Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Варя поставила чашку на колено и не отпустила ее.

– Опять ты, – сказала она.

– Опять я. Правда, теперь дома.

– Сегодня ночью ты полез в чужой дом, где было неизвестно сколько людей. А теперь ты хочешь, чтобы эти же люди пришли сюда. – Она говорила ровно, глядя в чашку. – И это ты называешь осторожностью?

– Я называю это выбором. Не самым, конечно, веселым.

Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо, а не чашку.

– Там были чужие стены. Здесь я знаю каждую доску, и дом знает меня. Если мне выбирать, где с ними встретиться, я выберу свой дом.

Варя подняла на меня глаза и ничего не сказала.

– А по-моему, все правильно, – сказала Ася с подлокотника. – Мы их тут ждем, они к нам идут. Хоть раз не мы к ним. Надоело уже.

Сема кивнул и промолчал. Он устроился на полу у стены, вытянув ноги через полкомнаты, и трогал бровь.

Жаров поставил чашку на столик.

– Допустим. Тогда так. Утром я еду к Дмитрию Третьякову за показаниями.

– Он же их не разглядел? Они были в масках.

– Он был у них сутки. Этого хватит на бумагу. – Жаров достал пачку, повертел, как всегда, и убрал обратно. – Похищение мне все равно не спрятать, заявление подано, половина улицы сбежалась. Раз так, буду шуметь там, где мне выгодно. В показания впишу от себя, что их интересуют мастера по тонким контурам. Назову Васильеву и Грачева. А дальше по бумаге организую охрану. Кордон у мастерской Васильевой, кордон у Грачева, стража на улице, наши люди во дворе. Открыто, с фонарями и с проверкой прохожих. Или им скажут свои в службах, или они просто пройдут мимо и посмотрят.

– И останусь я, – сказал я.

– Остаешься ты. – Жаров помолчал. – Мне это не нравится, для протокола говорю.

– Учтено. Мне тоже. Тоже для протокола.

– Тогда сиди дома. Ни выездных заказов, ни поставщиков, ничего, что уведет тебя за дверь. И клиентам на глаза лучше тоже не показывайся. Если хоть один из ушедших ночью узнает тебя в лицо, затея прогорит.

– Завтра мне надо будет отлучиться один раз, – сказал я. – С тобой же, до больницы.

– К Третьякову?

– К Кряжину.

Жаров поднял бровь.

– Ремизова у карет сказала правильную вещь, – сказал я. – Человека к нему надо искать заранее, не когда выпишут. Я хочу поехать посмотреть, может ему что понадобится.

– Это не может подождать? – нахмурился Марк. – Ничего с ним не случится, к нему я на всякий случай тоже поставлю пару людей.

– Я не хотел бы откладывать, – вздохнул я. – Он все-таки ради моего дела под залпы выскочил. Это как-то не по-человечески, что ли. Если мы выедем пораньше, и никто не будет знать, кто я, меня по идее не должны соотнести с Петром Вороновым, раз даже этот Джон моего лица не узнал. Но если скажешь, что это слишком рискованно, тогда ладно.

Жаров помолчал.

– Нет, ладно. Не хорошо, конечно, но, думаю, не критично. Поехали тогда прямо сейчас, пройдем по моему пропуску, раньше приемных часов.

– Поехали.

Шестая городская больница находилась за рекой, длинное желтое здание с двумя флигелями и липами вдоль ограды. В приемные часы у ворот толпились с узелками и корзинами, извозчиков набивалось в два ряда. А сейчас, в пятом часу ночи, тут было как шаром покати. Жаров прошел внутрь, показав сторожу удостоверение, мы вошли в здание, я остановился у стола дежурной сестры.

– Кряжин, Юрий, – сказал я. – Поступил ночью, с позвоночником.

Сестра подняла голову, чтобы ответить что-то не особо приятное, но осеклась, увидев Жарова, и, уперев глаза в книгу учета, провела пальцем по строчкам.

– Второй этаж, восьмая палата. Только он лежачий, вы его не поднимайте и не сажайте. И на кровать не садитесь.

– Не буду.

Восьмая была палатой на четверых, с высоким окном во двор и с тремя пустыми койками. Кряжин лежал на спине под самым окном, на досках, подложенных под матрас. Борода была расчесана и убрана на грудь, руки поверх одеяла.

– О, – прогудел он. – Пришел заказчик.

– Пришел, конечно.

– Тогда скажи им, чтоб подушку дали повыше. Я лежу как покойник. Мне бы сесть, а они не велят.

– Не велят правильно.

– Да знаю я. – Он поругался в бороду, длинно, с чувством, помянув доски, подушку и того, кто ее набивал. – Это так. Чтобы хоть что-то сказать. Ну, чего стоишь. Выяснилось в итоге, взяли того, ради кого лезли?

– Взяли. Не самого главаря, но его правую руку. Без него главному станет ой как худо.

– Ну и ладно тогда. – Он закрыл глаза. – Значит, не зря полежу.

– Юра, я тебе должен.

– Ничего ты мне не должен. Работа просто такая.

– Работа была на ночь, а лечиться тебе не меньше месяца.

– И что ты сделаешь, кость мне срастишь? – Он приоткрыл один глаз. – Сказано же, не зря. Я не в обиде.

Я взял табурет и сел так, чтобы он не выворачивал шею.

– Слушай меня. Кость тебе срастят и через несколько дней выпишут в корсете. Но дома ты первый месяц не наденешь штаны без чужих рук. Давай я найму тебе сиделку, толковую, с рекомендациями?

Одеяло на его груди поднялось и опустилось, и только.

– Нет.

– Почему нет?

– Я в свою квартиру никого не пускаю. Никого, слышишь? Ни баб, ни мужиков, ни городового, ни бомжа. У меня там вещи лежат. Личные. – Он отвернулся к потолку. – Пусть лежат, где лежат.

– Ты там ложку до рта не донесешь.

– Донесу. – Он помолчал. – Отлежусь, и донесу. Не первый раз.

Врать он не умел совсем.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда давай по-другому. Выпишут тебя, и перевезем тебя ко мне.

Он повернул голову, насколько мог.

– Куда?

– В лавку мою. Комната свободная есть, лестница, конечно, но в целом тебе и не особо зачем спускаться. Ходить за тобой будет та же сиделка. Кормить будут, поить, Сема так готовит, закачаешься. Поживешь, пока не снимут корсет. К твоей квартире никто и близко не подойдет, ключ остается у тебя. Мне правда очень неприятно осознавать, что ты из-за моих дел стал инвалидом, пусть и временно. Так что не спорь, позволь компенсировать.

Борода шевельнулась. Он молчал, наверное, секунд десять.

– Дом-то большой?

– Большой.

– Сколько народу?

– Я, Ася, Сема, Варя, еще две женщины, Азалия и Зоя. Азалия историк, Зоя торгует по энергетической части, у нее свой зал.

– Чужие ходят?

– Ну, покупатели ходят, каждый день. Но не дальше первого этажа, ты их не встретишь.

– Служившие есть?

– Из постоянных нет. Ну, если не считать Жарова, но он у нас не живет.

Он поругался снова, но теперь как-то вяло, для порядка.

– Детектив, – повторил он. – Ну да, ну да. Ты пойми, я не от вредности. Я много лет сплю спиной к стене, для успокоения. А тут большой дом, все ходят.

– Дверь запирается изнутри.

Он засопел. Потом сказал, глядя в потолок и не поворачивая головы:

– Неудобно это все.

– Еще раз, мне спокойнее.

– Ох ты какой. – Он еще подумал. – Ладно. Как выпишут. Только я плачу за еду.

– Не платишь.

– Вот же… – Он снова принялся что-то гудеть в бороду, и тут я не разобрал уже ни слова.

Мы попрощались, я вышел, дошел до палаты в конце, где у двери скучал человек в штатском, не отрываясь от окна, и подождал там. Жаров вышел минут через двадцать, убирая бумаги в сумку.

– Готово?

– Да, показания снял, – сказал он. – Лиц он не разобрал, все в масках, голоса чужие, говорили при нем мало. Кормили два раза.

– Значит, пусто?

– Не совсем. – Жаров пошел к лестнице. – Наверху при нем приказы отдавала явно женщина.

– Джон сказал то же самое.

– Значит скорее всего правда. Охрану Васильевой и Грачеву ставлю сегодня же. К Дмитрию и старикам своих людей уже поставил. Кряжин пока остается здесь, под той же охраной. Как у тебя с ним, кстати?

– Убедил его после выписки переехать в Лавку.

– Успокоился?

– Да, – честно кивнул я. – Как камень с души.

– Ну и ладно.

– По домам?

– Ага.

Я вернулся и почти сразу завалился спать.

* * *

Четвертого числа было обычное летнее утро, с солнцем в верхних стеклах и с пылью в его полосе. Пришли за заказанным зеркальцем, потом мальчишка от Павского с накладной, потом дама с двумя дочерьми, которая полтора часа выбирала между двумя шкатулками и ушла с третьей.

Я не отсвечивал у прилавка, общался только со знакомыми клиентами, чтобы не наткнуться на потенциальных шпионов таинственной американки-босса.

Я прекрасно понимал, как рисковал всем планом, гоняя посреди ночи к Кряжину. Понимал, что он мог и потерпеть, не ребенок в конце концов. Но никто не мог сказать, сколько займет высиживание этой ловушки. Два дня? Три? Неделю?

Пока был шанс сгонять к нему по-быстрому и сказать, что о нем не забыли, мне хотелось им воспользоваться. Потому что что-то подсказывало, что в прошлом у него было как раз-таки подобное забвение, и я бы не простил себя, если бы снова заставил его испытать нечто подобное.

Я показывал, объяснял, заворачивал в бумагу и говорил, в общем, то же, что всегда. Ася развешивала ярлыки в новом зале, Зоя ругалась с грузчиками у своих полок. Сема ушел в сад и вернулся с корзиной зелени.

Пятого числа было, в общем, то же самое, только чуть жарче.

Никто из нас не выходил на набережную посмотреть, нет ли кого у ограды напротив, никто не проверял, не мелькает ли одно и то же лицо в толпе второй день подряд. С другой стороны улицы, если кто-то сидел за столиком в нашей любимой булочной, должны были видеть лавку, в которой ничего не происходит.

А в свободное время я запирался в кабинете и перерисовывал книжку, лист за листом, благо, их было не много. Кортик со всеми контурами я скопировал даже не в двух, а в трех копиях, с масштабной линейкой и с размерами, вынесенными на поля. Список семи приемов переписал с личными комментариями и размышлениями, вместе с пустыми полями против трех последних.

К вечеру пятого копия была, наконец, готова. Я сложил свои листы в папку, которую убрал отдельно от книжки, в другую комнату и под другой ключ.

Джон был на складе второй день. Его кормили, выводили в туалет, меняли ему воду. Все это делал Сема, он единственный из нас относился к этому как к работе по дому.

Днем пятого я зашел к Зое.

– Мне одна метка нужна, – сказал я. – Из тех, с приемником.

– Бери две. – Она, кажется, прекрасно поняла, зачем, но не стала уточнять. – Заряд месячный, свежий. Только вы помните, что это вещь не такого радиуса, как те, по которым вы отслеживали Третьякова? За заставу уедет, и все, сигнал потерян.

– Помню. Ничего не поделаешь, чего уж там.

Рассчитывать на нее всерьез было, конечно, нельзя, но на всякий случай стоило подготовиться к разным вариантам развития событий. Метку я положил в жилетный карман, а приемник убрал в ящик стола, к книжке.

Спор случился в шестом часу, в кабинете, куда Варя пришла с эскизами, но бумаги так и не развернула.

– Я хочу остаться с вами, – сказала она, имея в виду поздний ужин, который мы собирались разыграть перед окнами столовой, чтобы, возможно, как-то спровоцировать похитителей и ускорить процесс.

– Ты будешь в своей комнате, за запертой дверью. Это слишком опасно.

– Петя. – Она положила папку на стол. – Во-первых, что это за ужин на троих человек, когда в доме живут шестеро? А во-вторых, ты сам сказал Марку, что здесь безопаснее, чем было в том поместье или где-либо еще. Ты сказал это при всех, мы все с этим согласились, и приняли твой план. Если ты теперь запираешь меня наверху, значит, ты соврал либо тогда, либо сейчас.

– Я сказал, что безопаснее для меня. Именно для меня, а не для тебя.

– А я твоя невеста, а не гостья, которую убирают в чулан, когда решают серьезные дела. К тому же я теперь младшая хозяйка Лавки. – Она даже не повышала голоса. – Я не прошу меня брать на штурмы. Я прошу дать мне сидеть за своим столом в своем доме и не быть той, кто в это время считает шаги от стенки до стенки.

[Милый, она права. Если вы собираетесь делить горе и радость, она в праве желать разделить с тобой и опасности тоже.]

– И ты, Брут, продался большевикам? – вздохнул я, посмотрел на Варю. – Безопаснее чем где-либо не значит абсолютно безопасно. Я уверен в себе, в Асе, в Семе, в Лавке, но ситуации бывают разные. Что мне делать, если с тобой что-то случится?

– Почему насчет Аси или Семы у тебя нет таких мыслей?

– Их я люблю не так, как тебя. А еще они умеют драться, создавать из рук пламя и гнуть подковы.

– А я умею не мешать. Правда умею.

Я молчал, стараясь держать оборону до последнего. Тогда она спросила:

– А если бы на моем месте была Катя? Ты бы согласился?

Где-то в районе сердца очень больно кольнуло.

– Ты ведь знаешь, что так, вообще-то, нечестно, – спросил я, опуская плечи.

– Нечестно. – Она кивнула, подошла, обняла. – И прости меня за это. Но у тебя за спиной две жизни и восемьдесят лет опыта, я тебя не переспорю никогда, ты это знаешь. Так что иногда мне приходится играть нечестно. Извини еще раз. Но я правда хочу просто быть с тобой рядом.

– Хорошо, – сказал я. – Ты можешь сесть с нами. Но если я скажу, чтобы ты пряталась, ты спрячешься без каких-либо вопросов. Это понятно?

– Хоть под стол, – согласилась она.

Я чувствовал, что пожалею об этом. Но вслух, конечно, не сказал, чтобы ее не обидеть.

К десяти Азалию и Зою отправили по комнатам. Азалия подняла очки на лоб, сказала «что, опять?» и, не дождавшись пояснений, ушла с книгой. Она не была обижена, я знал, просто такой был характер. Зоя молча взяла со стойки свои бумаги и, проходя мимо, кивнула мне.

[Заперла обеих. Наглухо, милый. Даже если они изнутри дергать будут, двери не откроются.]

«Спасибо».

Жаров ушел на кухню и сел там на табурет за буфетной стеной, откуда была слышна столовая.

Ужинать сели в начале одиннадцатого. Небо над каналом было серо-зеленое и светлое, в такое время у нас в июле еще читали без лампы. Сема принес котел с картошкой, Ася нарезала хлеб, Варя разлила квас по кружкам. Окно было открыто, с воды тянуло тиной и деревом.

Поначалу было как-то напряженно и неловко, но постепенно разговор нас всех затянул и мы расслабились. Заговорили о ярмарке.

– В этом году под навесами будут, – рассказывал Сема, накладывая себе третий раз. – Я слышал от возчика. Он говорит, в прошлом году всех дождем залило, вот управа и раскошелилась.

– Управа? – повторила Ася. – Ты сам-то в это веришь?

– А чего ей, собственно, не раскошелиться? Это ведь прибыльно и для города тоже.

– Тогда лучше сделали бы шатры, как в Новограде.

– Пусть будут навесы, – сказала Варя. – Хоть дождь пересидеть получится, если пойдет.

[Кто-то на крыше.]

Я поставил кружку. Ася, Сема и Варя, тоже это услышавшие, резко замерли.

[Над обсерваторией. Четверо, ходят по конькам тихо, в тряпье обутые. Сейчас стекло щупают, милый. Они его хотят раздвинуть.]

«Могут вообще?»

[Без меня? Пусть хоть зубами грызут.]

«Пусти их. Раздвинь так, чтобы им показалось, что они сами справились. И веди их ко мне».

– Сема, – сказал я вслух. – Ты про навесы досказывай.

Сема моргнул, потом дошло, и он заговорил про навесы дальше, громче, чем надо, а Варя кивала. Дверь была у него за спиной, и головы он к ней не повернул. Ася убрала левую руку под стол, ладонью на колено. Варя взяла кусок хлеба и стала его крошить, ровно, по крошке.

[Спустились. На веревке, по одному. Последний на полу уже.]

«Женщина есть?»

[Нет. Четверо мужчин, милый.]

Выходит, она либо появится после, либо не появится вообще.

Второе было хуже. Весь этот театр затевался ради того, чтобы выманить американку. Может быть, если дать немного времени этим четверым продвинуться по дому, если сделать вид, что у них все в порядке, то она успокоится и явится?

Лавка прижимала Джона к полу одним касанием, но Джон был связан и без единого артефакта. Четверых, у которых на поясах и под куртками висели работающее артефакты, Лавка одна не свернет. Для такого ей нужен был я, как проводник силы, и цели в прямой видимости. Значит, сидеть и ждать, пока все четверо окажутся в двух шагах от меня.

[Спускаются. Уже на втором. Двое впереди, двое сзади.]

– … и тогда он говорит: а телегу я где возьму? – рассказывал Сема.

Ася смеялась, и хорошо выходило, я бы и сам, пожалуй, поверил.

[По коридору. У поворота встали. Слушают вас.]

Я взял ложку и стукнул ею о край миски, просто чтобы был звук.

[Пошли. Первый у двери, милый.]

Дверь столовой открылась, и я резко встал. Тянуть больше было нельзя, несмотря ни на какие последствия. Кто знает, насколько они обозлились после поместья, и на что будут готовы теперь.

Лавка ударила вместе со мной, в одно движение. Я почувствовал это всей рукой, от пальцев до плеча. Первого швырнуло в косяк, второго через порог и по полу, двоих задних прижало к стене коридора и растянуло по ней.

Артефакты посыпались с поясов, из-под курток, из рукавов. Сема уже шел через комнату с веревкой в руках, Ася за ним, роняя пламя с пальцев на пол.

Но тут вдруг из дверного проема мелькнуло неясное нечто с такой скоростью, что даже Сема не успел отреагировать достаточно быстро. Мелькнуло прямо к Варе, и через миг за ее спиной из пустого воздуха проступила пятая фигура.

Она возникла у самого ее плеча, почти вплотную, там, где секунду назад я видел буфет и стену. Рука в перчатке легла Варе на лоб и запрокинула ей голову, а под подбородком у нее оказался нож.

Глава 9

[Милый, они все лежат. Что случилось? Почему ты стоишь? Милый, почему Варя не двигается⁈]

Лавка ее не видела. Она была в двух шагах от меня, но для Лавки там был пустой воздух.

– Всем стоять, – сказал я. – Сема. Стоять.

Сема замер. Ася медленно повернула голову и произнесла что-то очень тихое и очень нехорошее.

– Книга, – сказала женщина.

Голос был низкий, с тяжелым акцентом.

– Книга. Мне. И дверь. Наружу. Тогда она живая.

– Хорошо, – сказал я и поднял раскрытые ладони. – Согласен. Книга у меня, я ее отдам. Не трогайте ее. Все будет, как вы хотите.

В кабинет я пошел первым, немедленно, чтобы она не решила, будто я тяну.

Она вела Варю за собой, в трех шагах позади, держа нож так, что лезвие все время касалось кожи. В коридоре было темно, и на повороте я услышал, как Варя два раза сглотнула.

Ключ от ящика висел у меня на общей связке. Я отпер ящик и достал книжку. Она была на месте, маленькая, с потертой кожей, с колечком и застежкой, весом со спичечный коробок.

– Здесь, – сказал я, не оборачиваясь. – Даю посмотреть.

Пальцы левой руки уже вытаскивали из жилетного кармана метку, а из рукава – проволоку. Я носил ее, вставленную в ткань всегда после одного весеннего дела, где отсутствие чего-то подобного едва не стоило Асе пальца.

Проволока была тонкая, мягкая. Два оборота под звено колечка, прижать, откусить ногтем. Теперь это выглядело как дешевая подвеска, которую цепляют к ключам мальчишки. Ушло секунды три, может, четыре.

Я повернулся и показал ей книжку на раскрытой ладони.

– Вот она.

Она протянула пустую ладонь.

– Отдам внизу, – сказал я. – Только внизу, у двери.

Секунду она молчала. Балаклава была старая, мягкая, под ней двигались скулы.

– Вниз, – сказала она.

Мы спустились. Ася и Сема шли сзади по коридору, не приближаясь, Жаров вышел из кухни и встал у поворота. Я поднял руку ладонью вниз, чтобы никто не сделал ни шагу.

В первом зале над прилавком горели две лампы, полки тонули в тени. Лиза глядела со стены между вторым и третьим окном. Я подошел к парадной двери, отодвинул засов, повернул ключ и отступил в сторону.

– Открыто. Отпускайте ее и берите.

Она подошла, мы поменялись местами. Потом она толкнула Варю в спину, ко мне, обеими руками, убрав от шеи нож. Варя полетела вперед, я шагнул поймать. Книжку она выдернула у меня из пальцев на ходу и у двери она была раньше, чем я разогнулся.

И тут со стены ударило. Лиза атаковала коротко и зло, от ее удара женщину развернуло на пороге и приложило плечом о косяк. Балаклава слетела и осталась на полу, стященная невидимой рукой танцовщицы с портрета, а она сама едва сумела удержаться на ногах.

Волосы у нее были рыжие, собранные в узел на затылке, одна прядь выбилась. Лет тридцать пять. Широкие скулы, светлые глаза, длинная белая царапина у виска. Она обернулась ко мне через плечо. Я успел разглядеть ее и запомнить.

Потом она была уже снаружи.

Экипаж ждал у крыльца, черный, тот самый или такой же, с работающим ходом: гул я услышал, только когда она в него прыгнула. Дверца хлопнула на ходу. Экипаж взял с места сразу, не разгоняясь. Через десяток секунд его огни ушли за поворот к мосту.

Сема вылетел мимо меня на крыльцо.

– Стой! – крикнул я.

Он остановился на нижней ступени, тяжело дыша, обернулся.

– Пешком за самоходной? Даже ты не настолько быстрый.

[Милый, я не понимаю. Кто открыл дверь? Кто вышел? Там же никого не было! Я весь дом держу, я каждую доску слышу, я не понимаю!]

«Помнишь ящерицу Морозова?»

Лавка замолчала, кажется, на несколько секунд.

[Ту, которую я не видела.]

«Эта женщина такая же. Только она человек».

[Она стояла рядом с Варей. Все это время. А я…]

«Знаю. Все потом».

Я крепко обнял Варю, потом поднял ее подбородок, взглянул на шею. На ней осталась тонкая красная черта, не глубже царапины от ветки. Обнял снова. Обошлось.

– Цела? – прошептал я.

– Цела, – всхлипнула она, вжимаясь мне в плечо.

Секунд через тридцать я смог заставить себя отодвинуть ее от себя.

– В следующий раз, когда я скажу идти к себе, ты идешь к себе. Договорились?

Варя смотрела на меня снизу вверх красными глазами. Потом кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Обещаю.

Через несколько минут, когда все более-менее успокоились, у Вари перестали дрожать ноги, а у меня – руки, я, наконец, позволил себе начать думать.

Балаклава осталась у порога, где слетела. Когда Сема запер дверь, я поднял ее, сам не зная зачем: кусок черной вязаной шерсти, теплый еще, с запахом чужих волос и пота.

Под лампой у прилавка я вывернул ее наизнанку. Шерсть была старая, свалявшаяся, и в ней застряло несколько волосков. Рыжих, длинных, с корнем.

– Ася.

Она подошла и наклонилась к лампе.

– Хватит? – спросил я. – На поиск?

– Длинные. На поиск хватит и половины. – Она забрала у меня балаклаву и выбрала волосы сама, по одному, к себе на ладонь. – Только это не мотылек, я не по следу иду. Сказать смогу только направление, даже без расстояния.

– Да плевать.

Она ушла наверх и вернулась с медным блюдцем, катушкой серой нити и огарком свечи. Варя, у буфета в столовой, ничего не спрашивала и следила, как Ася выкладывает все это на прилавок.

Три волоса легли на блюдце. Ася зажгла свечу от пальца, размотала нить, обернула ее вокруг блюдца дважды и завязала хитрым узлом, который я не разглядел. Потом поднесла свечу к волосам.

Они не сгорели. Свернулись живыми колечками вокруг узла. Нить натянулась сама собой, косо, в сторону окна.

– Есть, – сказала Ася. – Там.

– Следи. На ее экипаже мы ее не догоним, но если она остановится надолго, значит добралась до убежища, и тогда отправимся.

– Хорошо, – кивнула Ася, после чего, подумав, глянула на оставшиеся в балаклаве волоски. – А они тебе не нужны?

– Зачем они мне? – нервно хмыкнул я.

– Тогда я возьму. Сделаю кое-что. – Ее голос задрожал от гнева, который она переставала контролировать. – Она Варе нож к горлу приставила. Просто найти ее мне будет мало!

Ася не смотрела ни на кого. Она положила волосы на зеркало, взятое с одной из полок, накрыла ладонью. Под ладонью загорелось, не синим, а тускло, красноватым. Пламя было низкое и злое, оно не поднималось выше пальцев.

Она что-то говорила над ним, быстро, шепотом, и я разобрал только «изнутри» и «пусть». Свободной рукой она чертила на прилавке вокруг зеркала ногтем, оставлявшим такие же красноватые огненные следы. Круг, второй круг, три черты между ними. Потом сжала ладонь и резко разжала. Зеркало треснуло. Пламя исчезло. Как и волосы.

– Все, – сказала она и вытерла ладонь о брючину. – Сама придумала. Только что.

– Что придумала?

– Проклятье, – злобно хихикнула она. – Адский понос!

Сема фыркнул и тут же сделал серьезное лицо. Я тоже не удержался от улыбки. Даже Варя хихикнула.

– Это надолго?

– Это навсегда.

* * *

Приемник Зои я вытащил из ящика и поставил на стол в кабинете, и принялся наблюдать за стрелкой. Один метод слежки – это хорошо, но два – лучше. Но уже через полчаса стрелка побледнела, дрогнула и легла на ноль. Американка нашла и уничтожила метку.

Ася осталась в столовой с блюдцем и нитью. Варю я увел в комнату, она не спорила. Сема принес Асе плед и чай и сел на пол у ее стула.

В третьем часу я зашел к ним.

– Ходит, – сказала Ася, не поворачивая головы. – По городу. Туда, сюда. Постоит и опять ходит. Ни разу не остановилась дольше чем на четверть часа.

– Ищет, где спрятаться?

– Или ищет, где присесть. – Она подняла на меня глаза. – Я не шучу, между прочим. Иди спать, Петр, я тебя разбужу, если она куда-нибудь придет.

Она никуда не пришла. До самого утра нить ходила из угла в угол по всему Грозову.

В семь Жаров увез четверых. Приехал крытый фургон, двое вынесли их из лавки по одному, и это было все, что мне о них полагалось знать. Джон остался лежать на своем месте. Его Жаров даже не помянул.

Ася к тому времени спала на диване в комнате отдыха. Лавку мы не открывали. В девять вернулся Жаров.

– Грачев, – сказал он мрачно.

То, что было у меня в руках, я опустил на прилавок.

– Что?

– Часа в четыре его все-таки выкрали. Кордон у него был: двое стражников на улице, мой человек во дворе. Стражников уложили сзади, по затылку, оба живы. Моего оглушили артефактом.

– Тимофей?

– Тоже был вырублен, сейчас в больничке. А Грачева нет. Блин, это я виноват, – он как-то прямо с силой уселся на гостевой стул. – У Васильевой кордон был вдвое больше. Стража с двух сторон, фонари. Она в списке значилась второй, Грачев только четвертым. Я подумал, что если пойдут, то по списку.

– Марк.

– Я не оправдываюсь. Я говорю, как было. Блин, что же все никак с этим делом не клеится-то⁈

Я промолчал.

– Ты ведь с ним знаком? – сказал он потом. – Не просто как с мастером.

– Знаком.

Захар Осипович чинил мне то, что я не мог починить сам, и ругал при этом так, что я уходил от него довольный. Тимофея взял, когда тому некуда было идти, не спросив, почему я прошу. Стариком он был сварливым, но честным, ответственным и заботливым, это просто нужно было разглядеть.

– Они перешли черту, – сказал я. – Сначала Варя, теперь это. Это больше не вопрос той книжечки или Покровителя. Это личное.

– Знаешь, – невесело хмыкнул Жаров, – после этих твоих слов, хотя пока что счет ведем не мы, мне стало даже жалко ту американку.

Я снова ничего не стал говорить.

– Ладно. – Он поднялся. – Пускай Ася следит за ней через свое колдовство, а я наконец-то поработаю детективом. Найду, через кого вышли на то поместье, где Джон нашел боевиков, как и когда американка прибыла в Грозов. Это не так быстро, как колдовство или маячки, но зато намного надежнее.

– Буду ждать хороших вестей.

Он кивнул и вышел.

* * *

Нить лопнула в полдень.

Ася как раз несла блюдце из комнаты отдыха в столовую, поставить на свет. Я услышал ее крик, короткое «нет!». Нить висела с блюдца двумя обрывками, три волоса на нем побурели и рассыпались.

– Сняла, – сказала Ася. – Нашла, кто снял. Или сама. – Она сдула пепел и поставила блюдце на стол очень аккуратно. – Все. Ниточки нет. Мы ее не найдем.

Я задумался.

– А второе?

Она не сразу сообразила.

– Что второе?

– Колдовство. Проклятье. Ты это всерьез сделала или так, попугать?

Ася перевернула ладони и оглядела их. Потом подняла глаза.

– Не знаю, – сказала она. – Я такого раньше не делала. Я вообще не знала, что так можно, пока не сделала. Но вообще оно… похоже, по-настоящему.

– Проверь.

Проверяла она полчаса, у себя, за закрытой дверью. Через стену слышно было, как двигают стулья и что-то шипит. Вышла она бледная, но не от испуга.

– Держится, – сказала она с порога. – Ничего себе я колдовство забацала! Мое первое личное колдовство!

– Это, конечно, многое о тебе говорит как о человеке, – хмыкнул я, – но насколько сложно ей будет его снять и насколько ей сейчас плохо?

– Ну, ее не убью, я на такое не пойду. Но она сейчас, наверное, много бы отдала, чтобы ее убили. Я проверила, как это снимается. Само не пройдет никогда. Снять может только тот, кто не слабее меня. Пятый ранг. Ниже никак, сорвется и станет хуже.

Пятый ранг. Вешний и еще двое, оставшихся у меня в памяти с той зимы, когда мы искали Асе поручителя.

Но корни в поместье, пол, вспухающий под ногами, она застала сама и такого в Грозове больше никто не умеет. Раз она разузнала обо мне столько, чтобы прийти ко мне в дом и уйти невредимой, о Вешнем она знает тоже. К нему она не пойдет.

Второй, Тихон Окунев. Но он настоящий отшельник, и никому почти не помогает, тем более чужакам. К тому же без Джона у этой женщины не было никого. Она осталась одна в городе с плохим русским и без связей. Вряд ли она сможет как-то расшевелить Окунева.

Оставалась Жанна Серова. Той зимой она поставила Асе условие: поручится, если Ася отработает у нее три года. Ася тогда ответила ей, что одну такую науку уже прошла, и мы поехали к Вешнему. Но Серова вполне себе берет за деньги и не спрашивает, откуда клиент.

[Милый, а если она просто перетерпит?]

«Ты Асю слышала. Это не терпится».

Я щелкнул жетоном. Жаров приехал через сорок минут, прямо от Тимофея, злой, с бумагами под мышкой, и я усадил его в столовой и рассказал ему все, начиная с блюдца.

Он слушал, не перебивая. Потом он опустил голову. Плечи у него дернулись. Раз, другой. Он закрыл лицо ладонью, отвернулся к окну, и его затрясло.

Он смеялся. Беззвучно, всем телом, так, что стул под ним поскрипывал.

– Прости, – выговорил он наконец и вытер глаза. – Прости. Я ее по спискам экипажей ищу. По поверенным. А ты ее…

– Не я. Ася.

– Ася, – сказал он и снова уронил голову. – Ефросинья, я вас боюсь и одновременно обожаю.

– Правильно боитесь, – сказала Ася от прилавка. – И обожаете тоже правильно.

– Где живет эта Серова?

– На Прядильной, вроде бы, точный адрес надо посмотреть в бумагах.

– И что, она к ней придет?

– Придет. Больше не к кому.

– А если пришлет кого-нибудь?

– Такое не снимают через посыльного.

Квартиру напротив дома Серовой я снял уже через пару часов, на неделю, под приезжего с семьей, чтобы не удивлялись разным постояльцам. Из окон было видно крыльцо Серовой с медной табличкой, ворота во двор и кусок улицы в обе стороны. Больше ничего и не требовалось.

Дежурили посменно, по двое: Ася с Семой с вечера до полуночи, Жаров со мной. Первый вечер прошел впустую. Ночь тоже. Утром седьмого числа Ася с Семой сменили нас с Марком, тот заехал ко мне, выпил чаю стоя и уехал на службу.

В одиннадцатом часу пришла очередная клиентка, вдова с настенным барометром, когда в голове у меня раздалось:

[Идет.]

Я не поднял головы.

[По улице, с той стороны, от площади. Женщина, одна. Волосы темные, почти черные, под шляпкой. Но это она. И не только по лицу… она идет… Маленькими шагами. Спина прямая, а ноги вместе. И лицо белое, милый, как у утопленницы.]