Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– В «Переправу» играете? – спросила она меня. – Нет? Тогда садитесь, нам как раз нужен четвертый. Вот река, она делит доску пополам. У каждого по пять возов и по горсти медяков, медяки у нас за ману. Возы надо перевезти на тот берег. Бродов три, и на каждом помещается один воз.

– А если брод занят?

– Ждете. Или платите медяк и напускаете на чужой воз туман, тогда он стоит ход, а вы едете. Кто первым переправит три воза, забирает со стола все медяки.

Больше всего это походило на нарды, в которые подмешали «Монополию».

Я, не собираясь особо стараться и играя чисто ради интереса, проиграл две партии подряд. Первую взяла сама Дорофеева. Вторую взяла Ася, севшая за доску вместо Кормака: она трижды напустила туман на мой единственный воз у брода и ни разу при этом на меня не посмотрела. Дорофеева к концу вечера называла ее душенькой и звала играть завтра.

Утром я проснулся от запаха чесночной колбасы. Жаров устроился за столиком, выбритый, хотя и весь помятый, и ел из Семиной корзины левой рукой. Брился он, по всему, тоже левой: на скуле остался порез. Ел он быстро, много, не отрываясь, и серого в лице у него стало поменьше.

– Который час? – спросил он с набитым ртом. – И где тут дают газеты?

Сема молча подвинул ему вторую корзину. Игнатьев поверх саквояжа разглядывал Жарова с сомнением и настороженностью.

На следующую ночь я вышел в коридор. За окном тянулся лес, черный, без единого огня. Колеса стучали на стыках редко и тяжело.

Я прикинул скорость по столбам вдоль полотна. Получалось немногим быстрее хорошей рыси, зато без остановок, днем и ночью. Марк говорил, что чувствует кинжал стабильно впереди нас на примерно одной и той же дистанции, то есть американка и, возможно, Савельев, тоже ехали на поезде, отправившись на день или около того раньше.

На пятый день лес кончился.

Потянулись огороды и дачи, за ними склады, за складами заводские корпуса с трубами, и я все ждал, что вот-вот откроется город. Вместо города снова пошли склады, потом слободы в три улицы, потом опять корпуса. Так продолжалось сорок минут. Грозов наш поезд проехал бы насквозь минут за десять, даже не разогнавшись.

– Два миллиона душ, – сказал Игнатьев, не отрываясь от окна. – И это без слобод, слободы никто толком не считал.

Потом состав выкатился на высокую насыпь над рекой, и город, наконец, показался. Он лежал в чаше между холмами и забирался по склонам вверх, до самых гребней. На ближнем холме белел кремль.

А между холмами, прямо посреди кварталов, темнел кусок нетронутого леса. Дома обступили его со всех сторон, но внутрь не залез ни один. Опушку обегала ограда из столбов, и даже с насыпи я разглядел, что на каждом вырезано лицо.

– Священная роща, – сказал Игнатьев. – Она тут росла раньше города, и императорский род решил ее сохранить.

[Милый, он же не кончается! Я думала, это Грозов большой. Поверни голову левее, там мост в два яруса!]

Я повернул голову левее. По нижнему ярусу моста катились экипажи, а по верхнему гуляла публика.

Вокзал накрывала стеклянная крыша на чугунных ребрах. И вот уже под ней уместился бы весь наш состав в длину вместе с тягачом, и еще осталось бы место для одного такого же.

Носильщики бежали вдоль вагонов с тележками. Жаров сошел на платформу сам, без чужой помощи, он уже почти полностью пришел в себя, оглядел толпу единственным глазом слева направо и кивнул мне на ближнюю колонну.

Трое от колонны уже направлялись к нам. Серые сюртуки одного покроя, одинаковые шляпы, у старшего под мышкой тонкая папка. Он остановился в двух шагах и приподнял шляпу.

– Кавалер Воронов? Особый комитет. С прибытием. Вас и ваших спутников просят проехать с нами, экипажи ждут у бокового выхода. По распоряжению руководства.

– Какого?

– Высшего из возможных.

Глава 13

Больше он не спросил ничего: ни кто из нас кто, ни сколько нас, ни зачем мы приехали. Игнатьев кивнул ему как знакомому и пошел к выходу первым. Собственно, он им все и сообщил еще из Грозова, и не схватили нас в поезде лишь из уважения к нему (по его словам) и чтобы не поднимать панику.

Нас рассадили по двум закрытым экипажам. Мне достался первый, вместе с Жаровым, Игнатьевым и старшим в серой шляпе. Сему, Асю и Ремизову посадили во второй.

Шторки нам оставили открытыми, так что хотя бы можно было насладиться видами столицы. Улицы здесь были почти вдвое шире грозовских, и все равно экипажи двигались в три ряда, подолгу застревая на перекрестках.

На углу у булочной играл волынщик, и прохожие обращали на него не больше внимания, чем в Грозове на шарманщика. У женщин на рынке платки были повязаны по-нашему, зато подолы и вороты у каждой второй расшиты красными ромбами и оленьими рогами. Мясной ряд торговал олениной, рыбный копченым тайменем, а между ними рыжий детина продавал с лотка овсяные лепешки.

Здание комитета вывески не имело вовсе. Серый дом в четыре этажа на тихой улице, часовой в будке, ворота во двор. Ворота сомкнулись за вторым экипажем, и во дворе нас сразу развели: меня в одну дверь, Жарова с Семой в другую, Асю с Ремизовой в третью.

Игнатьева увели последним и отдельно. Перед дверью он обернулся ко мне и развел здоровой рукой.

Допросная была на втором этаже, с окном во двор. Стол, два стула, графин с водой, на стене портрет государыни в молодости. Решетки на окне не имелось, но я видел, что ее заменяет: в раму был вделан замкнутый контур, тонкий, очень дорогой работы, не только сигнализирующий о попытке бегства или проникновения, но и бьющий разрядами маны.

Ждать пришлось часа два, и графин я за это время ополовинил. Следователь оказался плотным человеком лет пятидесяти, с гладко выбритой головой и очками в стальной оправе, в таком же сером сюртуке, как у тех троих на вокзале. Он сел, развязал тесемки на папке и достал перо. Писал он сам, без секретаря.

– Воронов Петр Алексеевич, кавалер, город Грозов, набережная Тихого канала, дом семь. Верно?

– Верно, – кивнул я.

– Пятнадцатого июля сего года в Грозове вы передали иностранной подданной клинок с нанесенными контурами. Заготовка клинка принадлежала короне. Это тоже верно?

– Верно. Контуры наносил я сам.

Он поднял на меня глаза над очками.

– Вы признаете это вот так, сразу?

– Мне нечего прятать, я затем и приехал. Давайте я расскажу по порядку, а вы запишете. У моего друга украли девушку. За нее потребовали клинок с контурами и дали семь дней. Я нанес контуры, привязал клинок к своему человеку и только после этого отдал. Без этого человека у нее в руках просто нож. Девушка дома, живая. А я сел в поезд и привез вам носителя, свидетеля и все, что знаю сам, добровольно и без малейшего желания что-либо прятать.

– То есть носителя вещи, которую делали для престола, выбрали вы. У себя в мастерской, никого не спросив.

– Спрашивать было некого. Государыни в Грозове не было. Была американка с заложницей.

– Вы могли обратиться к властям.

– Мог. Но в таком случае я не мог быть уверен, что девушка вернется живой. За три дня до того эта женщина держала нож у горла моей невесты, в моем собственном доме. Я посчитал, что человеческая жизнь стоит дороже любых артефактов.

Он записал. Перо у него бегало быстро, без клякс. Переспрашивать ему не понадобилось ни разу. Потом он отложил лист и сцепил пальцы на папке.

– Теперь послушайте, как это читается в законе, Петр Алексеевич. Изделие государственной важности передано агенту чужой державы. Добровольно, из рук в руки, при свидетелях. За такое не штрафуют и в ссылку не отправляют.

– Читайте как хотите. Я бы и второй раз сделал то же самое.

– С вами приехали пятеро. Каждый из них пойдет по этому делу соучастником, так или иначе. Девица ваших лет, мальчишка двадцати лет от роду, детектив МОЛОТа, которому еще служить и служить. О них вы подумали?

– Они просто присутствовали при принятии мной решения. Ефросинья и Семен работают на меня, Марк… скажем так, он поддался моим словам о важности человеческой жизни, за что я не собираюсь его винить, но его, думаю, вы в любом случае не будете наказывать также как нас, все-таки он – новый владелец того артефакта, хоть пока и не активированного. Так что решение принимал я один. Так и запишите.

Он записал и это, слово в слово. Потом перевернул лист.

– Господин Игнатьев час назад дал показания. Они расходятся с вашими.

– Тогда вам повезло куда меньше моего. Мне Павел Кузьмич за время нашего знакомства ни разу ни в чем не соврал. И в чем же расходятся наши показания, позвольте узнать?

Он не ответил. Я ждал, он тоже. Во дворе под окном сменился часовой, и я успел досчитать шаги развода до конца.

Никаких расхождений, разумеется, не существовало. Он это знал, я тоже. Прием был старый. Жаров во время допроса Джона работал куда тоньше.

Следователь снял очки, протер их платком и надел обратно.

– Хорошо. Решение по вам такое. Вы и ваши спутники остаетесь в этом здании. Пока вражеская шпионка не окажется под стражей, а клинок там, откуда его взяли. После этого будет суд.

– Я кавалер. Меня нельзя держать под замком без железных улик.

– Улики вы мне сами продиктовали, – он тронул исписанный лист. – Железнее не бывает. Подпишете вы их или нет, разницы уже никакой.

– Срок хотя бы назовите. Неделя? Месяц? У меня в Грозове дом и торговля.

– Храбритесь? – он хмыкнул, прочитав уже меня. – Можете забыть о Грозове и торговле. Я вообще сомневаюсь, что вы когда-либо выйдете на свободу.

Он начал складывать листы в папку. Делал он это аккуратно, уголок к уголку, и на меня больше не смотрел.

Человек он был неглупый и даже не злой. Решать мою судьбу ему никто не поручал, только оформить. Я посмотрел на свою руку. Перстень я надел еще по дороге сюда. Камень при здешнем свете казался почти черным.

Я стянул его. Шел он туго, на суставе пришлось провернуть. Я положил его на стол между графином и папкой, камнем к следователю.

Он перестал складывать листы.

– Что это?

– Перстень. Покажите его кому-нибудь из Романовых. Кому угодно из фамилии, кто сейчас в городе.

– Вы предлагаете мне беспокоить государеву фамилию из-за кольца арестованного?

– Я прошу как кавалер, уверяя, что это может изменить не только мою судьбу, но и исход дела с американкой. Ошибся я, значит, заберете себе или продадите.

Он долго разглядывал камень, не прикасаясь. Потом вынул из кармана тот же платок, которым протирал очки, накрыл им перстень, взял через ткань и поднялся. Папку он забыл на столе. От двери вернулся за ней, забрал и вышел уже с обеими руками занятыми, так что дверь за ним притворил часовой.

На пальце у меня осталась белая полоса.

За мной пришли, когда во дворе зажгли фонари. Следователь так и не появился. Двое в сером провели меня по лестнице вниз, потом длинным коридором с одинаковыми дверями. Обыскали меня вежливо и быстро. Резцы и складной нож забрали, а часы старший только открыл, послушал ход, защелкнул крышку и вернул.

В камере меня уже ждали Жаров с Семой. Камера была сухая, теплая, на три койки, и на каждой лежало крахмальное белье со штампом комитета в углу наволочки. Дверь за мной заперли на три оборота.

– Корзины отобрали, – сказал Сема вместо приветствия. – Я уже проголодался. Эх…

«Лада. Где остальные?»

[Ася с Анной Гордеевной через четыре двери от вас, по той же стороне. У Аси забрали все ее колдовские амулеты, у Анны Гордеевны забрали кирасу, но в отличие от Аси, она просто легла и спит.]

«Варе передавай, что мы ждем аудиенции. Просто ждем, и все. Про остальное ей знать не надо».

[Она же спросит, где ждете.]

«В приемной».

Двое суток прошли, я бы сказал, рутинно. Кормили три раза в день, горячим, на прогулку не водили, на допрос не вызывали, на любой вопрос отвечали одним словом: «Ждите».

– Масло ворует, – сказал Сема после первой же каши. – Повар. Вольнонаемный, видно, казенный бы побоялся.

Жаров отжимался от пола на одной руке, сперва по пять раз, к вечеру второго дня по двадцать. Лавка утром и вечером передавала новости. Варя поверила в аудиенцию ровно настолько, насколько я и рассчитывал. Кряжин требовал газет и добавки еды. Торговля шла вполне нормально, хотя все девушки, видимо, волнуясь о нас, явно были более рассеяны, чем обычно.

Ася научила Ремизову играть в «Переправу» на расчерченной простыне, хлебными шариками, причем Анна Гордеевна, по словам Лавки, уже выигрывала.

На исходе вторых суток, ночью, я проснулся оттого, что Жаров сидел на краю койки, босой, и держал левую ладонь на груди, там, куда вошла пластина. Свет из коридора через окошко в двери падал ему на платок.

– Петр. Не спишь?

– Нет.

– Что-то поменялось. Всю дорогу меня тянуло в одну сторону, и больше ничего. Тянет и сейчас. Только теперь я еще и его самого чувствую, Петр. Кинжал. Вот тут, за грудью, будто он там лежит.

Что это значит, я не имел ни малейшего понятия, но хотелось верить, что это положительная тенденция.

Утром третьего дня дверь открыл не надзиратель. На пороге стоял молодой человек в темно-синем мундире без погон, с папкой под мышкой. Смотрел он только на меня.

– Кавалер Воронов. Вас просят наверх. Одного.

Сема сел на койке. Жаров даже не приподнялся, только повел в мою сторону глазом.

– Иди. Мы отсюда никуда не денемся, – сказал он.

Вели меня долго. Две лестницы вверх, потом коридор с ковровой дорожкой, где у каждой второй двери стоял часовой. Перед последней, двустворчатой, мой провожатый одернул мундир.

– Его высочество примет вас сразу, – сказал он и открыл створку.

Кабинет был угловой, в четыре окна. Хозяин его сидел на подоконнике, спиной к раме, в одном жилете, а сюртук висел на спинке кресла. Лет ему было тридцать пять, не больше, лицо узкое, виски уже седые. Мой перстень лежал у него на голой ладони. Он поворачивал ладонь под солнцем, чтобы свет прошел через камень.

– Николай Романов, – представился он и слез с подоконника. – Титулы оставим за дверью, у меня на них нет времени. Садитесь, Петр Алексеевич.

Он подошел и сам положил перстень мне в руку.

– Возьмите. Это ваше, держать его у себя дольше я не вправе.

Я надел перстень. Контуры в стенах проступили сразу. Кабинет оказался прошит ими от пола до потолка, в четыре слоя. Такой защиты я не видел даже в княжеском дворце в Грозове.

– Благодарю.

Он сел напротив, через угол стола. Некоторое время он просто меня разглядывал, открыто и без всякого стеснения.

– Вы знаете, сколько раз за последние сто лет носитель Грани встречался с кем-то из Романовых не по инициативе последних и не в рамках формальных светских вечеров? – начал он, немного подумав.

– Думаю, ни разу.

– Верно думаете. Грани сторонились престола, сколько он стоит, считая, что род Диамантовых, нынешних Романовых, несправедливо захватил власть, но боясь что-либо предпринять по этому поводу. Ложа делает вид, что нас нет, мы делаем вид, что нет Ложи, и до сих пор это всех устраивало. А вы взяли и раскрылись. Зачем?

– Затем, что я не Ложа. Я там гость, и довольно редкий. Вообще, с Ложей у меня отношения далеко не приятные. Так что я сам за себя и поступаю так, как сам считаю правильным. Ваш следователь собирался держать меня и моих людей под замком до суда, а после суда нас ждала бы тюрьма, каторга, возможно виселица. Перстень был единственным способом добраться до человека, который вправе пересмотреть такие вещи, и ради них и себя, конечно, я раскрыл перстень не раздумывая.

Он засмеялся, коротко и, кажется, вполне искренне.

– Хорошо. Тогда расскажите мне про клинок. Только не как следователю, а как мастер заказчику. Все-таки, насколько я понял, именно вы и должны были наносить на него контуры по изначальному плану Игнатьева.

– Все сделано чисто по инструкции. Это подтвердил собственный оценщик американки, при мне. Но вас скорее всего интересует другая часть?

– Конечно.

– Конечно. Привязка сделана и держится отлично: Марк прямо сейчас чувствует местоположение Грани. Не хватает только активации. Активатор у вас, клинок у нее, носитель сидит вместе со мной в подвале.

– А матрица?

– Она не понадобилась. Мы сымитировали матрицу с помощью вживленной в тело Марка артефактной пластины.

Николай перестал постукивать пальцем по столу.

– Мои артефакторы сказали бы, что это невозможно.

– Ваши артефакторы могут его осмотреть, он не откажет. Как это сделано, могу объяснить, хотя мне, признаться, будет непросто, так как в данном случае я был скорее исполнителем, чем генератором идей.

– Верю, – сказал он. – Не удивляйтесь. Мне о вас докладывали два раза. Первый раз из Москова, после истории с музеем, второй раз из Грозова, от князя. В обоих докладах стоит одно и то же слово, а в моих бумагах оно попадается редко. Честен.

Про музей в Москове я мог бы рассказать ему много такого, чего в докладе не было. Лицо я удержал.

– Доклады бывают неточны.

– Бывают. Поэтому я очень внимательно читал ваши показания и показания Игнатьева. Они сошлись до запятой. Да и при личном разговоре вы производите впечатление очень порядочного человека.

Он встал, дошел до окна и вернулся. Говорить сидя ему, видимо, было трудно.

– Теперь о том, что будет дальше. Ваших людей выпускают сегодня, всех, разумеется, кроме Марка Жарова. Дело о передаче клинка вами американке я закрываю своей подписью. Оно не всплывет ни в суде, ни в газетах, ни где-либо еще.

– А Марк?

– Марк Жаров остается здесь, в столице, разумеется. Его ждет ритуал, теперь уже с нашей стороны. А после ритуала служба, лично государыне.

– Его вы спросили?

– Как детектив МОЛОТа, а также как человек, который, как я понял, прекрасно понимал все последствия вживления себе той пластины, о которой вы говорили, по факту он не имеет права отказаться. Но я, конечно, все равно спрошу его сегодня. Как минимум из вежливости, как максимум чтобы отдать ему дань уважения за согласие на столь рискованную процедуру. К тому же я читал его бумаги. Четвертая отдельная рота, участник нескольких военных операций, потом пятнадцать лет сыска, и за все эти годы ни одного дела, закрытого ради отчета. Изначально на роль носителя Грани Стали планировался другой человек, самый достойный из тех, кого мы могли найти, но я никак не могу сказать, что Марк Жаров – это плохая кандидатура.

Я промолчал. Марка я привел в это дело сам, почти за руку, и теперь своими же руками сдавал его короне. То, что сам он назвал бы это повышением, ничего не меняло.

– Все прочие возвращаются в Грозов, – продолжал Николай. – Вы в том числе. Билеты вам доставят в гостиницу.

– А американка?

– Это больше не ваше дело. С этой минуты им занимается комитет.

– При всем уважении, я против. Она провела меня, в моем собственном доме, при моих людях. Она умна, жестока и предприимчива, это отвратительное сочетание для ее противников. Я боюсь, что ваших людей она проведет точно так же как и меня. Они даже не поймут, в какую минуту это случилось.

– Мои люди, агенты особого комитета, ловят таких уже не одну сотню лет.

– Возможно, – кивнул я. – Но дело ведь идет об артефакте государственной важности. Неужели вы не хотели бы уменьшить риск провала хотя бы на полпроцента за мой счет?

– Изложите письменно свои идеи насчет нее, подробно, и они это учтут. – Он поднял ладонь раньше, чем я открыл рот. – Петр Алексеевич, я вас услышал. Ответ прежний: вы уезжаете.

– Это приказ?

– Пока это просьба. Уважительная просьба к наследнику рода Смарагдовых.

Он сказал это мягко. Спорить дальше было бесполезно, и не потому, что он меня не понял. Он понял все, взвесил и решил иначе.

– И последнее, – сказал он. – Я закрыл дело, за которое вас полагалось судить. Но сделал я это не только из любезности. За вами услуга, Петр Алексеевич. Однажды я о ней напомню, и вы не станете спрашивать, удобно ли вам.

– Услуга какого рода?

– Посильная. Я не прошу у людей того, чего они дать не могут.

– Хорошо.

Через час нас вывели во двор. Ася щурилась на солнце и молчала, что было хуже любой ругани. Ремизовой вернули кирасу, Игнатьеву саквояж.

[Милый, вас выпустили! Как я рада, что дело не приняло худший оборот!]

«Взаимно, Лад. Взаимно».

Дело было закрыто, и стоило мне это одной услуги. Но это не значило, что я был готов с этим делом прощаться.

Гостиницу нам организовали сами люди комитета. Это был хороший каменный дом на углу тихой улицы, и из окна моего номера, если прижаться щекой к стеклу, виднелся кусок здания комитета, видимо, чтобы до нас было быстро добраться.

Билеты принесли к ужину, в плотном конверте, шесть штук. Одно место было лишним, о чем посыльный, похоже, не знал. Я положил конверт на каминную полку.

– Мы ведь не едем, – сказала Ася. Вопросом это не было.

– Пока Марк у них, а американка – нет, то не едем.

– Хорошо. А то я уже собралась с тобой поругаться.

Игнатьев остался тоже, хотя его в Грозов никто и не отправлял. Он снял номер через стену от моего, по утрам уходил «к знакомым дверям», а возвращался к вечеру, серый и молчаливый. Ремизову я спросил прямо, не пора ли ей домой.

– Меня наняли не до столицы, Петр Алексеевич, – ответила она. – Меня наняли, чтобы я вам помогала, чем смогу.

Двадцать третьего пришел тот самый молодой человек в синем мундире.

– Позвольте напомнить, Петр Алексеевич: поезд на Грозов отходит сегодня в полдень. Вы готовы ехать на станцию?

– Благодарю. К несчастью, мой помощник отравился вашей казенной кашей. Дороги он сейчас не вынесет, так что, пожалуйста, не были бы вы так любезны поменять билеты на завтра?

Сема за стеной как раз доедал вторую порцию жаркого. Молодой человек прислушался к стуку ложки, поклонился и ушел.

Двадцать четвертого, по общей договоренности, мы провозились с чемоданами так долго, что вышли из гостиницы, когда поезд уже уходил с вокзала. Через час после этого молодой человек вернулся с господином постарше.

– Его высочество настаивает, – сказал тот. – Следующий состав через восемь дней, но комитет готов дать вам экипаж и охрану до самого Грозова.

– Я бы с радостью. Только у Павла Кузьмича открылась рана на руке, и много суток тряски по тракту лекарь ему запретил.

Игнатьев, надо отдать ему должное, вышел на этот разговор сам и предъявил окровавленную (залитую клюквенным соком) перевязь.

Двадцать пятого господин постарше пришел один, без поклона.

– Это уже приказ, господин Воронов. Вам надлежит покинуть столицу в двадцать четыре часа.

– Приказ я выполню, – ответил я. – Принесите его на бумаге, с подписью того, кто приказывает. Я кавалер, и выслать меня из города на словах не может никто.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, развернулся и вышел. А на следующий день, в восьмом часу утра, в дверь постучали так, что проснулся весь этаж. Молодой человек в синем мундире стоял на пороге без папки и без фуражки. Дышал он ртом.

– Петр Алексеевич, его высочество просит вас прибыть. Немедленно. Экипаж внизу.