Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

– Прошу прощения, – начал я, – мы пришли по делу…

Голова пропала, но через несколько секунд растворилась уже дверь.

– Не хочу иметь с вами ничего общего! – рыкнул хозяин дома.

Сему рядом с отцом, с Григорием Петровичем, я помнил хорошо и был уверен, что привык к крупным людям. Но этот, хотя и был ниже Семы, был шире его в плечах на ладонь с каждой стороны. По сути он выглядел так, будто бы Сему скрестили с Кряжиным и состарили где-то до шестидесяти.

Борода седая, короткая, руки голые до локтя. В каждой такой руке, захоти он, поместилась бы моя голова целиком. Смерил он нас сверху вниз, всех троих, и остановился на Семе. Посмотрел немного, потом снова повернулся ко мне.

– Проваливайте!

– Мы хотели… – снова попытался я начать диалог.

– Нет, – отрезал он.

– Мы еще ничего не спросили, – сказал я.

– Спросите. Я вам скажу нет и вы уйдете. Или уйдете сразу, это быстрее.

– Что, по-вашему, нам нужно?

– Да какая разница? – он, кажется, немного успокоился, поняв, что я не собираюсь требовать или скандалить, оперся плечом о косяк, сложил руки на груди. – Знаю я такую породу. Костюмчик, вежливая речь, манеры. Не знаю, что тебе надо, но в итоге все сведется к одному. Ты достанешь кошелек, или бумагу. Или расписку. Вы из города, у вас на лице написано, что вам от меня что-то нужно за деньги.

– Нужно, – признал я. – И, возможно, за деньги, но тут как сами решите.

– Я решаю, чтобы вы свалили. Или вам помочь? Я не только колдовать умею, могу в рыло дать, если что.

Сема шагнул вперед, встал между мной и колдуном. Сема был выше. Хозяин был больше. Ни один не отступил, и злости, вообще-то, ни в одном из них не было.

– Ты хоть ешь нормально? – неожиданно спросил хозяин у Семы.

– Ем.

– Оно и видно, – он снова повернулся ко мне. – Уходите.

После чего он развернулся и ушел в дом. Дверь захлопнулась, даже не громко, просто закрылась, и щеколда с той стороны встала на место. Говорить с ним, похоже, было бессмысленно.

Тут Ася отодвинула меня плечом. Подняла правую руку ладонью к двери и раскрыла пальцы.

Пламя поднялось на ее ладони, сине-зеленое, завораживающее, как и всегда. В сумерках леса оно было очень ярким. Ася держала его на уровне карточки с рангом и ждала.

[Ася. Милая. Умница.]

Щеколда стукнула. Дверь открылась ровно настолько, чтобы хозяин мог просунуть в щель руку. Он просунул ее, сделал странный пасс, и пламя Аси само потянулось к его ладони, которая будто бы выхватила из воздуха кусочек огня, сжалась в кулак.

Голова колдуна снова высунулась. Он разжал пальцы, повертел ими перед глазами. Понюхал.

– Какое необычное, – сказал он задумчиво. – Чья будешь?

– Ничья, – ответила Ася сурово.

Колдун хохотнул из-за двери, потом она открылась во всю ширину. Хозяин снова занял весь проем. Глядел он теперь на Асю, не на Сему, и от того, с чем он вышел к нам минуту назад, во взгляде не осталось ничего.

– Гаси свой факел, – сказал он. – Заходите. Только ноги вытрите.

Внутри была всего одна комната. Пахло в ней, как в саду в июле, только гуще, у меня даже на секунду закружилась голова от этого аромата десятков трав.

Печь, лавка вдоль стены, под потолком пучки на бечевках, столько, что потолок за ними пропадал. Стол под окном, длинный, а на нем вместо посуды явно колдовской инструмент: три ножа разного размера, каменная ступка, миска с темной водой, моток суровой нити и, отдельно, на чистой тряпке, игла с ладонь длиной.

Хозяин сел на лавку. Она была буквально выточена из целикового ствола сосны, и выглядела невероятно удобной. Мы остались стоять. Стульев в доме, похоже, не было, как и второй лавки.

– Ну, – сказал он. – Рассказывайте. Только не с начала, это все слишком долго.

Я достал из сумки замшу, развернул и положил трубу на стол между ступкой и иглой.

– Есть девочка, четырнадцати лет. У нее с детства, после ангины, больное сердце, и с каждым годом хуже. Врачи, целители, все до одного отказались. Ее брат четыре года искал один артефакт, который, по легенде, лечит все. Артефакт нашелся. Вернее, нашлось описание.

– Чей артефакт?

– Апостофина.

Он ничего не сказал. Только протянул руку, взял трубу и повернул диском к окну.

– Описание в тетради, – продолжил я, доставая и кладя инструкцию туда же на стол. – Трубу я сделал сам, по чертежу. Она переливает жизнь из одного человека в другого. Но чтобы она работала, на диске должен быть колдовской круг, созданный рангом не ниже шестого.

– Нужен шестой, – повторил он и положил трубу обратно. – Схему покажи.

Я раскрыл тетрадь на последнем развороте. Он разглядывал круг с полминуты, не касаясь бумаги, потом поднял глаза на Асю.

– Уверена, что не смогла бы? – спросил он.

– Естественно, – чуть недоуменно ответила Ася.

– Ну, как знаешь, – он усмехнулся в бороду. – Он умел, конечно, этот ваш Апостофин. Колдуном не был, а вывел такое, – он повернулся ко мне. – И вы хотите, чтобы я вывел круг?

– Да.

Он кивнул. Помолчал немного.

– Хорошо. Я нарисую. Одно условие.

– Какое? – уточнил я.

– Твое слово. Ты ведь главный?

– Я.

– Поклянись, что эта вещь не пойдет на продажу. Не эта труба, я понимаю, что она одноразовая. Никакая. Эта девочка, – он кивнул на Асю, – рано или поздно возьмет шестой ранг и тогда точно поверит в то, что сможет нарисовать такой круг. Но даже тогда, ни за деньги, ни за услугу, ни в подарок тому, кто заплатит потом, ты не отдашь эту трубку. Только для того, кто будет в этом нуждаться и кому ты сам будешь готов ее отдать просто так. Дашь мне такое слово?

– Даю свое слово, – кивнул я без промедления.

И я сам не собирался торговать панацеей, как бы заманчиво это ни выглядело. Нечто подобное, во-первых, могло навлечь на нас куда больше проблем, чем даже в теории могли бы доставить Устюгов, Навский и Савельев вместе взятые, а во-вторых, хотя панацея и имела ограничение на родство, это все равно оставляло слишком большой простор для эксплуатации человеческих страстей, во всех возможных смыслах.

– В глаза смотри мне.

Я встретил его взгляд. Глаза у него были светлые, почти без цвета. Ничего особенного в них не происходило, он ждал.

– Даю слово. Эта вещь не для торговли. Не сейчас и не потом. Ни разу, ни в каком виде.

– Ладно, – ответил он и встал. – Отойдите от стола. Все трое. Ты, – Асе, – можешь смотреть, только не дыши мне в затылок.

Он подошел к ведру в углу, вымыл руки до локтя, вытер о полотенце и сел за стол. Взял трубу левой рукой, положил диском вверх. Правую опустил в миску с темной водой, вынул, стряхнул. И повел по бронзе ногтем большого пальца, глядя на рисунок нужного круга и даже не проверяя сам диск.

Под ногтем оставалась линия. Темная, тонкая, будто вытравленная. Она не стиралась, когда он вел рядом вторую. Круг шел из-под его пальца точно такой, как у Апостофина на бумаге, только… живой. В комнате стало тише, чем было: даже травы под потолком перестали шуршать.

Ася держалась в шаге от стола, руки за спиной, и не отводила глаз от его пальцев. Один раз она шевельнула губами, беззвучно. Было видно, насколько она заворожена происходящим, явно понимая в этом куда больше меня.

Это заняло минут двадцать. Когда он поднял руку, диск был покрыт колдовским кругом от края до края. Линии чуть заметно отсвечивали синим.

Он вытер палец о тряпку и протянул трубу мне.

– Готово. Не мочить. Не ронять, – объяснил он.

Я взял трубу. Диск был холодный, холоднее меди вокруг него. Линии под пальцем не ощущались вовсе.

– Спасибо, – сказал я. – Что мы вам должны?

– Ничего, – он вытер руки еще раз. – Ты слово дал, я круг нарисовал. Мы в расчете. Про деньги не начинай, я вас с ними уже гнал один раз.

– Спасибо, – сказала Ася. И добавила, тише: – За то, что дали посмотреть.

– Смотри на здоровье. Только не повторяй, пока не будешь уверена, что сможешь также.

Труба ушла обратно в замшу и в сумку. Туда же отправилась инструкция.

– Только прежде чем вы уйдете, – продолжил хозяин. – Ты. Большой. Стой, где стоишь.

Сема замер. Мы с Асей обернулись.

Хозяин, не сходя с места, разглядывал Сему так же, как в самом начале, на пороге.

– Подойди, – велел он.

Сема оглянулся на меня. Я кивнул. Он подошел. Хозяин положил ему ладонь на грудь, поверх рубахи, и держал так секунд десять. Потом убрал.

– Сколько тебе?

– Двадцать.

– Кто тебя так налил? – он повернулся ко мне. – В нем жизни на троих. Не маны, не силы. Жизни. Я такое один раз встречал, у старика, который хотел стать молодым. Но он до утра не дожил. А с этим все в порядке.

– Это долгая история, – сказал я.

– Короче.

– Святилище. Чаша с истоком жизни. Вся мана из чаши ушла в него, потому что он нас оттуда вытолкнул, а сам не успел. Четверо суток он горел, потом улеглось. С тех пор он такой.

– Исток, – хозяин сказал это слово так, будто попробовал его на язык. – Ты знаешь, чем это чревато?

– Что?

– Значит, не знаешь. Тогда я объясню, – он снова повернулся к Семе. – Ты молодой. Ты еще растешь, тебе двадцать, кости не до конца закрылись. Исток это не сила. Исток это жизнь. И он оказался в тебе, когда ты еще рос. Теперь ты расти не перестанешь. Никогда. Пока не кончишься.

Стало тихо. Ася шагнула к Семе и взяла его за рукав, не глядя, просто нашла рукой.

– Ты ешь все больше, я прав? – спросил хозяин.

– Больше, – сказал Сема ровно. – Вдвое, наверно, от того что было когда я только попал под Исток. Я думал, это от работы.

– И расти снова начал. Сапоги новые, погляжу.

– Да, пришлось купить на размер больше. И рукава, – Сема посмотрел на свой рукав. – Ася подшивала недавно.

– Силы прибавилось тоже?

– Прибавилось.

– Вот, – сказал хозяин. – Оно продолжает расти в тебе, парень. И само оно не остановится. Тело у тебя хорошее, таких мало. Но оно не железное. Сердце, кости, что-нибудь одно однажды не выдержит. Не завтра. Но и не через тридцать лет. Думаю, у тебя есть еще пара годов.

Я обнаружил, что стою и держусь за дверной косяк. Не помню, когда взялся. Сумка оказалась у ног, а как я ее туда поставил, тоже не помнил.

[Милый. Милый, что он говорит? Скажи ему, пусть повторит, я, наверное, не так услышала…]

Ася отпустила рукав Семы и повернулась к хозяину. Лицо у нее было белое, губы двигались, а звука не было. Только со второй попытки вышло:

– Что сделать? Что? Что надо сделать, вы скажите, я сделаю, что угодно, у меня пятый, я могу, я…

– Ася, – попытался остановить Сема.

– Молчи! – она развернулась к нему. Голос сорвался вверх. – Молчи, ты! Ты все время «ничего», «ем от работы», «не удивляюсь»! Ты… – она задохнулась и снова повернулась к хозяину. – Что сделать?

Ася умела бояться, я это знал. Привидений, ОБЛИКа, одного имени, которое здесь еще не прозвучало. Но такого, как сейчас, с ней ведь не бывало: у нее тряслись руки, а она этого не замечала.

Хозяин на нее не рассердился. Дождался, пока она договорит. Ответил спокойно:

– Способ, может, и найдется. Не обещаю, но, думаю, шансы хорошие. Но чтобы искать способ, мне нужен он. Здесь.

– Как долго? – спросил я.

– Полгода. Год. Пока не пойму, что все устаканилось.

– Я останусь с ним, – сказала Ася.

Сказала прежде, чем Сема успел открыть рот.

Он помолчал. Потом спросил:

– Чья у тебя все-таки выучка? Пламя не такое, как в наших краях используют. Но я один раз видел такое же. Аглая?

Ася вздрогнула. Услышать это имя вслух в этом доме она, кажется, не ожидала.

– Да, – сказала она. – Я у нее росла. Но я ей больше никто. И она мне никто. Я ушла. Давно.

– Ушла? – повторил он. – От нее уходят редко. Ладно. Зовите меня Эльм. Вам сойдет. Оставайся. Место есть. Но готовить будете сами, я вас кормить не нанимался.

– Готовить буду я, – вызвался Сема.

– Тогда договорились, – Эльм, кажется, впервые за все время удостоил его чем-то похожим на одобрение. – Съешь, правда, половину, пока готовишь, но тут как бы ничего не поделаешь.

– Ему нужно остаться сейчас? – спросил я. – Сегодня?

– Нет. Сейчас не надо, я и сам к вам не готов, – Эльм оглядел комнату, лавку, стол. – Подождать можно. Но недолго. Крайний срок Новый год, дальше я за него не поручусь. А лучше два-три месяца. Как снег ляжет, чтобы был здесь.

– Будет, – пообещал я.

– Хорошо.

Я подошел к нему. Он не встал. Мы оказались почти вровень: я стоя, он сидя.

– Спасибо. За круг я уже говорил. Теперь за него, – показывать на Сему я не стал, ясно было и так. – Что я могу для вас сделать? Что угодно. Я артефактор, у меня лавка в Грозове, связи, люди. Назовите.

– Ничего.

– Эльм…

– Ничего, я сказал. Мне не нужно. Ему нужно, а не мне, а ему я помогу и без твоих связей. Уходите, пока совсем не стемнело.

Он встал. Разговор на этом кончился: стоять в этой комнате рядом с ним и продолжать спорить было почти физически невозможно, места не хватало.

Мы вышли. Ася шла первой, быстро, не оглядываясь, Сема за ней. Я закрыл за собой дверь и, прежде чем догнать их, задержался у карточки с шестым рангом еще раз.

Обратно до мельницы мы дошли за сорок минут вместо часа. И за все сорок минут никто не сказал ни слова.

В Грозов мы пришли на третий день к вечеру. В Лавку я заходить не стал. Отправил Асю и Сему с яхты домой, а сам взял извозчика и поехал в банк. К Виктору меня пустили на этот раз даже без ожидания, только вперед меня побежал работник, сообщить.

Время было позднее, так что Виктор встретил меня уже без сюртука, в жилете, с расстегнутым воротом. Небрит со вчерашнего дня, что для него значило примерно то же, что для другого человека неделя запоя. Под глазами лежала тень.

– Петр, – начал он. – Ты поздно.

– Знаю. Пусти.

Он посторонился. Кабинет был тот же: шкаф, стол, стеллажи, четыре стопки бумаг, ни одной картины на стенах. Я поставил сумку на стол, между стопками, расстегнул и достал замшу.

– Что это? – хмыкнул он.

– Сядь сначала.

Он не сел. Я развернул замшу и положил трубу перед ним. Медный раструб, медное горло, диск с колдовским кругом. При лампе линии на бронзе не отсвечивали, круг был просто темный. От этого труба выглядела еще проще, чем была.

Виктор смотрел на нее и не трогал.

– Что это, – повторил он, уже без вопроса.

– Панацея. Та, которую ты искал. Мы открыли кабинет с помощью кое-какого трюка. Артефакта в кабинете не было, была тетрадь Апостофина с описанием. Я сделал по ней трубу, а круг на диске сделал знакомый колдун.

Он не спросил подробности, хотя хотелось ему очень, это было по лицу. Любопытство он проглотил: на столе лежала вещь важнее.

– Как работает?

– Она берет жизненную силу у одного, отдает другому. Широкий конец к больному, узкий в обе руки тому, кто дает. Лечит все, правда, кроме старости. Но у донора уходят годы, чем тяжелее болезнь, тем больше, и он может даже умереть. К тому же использовать должен близкий родственник.

Виктор сел. Не на стул, на край стола, рядом с трубой. Положил на нее ладонь.

– Сколько лет потратится? – спросил он.

– Не сказано. Апостофин написал просто «соразмерно».

– Ее сердце, – он сказал это в стол. – Это ведь явно тяжелая болезнь?

– Да, конечно.

– Значит, много.

– Много. Но я не знаю, сколько, не знаю, как панацея считает. То, что я рассказал – это все, что там сказано. Подробности знал только сам Апостофин, но их он указать не счел нужным.

Он молчал, наверное, четверть минуты. Ладонь с трубы не убирал. Потом убрал ее, встал и снял со спинки стула сюртук.

– Едем.

– Сейчас?

– Конечно, сейчас, – он застегивался, не глядя на пуговицы. – Полтора часа – и мы там.

Ехали молча. Виктор сидел напротив, прямой, с перчатками на коленях, лицом к окну. Я держал сумку на коленях обеими руками и думал о том, что Эльм сказал про Сему. Не к месту это было, пожалуй, но такое было невозможно игнорировать.

Ворота усадьбы открыл человек с фонарем, заспанный, в накинутом тулупе. Он поднял фонарь, узнал Виктора и, не спрашивая, побежал вперед по аллее.

Аллея была освещена: фонари на столбах горели, хоть и через один. В их свете липы по обе стороны выглядели какими-то жутковатыми. Дом в конце аллеи был темный, кроме двух окон на втором этаже.

На крыльцо вышел сам граф, раньше, чем экипаж остановился. В халате поверх рубашки, без пояса, с седыми волосами, не приглаженными на ночь. Он спустился на две ступени и остановился, глядя на Виктора, потом на меня.

– Что-то случилось, Витя? – спросил он с подозрением.

– Да, отец, но скорее хорошее. Мы к Лене.

– В два часа ночи?

– Петр привез вещь, – Виктор поднялся по ступеням и остановился на одной с ним. – Ту самую.

Глава 18

Граф перевел взгляд на меня. Я поднял сумку, чтобы он понял, о чем речь, и больше ничего не сделал: объяснять на крыльце, было не время.

– Внутрь, – сказал граф с появившейся резко силой в голосе.

В приемном зале горела одна лампа. Слушал он стоя. Я сказал то же, что Виктору. Когда дошел до крови и до обмена исцеления на годы, он взял меня за руку, выше локтя, обеими своими, и сжал так, что я почувствовал каждый палец.

– Она встанет? – спросил он.

– Если сделать все, как в тетради, да.

– О, Свет… – прошептал он. – О, Свет… Идем. Она наверху.

Он пошел первым, быстро, забыв про халат, который распахивался на каждой ступени, Виктор за ним, я последним, с сумкой. Ковер глушил шаги, и было слышно, как тяжело дышит граф.

Коридор второго этажа, длинный, с дверями по левой стороне. У предпоследней двери граф остановился и повернулся к нам. Встал так, что пройти мимо него к двери было нельзя. Посмотрел на сына.

– Я, – сказал он.

– Что ты? – Виктор.

– Использую панацею. Я отдам свои годы. Я отец, это мой долг. К тому же вы сказали, что нужна близкая кровь. Я отец, куда ближе.

– Не думаю, что отец намного ближе родного брата, – Виктор говорил тихо, потому что за дверью спала Лена, но с отчетливой злобой, направленной, однако, конечно, не на отца. – И ты не будешь рисковать. Ты уже не молод, отец. А панацея неизвестно, сколько забирает лет. У тебя их явно осталось куда меньше, чем у меня. Тебя это вполне может убить.

– Пусть.

– Нет.

– Виктор, – граф не повысил голоса, но в коридоре стало тесно от того, как он это сказал. – Я ее отец. Это мой долг, а не твой. Родители умирают за детей, так заведено. Не тебе это менять.

– Во-первых, если ты умрешь в процессе, и этого не хватит для исцеления, все окажется напрасно, – Виктор обернулся не к отцу. Ко мне. Помолчал несколько секунд. – А во-вторых, даже если у тебя получится исцелить ее ценой своей жизни, она узнает, что ты умер, чтобы она жила. И она будет с этим жить всю жизнь, отец. Каждый день. Ты этого хочешь для нее? Я не хочу. Я отдам, сколько нужно.

– Ты не знаешь, что ты…

– Знаю, – перебил Виктор.

Граф открыл рот. Закрыл и открыл снова. Сказать ему было что, разумеется, то же самое, только громче, но за дверью спала девочка, которой сейчас нужен был не спор.

– Петр Викторович, – начал я.

Он повернулся ко мне. Я говорил негромко, как Виктор.

– Дайте сыну решить. Уж извините, но именно он в эти годы бился с судьбой, не вы. Это его выбор и его право.

Он молчал, не отводя глаз, долго. Потом перевел их на сына. Потом вздохнул, тяжело, всей грудью, вдруг став старше без всякой потери жизненных сил.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо…

Он отступил от двери на шаг. Мы открыли дверь.

В комнате было темно и душно. Шторы задернуты наглухо, одна свеча на столике у кровати. Тот самый сладковатый дух, который я помнил с прошлого раза и который не спутаешь ни с чем. Сиделки не было: граф, видимо, отпускал ее на ночь.

Лена спала. За эти полтора года с лишним она стала еще тоньше, хотя тоньше, казалось, было уже некуда: под одеялом ее почти не было, только лицо на подушке и темные пряди по наволочке. Дышала она с присвистом, коротко. Между вдохами была пауза, которую я слышал слишком хорошо.

Виктор снял перчатки и положил на столик рядом со свечой. Я достал трубу из сумки, развернул и подал ему.

Он взял ее двумя руками. Постоял. Потом опустился на колени у кровати, отвернул край одеяла и приложил раструб Лене к груди, слева, где сердце. Она не проснулась.

Узкий конец он взял в обе ладони, как было в тетради. Сомкнул пальцы. Поднял на меня глаза.

– Что дальше?

– Ничего. Держи. Оно само, – ответил я.

Спустя примерно минуту оно действительно пошло само.

Сначала диск. Линии на нем зажглись синим, светом изнутри бронзы. Свет лег на потолок кругом, с той же схемой, что на диске, только в десять раз больше. Круг на потолке медленно повернулся. Один раз, другой, третий…

Потом мана Виктора двинулась. Он не был магом, обычным человеком, но энергия была в каждом, и хотя потенциалом для становления магом он не обладал, маны в нем было заметно больше, чем в среднем человеке.

И вот вся эта энергия снялась с места и пошла в трубу. Даже не мана, она шла следом, а то, что было под ней, чего я раньше не встречал ни в ком и на что у меня не было слова. Оно текло из его рук в горло трубы, и через диск, через раструб, в девочку.

Виктору стало больно сразу. Он перестал дышать, потом задышал снова, часто, через нос. Губы у него побелели. На виске выступил пот, заходили желваки, но руки на трубе не дрогнули. Он не сводил глаз с сестры.

Граф так и остался у двери, спиной к косяку, без движения.

Первой изменилась пауза между вдохами. Стала короче, потом ее не стало: Лена теперь дышала без присвиста. На это ушло, может быть, полминуты. Потом лицо. Серое стало белым, белое розовым, сначала на скулах, потом на всем лице разом. Заострившиеся черты отпустило, они стали просто детскими, хотя и худыми.

Я не знал, сколько это отняло у Виктора в годах. Вообще, возможно, даже сам Апостофин не сказал, слишком уж все это было индивидуально. Перстень говорил мне, что течет много, очень много. Виктор стоял и держал.

Потом диск треснул, не громко, щелчком, как стакан, в который плеснули кипятком. Затем от диска в обе стороны, по горлу и по раструбу, пошли трещины, тонкие, черные. Свет на потолке погас.

Наконец труба развалилась у Виктора в руках на три части.

[Милый. Все. Я через тебя следила, мне кажется, все. Она дышит нормально. Ты слышишь, как она дышит?]

Я слышал. Было очень тихо, только свеча да дыхание Лены, ровное, легкое. Теперь она просто спала. Никто из нас троих не двигался, и я поймал себя на том, что не дышу сам.

Наконец, Лена открыла глаза.

Посмотрела в потолок. Потом на брата, стоящего на коленях у кровати. Потом на отца в дверях. Облизнула губы.

– Есть хочу, – сказала она. Сонно, недовольно, как будто с обидой на тех, кто разбудил. – Очень. Папа, можно поесть?

Граф оторвался от косяка и был у кровати раньше, чем я успел отойти. Он положил ладонь Лене на лоб, подержал, потом обнял ее, всю, вместе с одеялом. Плакал он беззвучно, лицом в темные пряди, и скрывать этого не собирался.

Виктор попытался встать. В какой-то момент он оказался на коленях, я даже не заметил, в какой.

Его повело. Не сильно, на полшага, но повело. Я подошел, взял его под руку и удержал. Он был тяжелый, оперся на мою руку весь, разом. На виске у него, там, где выступал пот, лежала прядь седых волос. Раньше ее не было, вот это я знал точно. На светлых волосах она почти терялась, и я, может быть, не заметил бы, если бы не подошел так близко.

– Стой, – сказал я ему на ухо. – Не вздумай падать при ней.

Он устоял. Я чувствовал, как он собирает себя обратно, по частям. Это заняло секунд десять. Потом он высвободил руку, легко, и кивнул мне.

Подошел к кровати. Сел на край, где только что стоял на коленях. Лена высунулась на него из-под отцовского плеча.

– Витя, ты небритый.

– Я знаю.

– И у тебя лицо странное. Ты болел?

– Нет, Ленка, – сказал он. – Я не болел. Это ты болела. А теперь все. Все кончилось…

Я подошел к окну, отодвинул штору и открыл створку. В комнату пошел ночной воздух, холодный, с запахом лип. Потом вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре было темно. Я сел на верхнюю ступень лестницы. Нужно было немного посидеть. Совсем немного. Интересно, как там моя дочка?

* * *

Экипаж Виктора довез меня до набережной, когда небо над каналом только начало сереть. Кучер за всю дорогу не сказал ни слова. Я был ему за это благодарен. Вышел, кивнул ему, он тронул сразу. Колеса простучали по мостовой обратно к мосту.

Набережная была пуста. Ни торговцев, ни дворников, даже вода в канале замерла без движения. Я поднялся на крыльцо и не успел взяться за ручку: дверь открылась изнутри.

Варя ждала в проеме в шали поверх ночной рубашки. За ее спиной в зале горела одна лампа, прикрученная почти до синего огонька. Она перевела взгляд с моего лица на сумку, потом обратно.

– Заходи, – сказала она. – Холодно как-то.

Сумку я поставил на прилавок и вынул из нее сверток замши. Разворачивать не стал, просто положил рядом с сумкой. Варя подошла, тронула край замши пальцами и убрала руку.

– Ну? – сказала она.

«Ты не говорила?»

[Решила, что ты заслуживаешь рассказать об этом сам.]

– Она проснулась. Первое, что сказала, что хочет есть. С ней все будет в порядке.

Варя выдохнула. Не громко, но я услышал. Она отвернулась к лампе и прибавила огня.

– А кто использовал панацею? Ее отец? – поинтересовалась она.

– Виктор. Сколько лет он отдал не знаю, но у него теперь седина в волосах. Странно смотрится, признаться.

– Что еще было?

– Не знаю, – я вздохнул. – Не время было что-либо обсуждать с ними, они были заняты друг другом. Так что я аккуратно выскользнул оттуда.

[Ты молодец, ты понял? Ты просто молодец. Ну в смысле не за то что выскользнул, а в целом.]

– Понял, – сказал я вслух. – Ты тоже. Спасибо, что была рядом.

Варя сходила за чайником, поставила его на плитку за прилавком и села на табурет. Я снимал пальто под ее взглядом.

– Я рада что с Леной все в порядке, но Ася с Семой мне все рассказали, – сказала она наконец. – Про лес. Про этого колдуна. Я сначала злилась, что вы мне не сказали сразу, с яхты, но Лада права. Есть вещи, которые лучше говорить лично.

– Что думаешь?

Вместо ответа Варя просто вздохнула и пожала плечами. Я ее понимал. Сложно было быстро осознать мысль о том, что твой друг мог умереть через год или два, и никто бы не понял, почему, если бы не случайная встреча.

Сверху скрипнула ступенька. По лестнице спустился Сема, босой, с волосами торчком, огромный и заспанный.

– Петр Алексеевич. Вернулись. – Он глянул на замшу на прилавке, потом на меня. – Как девочка?

– Жива и в порядке.

Сема кивнул с широкой улыбкой и повернулся к Варе.

– Что на завтрак готовить?

* * *

Следующие два дня были до странности обычными, и в этой обычности было что-то от выздоровления.

Тетрадь и три куска трубы я спрятал в ящик стола и повернул ключ. Замша легла поверх бумаг, как крышка. Открывать ящик в ближайшее время я не собирался: все, что в нем лежало, свое дело сделало, и второй раз, по клятве Эльму, я надеялся, должен был наступить еще не скоро.

Дело, начатое кремовым конвертом в начале июля, закончилось. Грань нашла хозяина, американка была поймана, Савельев снова сбежал, к сожалению. Найти его быстро не представлялось возможным, но с другой стороны он был объявлен в национальный розыск по обвинению в государственной измене, так что его жизнь в ближайшее время точно не будет легкой. Марк и Азалия уехали, Осип с ними и футляр на цепочке тоже.

Мы вернулись примерно к тому, что было до июньского круиза: относительно мирная жизнь, торговля, решение частных заказов. Хотя с учетом всего произошедшего было довольно сложно заставить себя перестроиться обратно на норму.

Торговля шла неплохо. Ася работала за прилавком, Варя разговаривала с клиентами, я чинил артефакты в мастерской, Сема занимался доставкой и готовкой, Зоя вполне успешно заведовала своей частью Лавки.

Правда, в воздухе висело это вот ощущение грядущего расставания. Все понимали, что уже совсем скоро Сема и Ася покинут Лавку на неопределенный срок.

Подбадривали друг друга каждый по-своему. Варя ходила за Асей из зала в зал, щебеча что-то неопределенно общее, и Ася терпела дольше, чем я ожидал. Сема затевал по вечерам такую стряпню, будто у нас на постое полк. Я заказал у Пироговых набор резцов, который давно откладывал, просто чтобы в доме появилась новая вещь.

– Ты ко мне слишком приклеилась, – сказала наконец Ася на второй день, не оборачиваясь.

– Пытаюсь тебя отвлечь…

– Не надо. – Она запнулась, поняв, что это прозвучало слишком резко. – Спасибо…

Они немного постояли, потом обнялись.

* * *

Второго сентября, уже в сумерках, когда Варя закрывала ставни в первом зале, над дверью звякнул колокольчик.

Николай вошел первым, придержал дверь, за ним вошла Лара. На левой руке у нее сидело кольцо: тонкое, с одним камнем, зато очень крупным, раза в три крупнее того, что я вставил в кольцо Вари. Входя, она явно намеренно повернула его ладонью вверх, чтобы видели все.

– Как? – сказала она вместо приветствия, с явным хвастовством в голосе, хотя и совершенно беззлобным. – Нравится?

Варя бросила ставню и обняла брата первой, потом Лару, потом еще раз брата. Николай терпел это со своим обычным лицом, разве что глядел поверх сестры куда-то в полки.

Сели в комнате отдыха. Сема принес чай и остался в дверях, Ася устроилась на подлокотнике кресла.

– Мы знаем про Сему, – сказал Николай сразу, без подводки. – И про Асю. Варя рассказала Ларе, Лара мне. Если что нужно от фирмы, ты только скажи.

Сема в дверях шевельнулся, но промолчал. Я покачал головой. Николай понял жест правильно, кивнул и поспешно сменил тему.

– После того, что произошло, – начал он. – Мы подумали, поговорили, и оба поняли, что не хотим тянуть. Тем более теперь, когда Сема с Асей нас покинут уже так скоро. Поэтому наша свадьба будет уже через месяц.

– Через месяц? – переспросила Варя. – Коля. Вы точно все успеете?

– Да, уже назначили дату. Четвертое октября, это будет суббота.

Лара накрыла его руку своей.

Я встал и пожал Николаю руку. Он неожиданно притянул меня за плечо, коротко, по-мужски, так, что я ткнулся в его сюртук.

– Поздравляю, – сказал я. – Зятек.

– Пока сам на Варе не женился, так меня не называй, – хмыкнул он.

– Поздравляю, Лара, – сказала Ася со своего подлокотника, снова глянув на Сему, но на этот раз не с претензией, а будто с какой-то даже тоской.

Николай отпил чаю и поставил чашку.

– Тогда, в первый раз, отец готовил все сам. Двести человек, два оркестра, фейерверк с баржи. Варя помнит. И, думаю, уже ни для кого из присутствующих не секрет, чем все закончилось.

Да, секретом это и правда не было. Невеста Николая изменила ему и они расстались, вроде как со страшным скандалом.

– В этот раз я не хочу ничего такого. Будут отец с Анной и Алешей. Трое моих товарищей по фирме, с женами. Родители Лары.

– И мои три подруги, – вставила Лара. – Всего три. Я честно резала список как могла.

– Ну и конечно вы все, – закончил Николай.

– Все? – переспросила Варя.

В этот момент в дверях за спиной Семы возникла Зоя. Она, судя по всему, закрыла свой зал и шла к себе, услышала голоса и остановилась в проеме, крошечная, с ключами в руке.