Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Добрый вечер, – сказала она. – Я не помешаю. Я мимо просто…

Пауза вышла короткой, но очень неловкой. Лара обернулась на нее первой.

– Зоя. Мы женимся. Через месяц. Приходи тоже.

– Уверены? – переспросила Зоя. – Если что, без обид, я понимаю, что я…

– Уверены, – кивнул Николай. – Я знаю, что ты тоже помогала Петру, когда он проектировал ту штуку для Марка. Благодаря тебе в том числе похитительницу Лару схватили. Так что не думай, что ты менее желанный гость потому, что живешь в Лавке Петра меньше, чем остальные.

– Спасибо, – сказала Зоя с уже куда более искренней улыбкой. – Приду. С большим подарком.

– Только не генератор, – сказала Лара.

Все рассмеялись.

– Где думаете проводить? – спросила Варя.

– За городом. Смотрим усадьбу у озера, километров пятнадцать от города. Снимем на два дня. Хозяин уехал за границу и сдает. Если не сговоримся, есть вторая, но та хуже.

– Озеро? – сказала Ася. – В октябре?

– Никто не будет купаться, Ася.

– А жаль.

Снова раздался смех.

Ушли они в десятом часу. Варя провожала их до двери и еще стояла на крыльце, когда экипаж уже отошел.

* * *

Морозовы приехали пятого числа, около полудня, без предупреждения. Это было в духе Виктора: он не любил давать людям время подготовиться. Экипаж у крыльца был не тот, черный городской, а большой, дорожный, с гербом на дверце и кучером в ливрее. Из него вышли четверо.

Первым Виктор, потом граф. Граф подал руку жене. Последней, держась за руку матери, спустилась Лена.

Глава 19

Стоящей я Лену ещё не видел. Она оказалась выше, чем я думал, худая, платье висело на ней свободно, как с чужого плеча.

Шла она медленно, глядя под ноги на ступени. Но шла сама. На ступени крыльца она отпустила руку матери и поднялась одна. Мать не стала ее ловить.

На щеках у нее был цвет. Не румянец, до этого было далеко, но цвет.

[Милый, как же приятно вот так смотреть на жизнь, что мы спасли. Тем более жизнь ребенка. Это совершенно точно стоило всех сложностей.]

«Согласен».

Я открыл дверь.

– Петр, – начал Виктор. – Мы без приглашения. Моя мать хотела тебя видеть. Познакомься, Екатерина Степановна.

Графиня была маленькая, уже полностью седая, очень прямая, с Лениным лицом, только на сорок лет старше и суше. Она взглянула на меня снизу вверх и не протянула руки, а взяла мою обеими своими.

– Спасибо вам, – сказала она. – Много говорить я не буду. Я приехала увидеть, кто вы, и сказать спасибо. Вот, сказала.

– Проходите, – чуть улыбнулся я. – Все проходите.

Из-за прилавка вышла Варя, из второго зала Ася, с лестницы, вытирая руки, спустился Сема. Из своего зала, из-за занавески, выглянула Зоя и сразу вышла тоже.

Я представил их по очереди: Варвара Дмитриевна, моя невеста; Ефросинья; Семен; Зоя Громова, коллега. Графа они знали по газетам, а не в лицо. Его я назвал тоже.

– Петр Викторович, – сказал граф Варе и поклонился на старый манер, всем корпусом. – О вашем отце я много слышал.

Варя приняла это как хозяйка, наклоном головы. Лиза на стене за ее спиной сделала медленный поворот, что можно было принять за реверанс.

Лена держалась за спиной матери и не сводила с меня глаз. Виктор коснулся ее плеча.

– Ленка. Это он.

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Остановилась на расстоянии, с которого до меня уже можно было дотронуться.

– Здравствуйте, – сказала она. – Витя сказал, что вы сделали ту трубу, которая меня излечила.

– Все так и было.

– Я ничего не помню. Вернее, помню, но плохо. – Она нахмурилась, как хмурятся дети, когда что-то не сходится. – Это же вы были там ночью?

– Я.

– Я так и подумала. – Она помолчала секунду и сказала тише: – Спасибо. Я потом придумаю, как сказать лучше. Пока так.

Я кивнул. Лучше было не надо.

Хоня спрыгнул с прилавка, подошел к Лене и сел у ее ног, задрав голову. Лена перевела взгляд с кота на меня.

– Он настоящий?

– Смотря что ты называешь настоящим. Он не живой, но вполне реальный.

Сверху застучала трость. Кряжин спускался по лестнице медленно, боком, держась за перила, и еще с середины лестницы уже разглядел, кто в зале. Он дошел до конца, остановился и уперся взглядом в Виктора.

– Виктор Петрович…

– Юрий, – кивнул Виктор. Больше ничего.

Кряжин оглядел графа, графиню, девочку с котом у ног, потом Варю с Асей. Он, похоже, взвешивал, что это за собрание и есть ли ему в нем место. Взвешивал недолго.

– Я, пожалуй, вернусь наверх, – сказал он мне.

После чего развернулся и полез обратно, стуча тростью. На площадке оглянулся один раз, на Лену.

Варя переглянулась с Семой и повернулась к графине. Спросила:

– Екатерина Степановна, вы останетесь на обед? Мы очень просим. Все равно все уже здесь.

Графиня вопросительно повернулась к мужу. Граф к Виктору. Виктор пожал плечами и кивнул.

– Останемся, – ответила графиня. – Спасибо.

– Тогда с меня стол, – сказал Сема. – Сколько нас? Девять с вами. Или десять, если Илья зайдет. Он собирался.

– Готовь на десять, – велел я.

Сема ушел вверх, на кухню. Почти сразу оттуда донесся звук, с которым большой человек берет большую сковороду.

Граф подошел ко мне ближе, чем полагается, и сказал негромко, так, что слышали только я и, судя по всему, Виктор:

– Петр Алексеевич. Мне нужно поговорить с вами. С вами и с сыном. Без дам, если можно.

– Можно, – отозвался я.

Варя это услышала или поняла по лицам. Она повернулась к графине и Лене.

– Екатерина Степановна. У нас есть сад. Не поверите, но есть, внутри дома. Хотите посмотреть?

– Да, конечно! – улыбнулась графиня.

– Ася, Зоя, вы с нами? Поможете мне принести чай на всех.

Ася сняла с крюка ключ от садовой двери. Зоя пошла за ней без слов. Графиня взяла Лену за руку. Лена дала руку, но, идя через зал, все оглядывалась: на полки, на Хоню, на Лизу на стене.

– Прошу, – сказал я мужчинам, когда дамы удалились и уже наверняка скрылись в саду. Мы тоже поднялись по лестнице и сели в комнате отдыха.

Граф устроился в кресле у окна и первые минуты говорил о том, о чем говорят все отцы на свете.

– Она ест за двоих, – начал он. – Спит крепко, без свечи, а раньше свеча горела всю ночь, иначе просыпалась. Вчера вышла в парк. Дошла до пруда, сама, хотя обратно ее пришлось все-таки довести.

Уголок рта Виктора дрогнул.

– Врач был вчера. Слушал ее полчаса, осматривал. Сказал, что сердце здорово, и спросил, к кому мы возили ее лечиться. Я ответил, что к знакомому. Он, кажется, обиделся, – граф хохотнул. Было видно, что он в полнейшем восторге, таком, который сам с трудом мог выразить.

Виктор молчал. Он занял стул у двери, и разглядывал меня, как когда-то через стол в своем кабинете: внимательно и без спешки. Седина на виске за пять дней не стала менее заметна. Он ее не закрашивал и не прятал.

[Милый, в саду становится скучно. Не всем, только Лене. Она болтает ногой под лавкой и все время в дверь дома заглядывает. Варя это заметила, она ей уже два раза что-то показывала, но не похоже, что это ее достаточно растормошило. И, признаться, на ее месте я тоже была бы недовольна, если бы после нескольких лет лежания в постели меня привели в такое интересное место и не позволяли на него посмотреть.]

«Может быть, Асю попросить с ней по дому походить?»

[У меня есть идея получше. Пришел наш студент. Илья на крыльце топчется. Думаю, экипаж увидел и думает, входить или нет.]

– Петр Викторович, простите, – сказал я. – На одну минуту. Ко мне пришли.

Граф кивнул. Виктор проводил меня взглядом до двери.

Илья мялся на крыльце в чистом пиджаке, с папкой под локтем, и действительно разглядывал экипаж с гербом. Когда дверь открылась, он сделал шаг назад, а не вперед.

– Петр Алексеевич. У вас гости? Я тогда завтра.

– Не-не, ты очень вовремя. – Я завел его в лавку. – У нас гости – да, но сейчас в саду с Варей, Асей и Зоей сидит девочка, зовут Лена Морозова. Ей там скучно до слез. Покажешь ей дом? Обсерваторию, мастерскую, что захочет. Только в мастерской ничего не трогайте лишнего.

Илья перевел глаза с экипажа на меня.

– Морозова? Та, ради которой вы…

– Та.

– Она же болела тяжело. Ей можно так долго ходить?

– Она сама тебе скажет, что ей можно. Не тащи ее, но и не оберегай, думаю, от такого отношения она уже порядком устала.

Илья кивнул. Мы поднялись наверх, и еще не дошли до сада, когда его дверь открылась и Варя вывела Лену: не за руку, просто шла рядом.

[Я предупредила.]

Лена остановилась на пороге и подняла голову на Илью: он за последний год так вытянулся, что пиджак ему уже был коротковат в рукавах.

– Лена, – сказала Варя. – Это Илья. Он у Петра Алексеевича учится, и он знает этот дом ничуть не хуже, чем Петр Алексеевич. Илья, это Лена. Покажешь ей тут все?

– Здравствуйте, – прошептала Лена.

– Здравствуй, – кивнул Илья и переложил папку из-под правой руки под левую, потом обратно. – Здравствуйте. Обсерватория наверху. Там лестница крутая, но перила хорошие.

– Мне уже можно по лестницам.

– Хорошо. Тогда может быть начнем с нее, а потом спустимся в мастерскую? Там гравер стоит. Вы гравер видели когда-нибудь?

– Нет.

– Тогда пойдемте.

Он уверенным шагом, хотя и не ускоряясь, пошел по коридору, Лена за ним. Варя проводила их взглядом, потом обернулась ко мне. В ее лице было ровно то, что я думал сам.

[Я присмотрю.]

Я вернулся в комнату отдыха. Граф ждал с чашкой в руках и так и не спросил, кто приходил. Когда я сел снова, он поставил чашку и положил обе руки на колено, сцепив в замок.

– Петр Алексеевич. Я не стану ходить кругами, вы этого не любите, да и я стар. Что вы хотите за жизнь моей дочери?

– Ничего.

– Так не бывает. Так не бывает и между родней, а мы с вами чужие люди. – Он не повысил голоса. – Виктор искал способ столько лет. У него был ключ, у него были деньги, у него были люди. А вышло так, что вы справились без Виктора, без ключа и без нас. Я хочу, чтобы это было оплачено. Назовите цену.

Я помолчал. Сказать «ничего» второй раз было бы невежливо, да и мне и правда кое-что было нужно.

– Ключ, – сказал я. – Тот, что лежит у Виктора.

Виктор не удивился. Он сунул руку во внутренний карман сюртука, нащупал что-то, вынул и опустил на стол между нами.

[Милый, это он!]

Латунный. Длиннее моего пальца, с простой круглой головкой. Ничем не примечательный, если не знать, что в этом доме есть дверь, к которой подходит он и только он.

– Я так и думал, что ты его спросишь, – сказал Виктор. – Прихватил, на случай. Он мне больше не нужен, разумеется. Я хотел попасть в этот кабинет ради одного человека, но теперь в этом нет смысла. Так что все, Петр.

– А если бы я не спросил?

– Оставил бы на столе, уходя. Ты бы нашел.

Я взял ключ. Он был теплый от кармана и, конечно, тяжелее, чем выглядел.

[Ох. Ох, милый. Я об этой штуке думала с первого года. Столько воды утекло…]

Я положил ключ в жилетный карман, к часам.

– Спасибо, – сказал я Виктору.

– Нет, – отрезал граф.

Мы оба повернулись к нему.

– Нет, – повторил он. – Этого мало. Ключ этот ваш по праву, тут спорить нечего. Но это не плата. Это возврат. За Лену полагается другое, и я не смогу спокойно спать, если не заплачу. Вы понимаете? Мне нужно, чтобы этот долг был оплачен.

– Он не уйдет, пока не заплатит, – сказал Виктор. – Проверено.

– Помолчи, сын.

Я понимал. Отказать ему значило сказать, что его долг ничего не стоит, а он был не тот человек, которому это можно сказать. Да и отказываться было незачем: в этом доме была другая дверь, которую я хотел открыть поскорее.

«Лада. Сколько нужно, чтобы дойти до якоря? В деньгах, если покупать хорошие вещи, не хлам».

Ответ пришел не сразу. Она считала.

[Много, милый. Я скажу, только ты не морщись при них.]

Она сказала. Пока мы просто торговали и все эти артефакты накапливались постепенно, это не казалось чем-то значительным, но когда сумма была названа сразу, показалась мне почти оглушительной.

– Хорошо, – сказал я графу. – В таком случае давайте решим вопрос банально. Товаром в мою лавку на определенную сумму.

Прямо брать деньги я не мог, поскольку дал обещание Эльму. Если бы нарушил, то он всё равно узнал. Так что пусть будет обходной путь. Тем более, это не прямо для выгоды, а для жизни Лады. Это я смогу объяснить колдуну в случае чего.

Виктор, услышав сумму, откинулся на стуле, уставился в потолок. Граф не пошевелился. Он помолчал секунды две, потом уточнил:

– Через неделю у вас будет каталог. Сможете сами выбрать артефакты. Если раньше, то раньше. – Он снял руки с колен и снова взял чашку тем же движением, что и до разговора. – Вот теперь мне будет спокойно. Спасибо.

– Мог бы просить вдвое, – сказал Виктор в потолок. – Отец бы дал.

– Дал бы, – согласился граф.

– Это уже было бы наглостью, – ответил я.

– Ничто не было бы наглостью за спасение моей дочери, но, признаться, – граф хмыкнул. – Как деловому человеку мне приятно, что вы смотрите на это так.

Дальше заговорили о другом, уже почти намеренно стараясь не касаться дел. Граф рассказал про яблоки в имении, которых в этом году уродилось столько, что раздают по деревням. Виктор про то, что в банке к осени стало тихо и он не помнит такого за два года, чтобы не знал, чем занять вечера.

– Найди себе хобби, – сказал я, пожав плечами. – Вместо расширения криминального влияния.

Виктор посмотрел на меня так, что граф засмеялся.

В дверь стукнули один раз, и в проем просунулась голова Семы.

– Стол накрыт. Дамы уже идут из сада. Если сейчас не сесть, все остынет, а я второй раз греть не буду, – заявил он.

Стол в столовой Сема раздвинул на десятерых. Окно на канал было распахнуто, с воды тянуло теплом. На скатерти стояли две супницы, блюдо с пирогами и то, что Сема называл «просто картошка» и что просто картошкой не было никогда.

Лена села не подле матери, а рядом с Ильей, на угол. Графиня, уже отодвинувшая для дочери стул возле себя, задвинула его обратно и ничего не сказала.

– Мама, там подзорная труба, – поделилась Лена, едва сели. – Наверху, под стеклом. В нее видно небо, даже днем видно, Илья показал. И крыша сдвигается.

– Не сдвигается, – сказал Илья. – Створка открывается. Сдвигается у больших телескопов, в институте.

– Створка открывается, – согласилась Лена. – А в мастерской стоит гравер, и в него нельзя трогать даже пальцем, потому что он режет по металлу, и еще…

Графиня взглянула на Илью. Илья под этим взглядом весь как-то сморщился.

– Мы не трогали. Честно.

– Верю, – кивнула графиня.

– Илья, а в институте правда учат делать вещи, которые сами думают? – Лена отломила пирог. – Витя говорил, что есть такие.

– Думать не думают, но считают очень хорошо – это правда. Вещь считает, а думать за нее должен тот, кто за ней работает. Это разное.

– Чем разное?

Илья начал объяснять, чем. Лена слушала, положив подбородок на кулак.

Виктор ел мало и следил за ними через стол. Когда Илья в третий раз сказал «понимаешь», Виктор поставил чашку на блюдце громче, чем нужно, и на скуле у него обозначился желвак.

Я наклонился к нему через угол стола.

– Ей четырнадцать, и ей интересно все на свете, – сказал я тихо. – Дай ей это.

Виктор перевел взгляд с сестры на меня. Разжал челюсть.

– Знаю, – ответил он так же тихо. – Стараюсь. Плохо выходит.

– Ты ей нянька с ее первого дня. Нянькой и остался. Отвыкай. Она уже скоро вырастет.

– Легко тебе говорить. У тебя сестры нет.

У меня была дочка, которую мне приходилось отпускать на школьные и студенческие вечеринки, на свидания, а потом и вовсе под венец.

– У меня есть Ася, – усмехнулся я.

Он хмыкнул в ответ и взялся за пирог.

Граф на другом конце стола хвалил Варю за дом.

– Дом у вас, Варвара Дмитриевна, такой уютный, почти живой. Редко такое бывает у молодых хозяек. Обычно или пыль, или претенциозный музей современного искусства.

– Дом сам такой, – отозвалась Варя. – Я с ним просто не спорю.

Но уши у нее при этом покраснели.

Графиня спросила у Семы, что в супе. Сема начал рассказывать рецепт. Графиня слушала так же серьезно, как у врача.

– Запишите мне, – попросила она наконец. – Наша кухарка мне не поверит, что так можно.

– Запишу, – сказал Сема.

Прощались все вместе, уже у дверей. Граф пожал мне руку. Графиня снова накрыла мою руку обеими ладонями и отпустила. Виктор кивнул. В этом кивке было все то, что он не сказал бы ни при отце, ни при матери. Лена подошла к Илье последней.

– А вы тут часто бываете? – спросила она. – Если я еще приеду. Вы будете тут?

Илья открыл рот, закрыл, взглянул на меня через ее голову.

– Я тут часто, – ответил он наконец. – Почти всегда. Спросите Петра Алексеевича, он скажет, когда.

– Я лучше Витю спрошу. Он теперь мне ни в чем не отказывает. Пока что, – раздался легкий девичий смех.

Она пошла к экипажу не оглядываясь.

Вскоре он отошел вдоль канала, к мосту. Герб на дверце блеснул на повороте. Илья остался на крыльце, прижимая локтем папку, которую так и не открыл за весь день.

Из дома высунулся Сема.

– Илья. Ты суп не доел. Иди доедай, я его не для того варил, чтобы он стоял.

* * *

А обещанное привезли на четвертый день, утром, до открытия. Посыльный в ливрее Морозовых подал каталоги с документами, подождал, пока я расписался в его книжке, и уехал, не взяв на чай.

Варя, стоявшая у меня за плечом, заглянула в первые страницы и охнула – список предложенных на выбор артефактов впечатлял.

Откладывать я, разумеется, не стал. К полудню стол в кабинете был завален пухлыми каталогами морозовских хранилищ и списками редкостей.

Продлилась эта огромная закупка полторы недели без малого. Утро в Лавке, день за изучением списков и поездками на закрытые склады для осмотра, вечер снова в Лавке с доставленными ящиками. Главное хранилище Морозовых, потом два собрания поменьше, потом частная коллекция Павского, из которой мне отдали нужные вещи без лишних вопросов, потом письмо Боброву за уточнениями свойств и ответ через три дня, потом снова морозовские склады.

Перстень я не снимал. Лавка через часы видела каждую вещь, к которой я прикасался, а иногда и ту, к которой не успевал. Правило было одно, и я произнес его вслух в первый же вечер, разбирая ящик.

– Лада. Хлама больше не будет. Никаких штампованных амулетов, никакого ширпотреба ради веса на полке. Если вещь не стоит того, чтобы ее показывать, она сюда не поедет. Нас ждет новое расширение, и оно должно стать развитием не только количественным, но и качественным, в том числе и для нашей репутации.

[Поняла, милый. Я это уже чувствую, честно. Когда полка набита абы чем, мне тесно, как в чужом платье. А когда вещь настоящая, даже маленькая, от нее тепло. Ты правильно решил, только не жадничай теперь в другую сторону.]

Я и не жадничал. Брал из каталогов то, что сделано руками и с головой: старые накопители мастерских, которых больше нет, приборы с клеймами, которые Лавка узнавала с восторгом, вещи с историей, либо же просто что-то сделанное на совесть и с любовью к делу.

Ничего прямо драгоценного при этом не брал. Когда вещь стоила сотни тысяч, почти гарантированно эта цена обуславливалась не ее качеством, а брендом или чем-то таким, и для Лавки это не было особо ценно.

Сема переставлял ящики на складе по три раза на день, чтобы новые влезли, и ни разу не спросил, зачем столько. Зоя привезла на извозчике четыре накопителя по своей части.

К концу второй недели склад был полон. Однако сказанная в тот день в кабинете сумма еще не была потрачена графом на товар. Остаток я попросил перечислить одной благотворительной организации, которая оказывает помощь бедным детям.

[Хватит, милый. Я чувствую, что хватит, даже с запасом. Теперь мне нужно, чтобы в доме никого не было, и тогда я начну.]

– Сначала Илья, – сказал я. – У него же в среду уже. Потом уедем.

[Сначала Илья. Я помню. Я ведь тоже его жду.]

Повод для отсрочки расширения на самом деле был действительно значимым: Илье исполнялось восемнадцать.

Глава 20

Пришли они в семь, вдвоем: Илья в том же пиджаке, что на обеде с Морозовыми, и Леонид Сергеевич в темном костюме, который надевал, судя по складкам, два раза в год. Дядя Ильи в Лавке бывал вообще редко и каждый раз останавливался на пороге, будто ждал разрешения.

– Проходите, Леонид Сергеевич, – сказал я.

– Я ненадолго. Ему с вами удобнее, чем со мной, я понимаю. – Он снял шляпу и не знал, куда ее деть, пока Варя не забрала. – Я только сказать спасибо хотел. За эти годы. Он у вас человеком стал, а у меня был бы кладовщиком.

– Это он у вас человеком стал, – чуть улыбнулся я. – У меня он стал артефактором. Ваше дело было куда труднее.

Леонид Сергеевич поглядел на меня недоверчиво, потом решил, видимо, что спорить не станет, и пошел за Варей на второй этаж, к столу.

Подарки стояли на краю стола без обертки: Сема считал обертку баловством. От Аси и Вари вместе: рабочий фартук из толстой кожи, с карманами под инструмент, сшитый, судя по строчке, руками Вари.

– Карманы под твой инструмент, – сказала Варя. – Я мерила по тому, что ты на верстаке оставляешь.

– Кожа моя, заколдованная, – показала Ася. – Ее не прожжешь, я проверяла.

От Зои: коробочка с пятью накопителями-горошинами, каждый в своем гнезде.

– Это на институт, – объяснила Зоя. – На лабораторные. У вас там, я слышала, казенные дохнут на второй день.

От Семы был пирог, который занимал полстола и который никто не решался разрезать первым. От меня: ящик. Плоский, темного дерева, с латунными уголками.

Илья открыл. Внутри в бархатных гнездах сидели резцы Пироговых. Двадцать четыре штуки, от иглы до широкого полукруглого, каждый со своим клеймом на хвостовике.

Он не сказал ничего. Взял один, средний, посмотрел на кромку против лампы, положил обратно точно в гнездо. Взял другой. Уши у него покраснели.

– Петр Алексеевич, это же так дорого…

– Это твое. И не благодари, ты мне их еще отработаешь, вот увидишь. У меня к тебе разговор будет позже, – улыбнулся я.

Кряжин поднялся с бокалом, придерживаясь за стол.

– Ну, парень. Восемнадцать. Я в твои годы уже дрался за деньги и считал себя умным. Не повторяй. Ни того, ни другого.

– Юра, – осадила Варя чуть осуждающе.

– А что Юра? Правду ведь говорю. Пей, парень.

Илья выпил и закашлялся. Ася хлопнула его по спине сильнее, чем нужно.

[Милый, я помню, когда он у нас в мастерской лежал с этой пластиной наперекосяк. Мелкий такой был, несуразный какой-то, но все равно гений! А теперь видный молодой человек, перспективный специалист, аж гордость берет!]

Я не ответил, только тронул часы в кармане.

Ели долго, даже по Семиным меркам. Леонид Сергеевич оттаял к пирогу, рассказал, как Илья в шесть лет разобрал будильник и собрал обратно, и будильник пошел, только назад.

– Назад тоже считается, – сказал Сема. – Это уже мастерство.

Зоя спорила с Ильей о накопителях. Кряжин требовал добавки и получал каждый раз.

В десятом часу Леонид Сергеевич встал и поблагодарил всех по очереди, каждого отдельно.

– Я пойду, мне завтра к семи на склад, а он пусть досидит, праздник все-таки.

Когда он спустился, я коснулся плеча Ильи. И сказал:

– Пойдем в кабинет. На минуту. Потом отпущу обратно.

Он пошел за мной с ящиком резцов под мышкой, не выпуская из рук, как драгоценность.

В кабинете я закрыл дверь и показал Илье на стул напротив стола. Сам сел не за стол, а рядом, на второй стул, чтобы между нами не было ничего, кроме метра воздуха.

Он поставил ящик с резцами на колени.

– Сегодня тебе восемнадцать, – начал я. – По закону ты с сегодняшнего дня сам себе хозяин. Дядя тебе больше не опекун, институт тебе не начальник, я тоже. Это первое. Второе: мы знакомы уже два с лишним года, и за это время я тебя достаточно хорошо узнал, чтобы провести один разговор.

– Какой разговор? – Илья напрягся.

– Есть вещь, которую в этой эпохе знают всего пять человек. Я хочу, чтобы ты был шестым. Но сначала ты мне пообещаешь. Без моего разрешения ни одному человеку не говорить то, что я тебе сейчас расскажу. Ни дяде, ни у себя в институте, ни лучшему другу, ни девушке, когда она у тебя будет. Никогда. Даже когда меня не станет.

Илья выпрямился.

– Обещаю. – Потом, помолчав: – Это про Грань? Я же знаю про пластину, про Марка. Я сам ее паял.

– Нет. Про дом, в котором ты сидишь.

– Про Лавку?

– Про Лавку. Ты уже два года ходишь по этим комнатам и знаешь про нее то же, что знает весь город: что она магическая, что она растет, что в ней лучше не воровать. Это правда, но не вся. – Я подождал, пока он поднимет глаза. – Она живая, Илья. Не в том смысле, что в стенах контуры. Она думает. Она помнит. Она разговаривает. Она слышит нас сейчас.

Он ждал продолжения. Я видел по его лицу, что он ищет в моих словах место, где кончается фигура речи и начинаются факты, и не находит.

[Здравствуй, Илья. Я Лада. Я тебя знаю с того дня, когда ты сидел в переулке и плакал, и все эти годы знаю. Я очень, очень долго ждала, когда мне можно будет с тобой поздороваться. И, наконец, дождалась.]

Илья вскочил. Ящик остался на стуле только потому, что он машинально придержал его рукой. Он повернулся к двери, к окну, к стене за моей спиной. Голос не шел ни оттуда, ни отсюда, он шел отовсюду. Илья повернулся ко мне.

– Откуда голос?

– Из дома. Сядь, все в порядке.

Он сел. Потом встал опять, теперь уже медленно, подошел к столу и положил ладонь на столешницу, как кладут на бок больного, чтобы услышать, дышит ли. Убрал руку. Сел.

– Вы можете это повторить? – спросил он не у меня. – Я не… я не понял, где источник.

[Источника нет, милый. То есть я вся источник. Если тебе так проще, считай, что я говорю тебе прямо в голову, только это не совсем правда. Петя когда-нибудь объяснит, если сам поймет. Он до сих пор не понял, между нами говоря.]

– Между нами говоря, я и не пытался, – улыбнулся я.

Илья смотрел на стол. Не на меня и не на стены, на стол, на то место, которого только что касалась его ладонь. Потом заговорил, и голос у него был тот самый, каким он два года назад спрашивал, как работает мана.

– А как вы устроены? Это Апостофин? Это контур или что-то другое? Где у вас, простите, где у вас… чем вы думаете?

[Ох. Вот это мой человек. Первый вопрос сразу про устройство, без охов и ахов. Я тебе покажу, Илья, обещаю. Не сегодня и не за один раз, потому что я сама не все про себя знаю. Но покажу.]

– Сколько человек знают? – спросил Илья у меня.

– Ася, Сема, Варя. И еще один человек, но он сейчас в столице. Теперь еще ты.

– Азалия? Марк?

– Нет.

Он кивнул, и я понял, что он уже перебирает в голове все два года, вот прямо сейчас: кто когда что сказал, где он сам стоял и что мимо него прошло.

– Теперь второе, зачем я тебя позвал. – Я наклонился вперед. – Я убедился, что на тебя можно положиться. Не только у верстака. Ты приходил ко мне с тем, что мог бы скрыть, и не скрыл. Поэтому теперь, когда ты знаешь о Ладе, я больше не хочу, чтобы ты был у нас только помощником в зале и в мастерской. У меня есть другая часть дела: то, что называют частными расследованиями артефактов. Я хочу брать тебя туда. Если ты хочешь, конечно.

Илья открыл рот, и первое, что вышло, было даже не слово, а звук, что-то вроде восторженного скрипа.

– Хочу, – сказал он, чуть успокоившись, постаравшись выглядеть более серьезным. – Да. В любой день. Ночью, утром, когда скажете, я отпрошусь, я… Петр Алексеевич, конечно хочу.

– Тогда первое дело будет скоро. Может быть, через неделю. Я пошлю за тобой Сему.

[Ну вот, Илья, теперь ты наш. У нас тут шумно, много едят и все друг за друга боятся. Ты привыкнешь. Ты, собственно, уже привык, только не знал, где находишься.]

Остаток вечера мы провели в приятном общении, шутках, еще поздравлениях, а когда Кряжин съел и выпил столько, что решил самоустраниться к себе в комнату, чтобы не возникло соблазна перебрать, а Зоя пошла его проводить и так и не вернулась к столу, и мы остались впятером, наступил момент возможности общения с Лавкой в открытую.

И это было не только очень приятно для нас четверых, кто знал о Ладе многие месяцы, не только искренним восторгом для самой Лады, но и не меньшим восторгом для Ильи, который не прекращая забрасывал нас и ее вопросами, как техническими, так и о прошлом.

Закруглились мы только в первом часу, и я отправил Илью в сопровождении Семы домой уже по привычке запретов на хождение по городу в одиночку. Семы этот запрет не касался, разумеется. Посмотрел бы я на того, кто попытался бы ему навредить.

* * *

Кряжин уехал на другое утро, первым. По сути он уже поправился, корсет ему сняли, трость была нужна скорее для удобства, перестав быть необходимостью. Так как вскоре Лавке предстояло закрыться на расширение, оставлять его в ней не было смысла.

– Яблочная, семнадцать, – назвал он извозчику и повернулся ко мне. – Ты, Петр, настоящий мужик. Обращайся обязательно, если что.

– Конечно, – кивнул я. – И ты заходи в гости почаще, мы будем рады. Особенно Зоя.

Кряжин чутка покраснел.

– Обязательно. Пока. Спасибо за все.

– Не за что, Юра. Спасибо, что был здесь.

– Это вы меня терпели. Я знаю, что не подарок. – Он покрутил головой, отыскивая на крыльце Варю, нашел и приподнял трость, как приподнимают шляпу. – Хозяйке кланяюсь, – потом нашел Зою. – Я… в следующий раз принесу ту книгу!

Зоя тоже явно смутилась, но кивнула и помахала ему рукой.

Пролетка тронулась. Трость он так и держал поднятой, пока не завернул за угол.

А дальше собирались уже мы. Лавка предупредила: на этот раз ей нужно будет недели две без людей в стенах. Ася сложила всего один саквояж. Сема сложил два и еще корзину с едой, на случай если в гостинице не кормят. Варя сняла со стен в первом зале то, что могло упасть, и сказала Лизе, что мы скоро.

Гостиница «Приморская» стояла на набережной залива, в двадцати минутах от нас пешком. Мы сняли три номера в ряд на третьем этаже, окна выходили на воду. Сема осмотрел номер, кухни при нем не нашел и недовольно поморщился.

– Две недели проживу, – печально выдал он. – Голодным правда, но проживу.

Мы оставили вещи и вернулись попрощаться вчетвером. Зашли, постояли в зале. Когда мы куда-то уезжали, Лавка все равно была с нами через часы или маячки, но теперь нам предстояло провести без нее долгих две недели и это было очень непривычно.

Последним из дома вышел я. В залах уже было пусто, лампы погашены, и в этой пустоте Лавка говорила тише обычного, не потому, что боялась, а потому, что все, кому она хотела это сказать, уже стояли на улице.

[Милый. Я подведу тебе комнату. Ту самую. Я уже чувствую ее. Две недели, может, чуть меньше. Не приходите проверять, я все равно не отвечу, у меня «руки» будут заняты. И не задерживайтесь там, где вы будете, дольше необходимого. Я скучать буду.]

– Мы вернемся к сроку. Работай, моя дорогая.

Я вышел и закрыл дверь снаружи. Ключ повернулся с обычным щелчком. Я убрал его в жилет, туда, где уже лежал другой ключ, латунный. Оба были от одного дома.

Варя стояла у крыльца и держала ладонь на дверном косяке.