это он ее нашел. Как странно.

Мы вернулись на второй этаж, сообщили, что Джон о странном русском тоже не в курсе.

– Согласен, это подозрительно, – сказал он. – Но это терпит. Вам нужно собираться, потому что она скорее всего вскоре уедет. Ей нужен мастер, а мастеров под такую работу в Грозове больше нет. Третьяковы под охраной, Васильева под охраной, Грачев теперь тоже. Ближайший город, где есть, кому дать сделать контуры, это Новоград.

– Кто там?

– Немало, на самом деле, в том числе заграничные мастера. Если Грань ускользнет за границу, пусть даже не в Штаты, отыскать ее будет нереально.

Так считал и я, и мы стали собираться. Сема достал из-под лестницы дорожные мешки. Ася составила список, что везти из ее шкафа, а потом вычеркнула половину. Варя молча укладывала мои рубашки.

К вечеру мы были готовы ехать, но так как Павел по немалому числу причин должен был поехать с нами, выезд решено было отложить на завтра, несмотря ни на какие последствия, потому что если ему станет плохо в дороге, это будет уже не исправить.

* * *

Николай пришел в двенадцатом часу, когда лавка была заперта, и застучал так, что Сема открыл ему, едва не вырвав ручку из двери, а мы, сбежавшие вниз на грохот, смотрели на него круглыми глазами.

Он прошел в зал, замер.

– Лара пропала, – сказал он.

Варя ахнула.

– Вышла с работы в семь, как всегда. Домой не пришла. В восемь я ждал, в девять пошел к ней, в десять был в страже. – Он говорил ровно, как будто доклад вел, – Подал заявление. Они отнеслись серьезно, разумеется. Быстро опросили свидетелей по маршруту. Лавочник на Купеческой показал: к девушке на тротуаре подошли двое, поговорили, она села с ними в экипаж. Сама села. Не кричала.

– Какой экипаж?

– Он не запомнил. Обычный.

Кто это, мне было ясно раньше, чем он договорил. Не мог понять другого: откуда американка знала про Лару? Лара – девушка Николая, Николай – брат Вари, Варя – моя невеста. Три шага в сторону от меня, такое не выяснишь за неделю, сидя с больным животом в чужом подвале. Кто-то ей приподнес Лару на блюдечке. Тот, кто достаточно хорошо меня знает.

Русский с экипажем.

– Петр, – сказал Николай. – Это ваши дела?

– Мои.

– Ты мог это предотвратить или предвидеть? – в его голосе на секунду прорезалась сталь.

– Нет, Коля, конечно нет. Если бы мог, то приложил бы все усилия, и ты был бы первый в курсе. Ты ведь знаешь.

– Знаю… черт! Что мне делать?

– Ждать. Здесь.

– Стражу отозвать? – спросила Варя.

– Нет. Пусть ищут. Но они все равно не найдут. Если отзовем, они поймут, что мы знаем.

Николай кивнул, не поднимая головы.

– Она жива? – спросил он.

– Жива. Ее взяли не для того, чтобы убить. Ее взяли, чтобы поговорить со мной.

Ждать пришлось недолго. В полночь в дверь постучали снова, тихо. Сема привел из темноты мальчишку лет десяти со свертком в мешковине на вытянутых руках. Мальчишка получил монету у моста от дядьки в шляпе и на костылях, и адрес, а больше ему нечего было сказать; я дал ему вторую монету и отпустил.

В свертке была бумага и кинжал. Короткий, тяжелее, чем выглядит, клинок шириной в два пальца, без единого знака, рукоять обмотана простой кожей. Сталь была теплая: всю дорогу ее несли за пазухой. Игнатьев за столом привстал и сел обратно.

[Милый, это он. Тот самый. Я его чувствую через сталь, он еще пустой, но это тот.]

«Знаю».

Записка была короткая. Лара в обмен на этот кинжал с нанесенными контурами. Срок – неделя. Место и время сообщат за час. Никакой стражи, никакого МОЛОТа, иначе обмена не будет.

Бумагу я положил на стол, чтобы прочитали все.

– Я согласен, – сказал я. – Мы будем меняться.

Николай сел. Просто сел, где стоял, на край скамьи, и опустил голову на руки.

– Петр Алексеевич.

Игнатьев встал. Он был бледный, и правую руку, замотанную, прижимал к груди. Начал что-то бормотать против передачи.

– Павел Кузьмич, – сказал я, и он замолчал. – В этом доме девушка Николая дороже вашей вещи. Вы гость. Гостям здесь рады, но гости не принимают решения за хозяина дома. Не хотите в этом участвовать – идите в гостевую спальню.

Он постоял еще секунду. Потом сел.

– Я останусь, – сказал он. – Если позволите. Я буду вам бесполезен и буду молчать.

– Оставайтесь. Молчать не обязательно. Обязательно не мешать. – Я повернулся к остальным. – Нам дали семь дней. Я постараюсь закончить за четыре. У меня есть план.