Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Тихо, – прошептала она. – Совсем. Я ее не слышу.

– Она предупреждала.

– Знаю. Все равно же.

На этом, собственно, было все. Это был первый раз за долгое время, когда спешить было, в сущности, некуда. Панацея сделана. Комната якоря откроется, когда снова откроется дом.

Впереди маячили выборы главы Грани, но до них было года полтора, если не два, и прямо сейчас я, на самом деле, не то чтобы мог как-то глобально на это повлиять.

Тем не менее у нас уже был примерно расписан план на ближайшее время. Две недели до расширения Лавки, потом свадьба Николая и Лары четвертого октября, и после, уже нужно будет готовиться к отбытию Семы и Аси.

С разговора у Эльма тогда пройдет уже больше месяца, и хотя он давал два или три, и «три» звучало у него как крайний срок, а не как норма. И на самом деле, если других дел не предвиделось, лучше было не затягивать и до двух. Чем раньше они начнут, тем скорее все сделают, это казалось логичным.

Однако совсем без дела две недели сидеть было бы, впрочем, глупо, да и просто скучно. Значит, нужно было дело. Большое, общее, на всех, как когда-то, когда мы вчетвером или впятером ехали куда-то с саквояжами и не знали, что найдем.

И для того, чтобы выбрать дело, я не забыл взять из Лавки папку, в которую не заглядывал с июля. Она была толстая, перевязанная тесьмой, листы в ней шли разным почерком: крупным Вариным, круглым Лариным, неряшливым Азалии.

Это было все, что приходило, пока я был слишком занят Игнатьевым, Гранью, столицей и прочим. Девочки принимали заказы, записывали со слов: кто, откуда, что случилось, как связаться. Разумеется, к середине сентября часть дел уже могла быть закрыта другими путями, но, уверен, тут вполне могло найтись что-то, что сумеет занять нас на эти две недели.

Я развязал тесьму и разложил листы на столе в холле гостиницы на две стопки, не читая: те, где было слово «сломался», направо, остальные налево. Правая стопка вышла, понятно, втрое толще.

– Ремонт, – сказал я. – Это на потом. Это в любом случае довольно банально и не потребует команды.

– Согласна, – кивнула Варя. – И еще, если уж брать одно на всех, пусть будет с дорогой. Чтобы и виды, и места посмотреть новые, и какую-то часть времени скоротать в пути.

Никто не возразил. Зоя пожала плечами, Сема сказал «правильно», Ася уже читала левую стопку.

– Лечебница уездная, на окраине, – сказала она. – Ледники у них на артефактах, и к утру в них тепло, лекарства пропадают. Полчаса извозчиком.

– Близко, – поморщилась Варя. – Дороги нет.

– И это по моей части, – поддакнула Зоя. – Почти уверена, там накопитель выработался, полдня работы.

– Ладно, вот еще… – Ася отложила в сторону несколько вариантов, видимо, показавшихся ей неподходящими по умолчанию. – Речная пристань, пароходство. У них сломался подъемный кран, пишут, иногда начинает мотать грузы без контроля.

– Не, – покачал я головой, не отрываясь от своей чашки чая. – Во-первых, пристань это тоже не дорога, а во-вторых, это опять про починку, просто другими словами.

Ася отложила лист. И прочла:

– Стекольный завод. Соседняя губерния. Печи держат жар неровно. Три дня пути в одну сторону.

– Шесть дней дороги на две недели, – снова отбраковал я. – Слишком долго.

– Ну ты привереда.

Она отложила и этот. Взяла следующий. Читала молча дольше, чем предыдущие, потом подняла голову.

– Вот. Слушайте. Кажется, что-то интересное. Шоколадная фабрика «Ландсберг», Марьино, это к юго-востоку, полтора дня дороги. Владелец барон Карл Оттович Ландсберг, заявку оставлял управляющий. Фабрика большая, оборудование артефактное. С начала августа часть партий сходит с конвейера несъедобной. – Она перевела взгляд на лист. – Соленый шоколад. Кислый. Горький, как хина. И с вкусами, которые они описать не берутся. Не отравленный, проверяли, просто в рот взять нельзя.

– Интересно, – кивнул я. – Что еще?

– Порча идет коробами, – продолжала Ася. – Не одна плитка, а целый ящик для отправки в магазин. Иногда один ящик в день, иногда двадцать. Разные дни, разные сорта, никакой закономерности. Они вынуждены теперь дегустировать каждый короб перед отправкой, утилизировать, что нельзя есть, отзывают то, что проскочило. Пишут о значительных убытках. Диагностика проведена всеми приборами не по разу, приглашали колдунов, проводили ритуалы. Ничего. Но остановить производство нельзя, это конец фабрики и городка при ней.

– Масштабно, необычно, плюс фабрика шоколада, а на это как минимум будет интересно посмотреть, – подвел итог я. – То что надо.

– Тут еще есть, – Ася перевернула лист. – Утренние смены время от времени находят в цехах следы. Как будто ребенок босиком по шоколаду прошел, только следы не только на полу, но еще на стенах и на потолке. Никто его не видел. Никому он не вредил, но звучит все равно довольно пугающе. Рабочие дали ему имя. Кузя.

– Кузя? – повторил Сема.

– Так написано.

– Ну все, – сказал Сема. – Я еду. Мне даже неважно, что там с шоколадом. Мне важно, кто такой Кузя.

Хотя судя по его выражению лица и от шоколада он не откажется. От коробки… или десяти коробок.

Зоя взяла лист у Аси, пробежала глазами и вернула.

– Месяц лежит, может уже быть не актуально. Но если актуально, я за.

– Полтора дня пути, – обозначила Варя. – Дорога есть.

– Фабрика на артефактах целиком, – сказала Зоя. – Я таких не видела, только читала. Я бы посмотрела, честно.

Согласие было единогласным.

Я взял лист и прочитал сам, теперь уже от начала до конца. Все действительно выходило очень и очень занимательно.

– Фабрика, – сказала Ася и положила лист отдельно от обеих стопок. – Загадка, дорога, производство. Всем интересно, я по лицам вижу. Едем.

Я сложил лист вдвое и убрал в карман.

– А там дадут шоколад пробовать? – всё же спросил Сема. Было видно, что долго собирался. – Я имею в виду, нормальный. Не соленый.

– Если поможем – дадут, – уверенно кивнул я.

Утром я спустился к конторке гостиницы, где стоял магограф для постояльцев, и отправил в Марьино короткий запрос: кавалер Воронов, Грозов, по заявлению от августа; в силе ли обращение.

Ответ пришел уже через сорок минут, мы еще завтракали. Портье принес ленту на подносе, как приносят телеграмму, и Варя прочитала ее вслух, потому что я жевал.

– «Обращение в силе. Куда вы пропали. Порча каждый день, причина не установлена ни одним способом. Ждем немедленно, встречу лично. Заботин, управляющий». – Она опустила ленту. – «Куда вы пропали» с точкой.

– Он месяц ждал. Имеет право на точку.

– Едем сегодня? – спросила Варя.

– После обеда. Надо найти экипаж.

Илье я послал записку с гостиничным мальчишкой, в институт на Мельничную, и приписал внизу: «Первое дело. Если хочешь, сегодня». Он пришел через часа полтора с лишком, с сумкой через плечо, красный и мокрый: бежал, похоже, от самого института.

– Отпросился, – выдал он с порога. – Меркулов отпустил. Сказал, что если из этого выйдет курсовая, он не против. Что брать?

– Инструмент, я чего-то призабыл и взял с собой из Лавки только походный набор. Одежду. Думаю, все, остальное на месте купим, если понадобится.

– Весь? У меня его два ящика.

– Тогда один. Тот, что тяжелее.

– Понял. – Он поправил сумку. – А Кузя из вашей записки это кто?

– Вот это мы и едем узнавать. Съезди домой за вещами, я вызову тебе извозчика. Не торопись и помойся. Ты все-таки в одной карете с дамами поедешь.

Глава 21

Сема вскоре уже договорился об экипаже: большом, крытом, на шестерых с багажом, с кучером, который возил в ту сторону и знал, где ночевать.

Выехали мы после полудня. Дорога шла на юго-восток, сначала вдоль залива, потом через лес, и первые часы все молчали: давно не сидели вместе в одной коробке на колесах. Потом Зоя повернулась к Илье.

– На такой фабрике генераторы стационарные, в бетоне, – сказала она. – Иначе линии не прокормить. Верно?

– Тогда у них своя генераторная, – сказал Илья. – Я бы на нее посмотрел раньше, чем на конвейеры.

Дальше эти двое не замолкали до ночевки, и я узнал о промышленных накопителях больше, чем хотел. Ася смотрела в окно. Сема спал, уронив голову на грудь.

Ночевали на постоялом дворе у развилки: длинный дом, конюшня, хозяйка, которая пересчитала нас по головам и все равно принесла еды на семерых. Сема съел за седьмого.

К Марьино подъезжали на второй день, к вечеру. Трубы фабрики поднялись над лесом раньше, чем показались крыши: четыре трубы, кирпичные, высокие, и над ними не дым, а ровное дрожание воздуха, какое бывает над артефактной печью.

Потом лес кончился, и открылся, наконец, сам городок: одинаковые двухэтажные дома рабочих в четыре улицы, площадь, а за ней, во всю ширину, корпуса фабрики из красного кирпича с белыми окнами. Запах какао проник в экипаж раньше, чем мы въехали в первую улицу.

Ася повела носом и впервые за два дня улыбнулась.

– Вот так жить… – протянула она. – Каждый день – восторг!

– Каждый день привыкаешь, – пожал я плечами. – Неделя, и перестанешь замечать.

– Я бы не перестала.

Гостиница стояла на площади, напротив фабричных ворот, и строили ее явно под экскурсантов: в вестибюле на стенах светописи в рамах, одна к одной. Закладка первого корпуса, старый барон с лопатой, конвейер тридцатилетней давности с людьми в белых колпаках, императрица, еще не седая, в дверях цеха, с плиткой шоколада в руке и надпись под стеклом о посещении. На конторке стояла вазочка с шоколадом, завернутым в фольгу с гербом.

Сема взял одну, посмотрел на портье, портье кивнул. Сема взял еще три.

– Это же для гостей, – сказал он мне. – А я гость.

Номера дали на втором этаже, все в ряд. Разложиться мы, впрочем, не успели: внизу хлопнула дверь, и портье поднялся сказать, что нас спрашивают.

Управляющий ждал в вестибюле, стоя и нервно притоптывая. Сухой человек лет пятидесяти, в темном пальто, застегнутом до горла, с портфелем под мышкой; усталости на его лице было уже явно куда больше недели. Увидев нас на лестнице, он не сел и не пошел навстречу, а просто выпрямился.

– Кавалер Воронов. Федор Ильич Заботин, управляющий фабрикой. Мы вас очень ждали.

– Петр Алексеевич, – сказал я и пожал ему руку. – Федор Ильич, я должен извиниться сразу. Ваше письмо пролежало почти месяц. У меня были обстоятельства семейного рода, срочные, и связи со мной не было. Это не пренебрежение, поверьте.

– Мне так и передали, что вы в отъезде, когда я справлялся. – Он говорил ровно, без упрека. – Я не в претензии. Что месяц потерян, это меня гнетет, но это не к вам. Хорошо, что вы здесь. Правда хорошо.

– За месяц что-то изменилось, Федор Ильич?

– Ничего. В том-то и дело. Каждый день одно и то же. – Он посмотрел на часы над конторкой, тяжело вздохнул. – Смена еще идет, линии работают. Если вы не слишком устали с дороги, я бы просил поехать сейчас. При работающих линиях вам будет виднее, чем при остановленных, а до конца смены два часа. Экипаж у крыльца.

Я оглянулся на своих. Варя уже застегивала пальто. Ася сунула в карман что-то из саквояжа. Зоя просто кивнула. Илья держал сумку с инструментом и явно был готов ехать куда угодно. Сема дожевывал вторую шоколадку.

– Едем, – сказал я.

Мы вышли на площадь. Экипаж стоял у крыльца, длинный, на восемь мест, герб на боку. Над крышами, в пятидесяти шагах от нас, дрожал воздух над трубами. По сути мы могли бы дойти и пешком, вообще без труда. Но раз уж вызвали…

Фабричный экипаж въехал в ворота, обогнул первый корпус и встал у второго, длинного, с рядом окон в два этажа. Заботин вышел первым и подождал, пока выберемся мы.

– Пойдем по ходу продукта, – сказал он. – Так проще понять, и так я вожу всех. Начало здесь.

Начало было складом. Мешки из грубой ткани поднимались до потолка стенами с проходами между ними. Пахло в проходах кислым и землистым, вроде мокрой коры.

– Бобы, – сказал Заботин. – Из колоний, четыре сорта. Здесь еще ничего не пахнет так, как вы ждете. Дальше.

Дальше была обжарка. Там пахло уже именно так. Цех оказался высоким, в три света, с барабанами вдоль всей длины, каждый с меня ростом, на решетчатых станинах. Они медленно поворачивались, над каждым дрожал воздух, как над плитой, только огня под ними не было никакого.

Нагревательный контур сидел в самой станине. Людей на весь цех было трое, в белых колпаках, и работы у них, похоже, было мало: ходили и поглядывали.

– Двести килограммов на барабан, – сказал Заботин. – Двадцать минут. Раньше, на угле, выходило вдвое дольше и уж вчетверо грязнее.

Зоя остановилась у первого барабана и не пошла дальше, пока ее не окликнули. Илья присел у ближней станины и заглянул под нее.

– Не трогать, – сказал Заботин без злобы, просто по привычке.

– Я и не трогаю. Только смотрю, – отозвался Илья.

За обжаркой бобы дробили, там же с них снимали шелуху. Машина была одна, но длинная. В конце ее шелуху уносило потоком воздуха вверх, в широкий раструб под потолком. Воздух этот тоже никто не гнал, ни мехов, ни колес: он просто тянул вверх, сильно. На границе его у меня зашевелились волосы на руке.

– Крупка, – сказал Заботин и показал на желоб, по которому сыпалось что-то темное и блестящее. – Это уже почти шоколад. Но пробовать не советую, горько так, что зубы сводит.

Сема все же взял щепотку услужливо поданной одним из работников ложечкой и убедился в правдивости слов Заботина, громко закашлявшись.

Потом были вальцы – измельчающие крупку валики, потом конши. Конши я запомнил лучше всего: широкие чаны, в которых тяжелые катки ходили по кругу в густой темной массе, медленно, со звуком, с каким дышит большой спящий зверь. Масса блестела. Она была уже шоколадом, только жидким, а пахла на весь цех так, что Сема перестал разговаривать вовсе, то и дело сглатывая слюни.

Темперирование было в соседнем цехе. Там Заботин задержался сам, без наших вопросов.

– Вот из-за этого нас и построили, – сказал он. – Шоколад надо нагреть, остудить, снова подогреть, все точно до полуградуса, иначе он седеет и крошится. На огне это искусство, и мастеров таких на всю страну десяток. Здесь это делает одна машина. Один контур на нагрев, один на холод. Но сами артефактные аппараты огромны.

– Кто ставил? – спросил Илья. – Контуры.

– Столичная мастерская. Ставили при старом бароне. С тех пор чиним сами, свои техники. Ни одной чужой руки.

Илья кивнул так, будто это что-то ему объяснило.

Я поглядывал на своих. Зоя застревала у каждой машины. Илья лез под каждую станину. Сема глубоко дышал, впитывая запахи. Варя заинтересованно оглядывалась по сторонам, хотя и держалась середины цеха, явно стараясь не подходить к аппаратам.

Не то, чтобы ей было неприятно или тем более противно, но ей, насколько я знал, эта экскурсия должна была быть наименее интересна. Варя терпеть не могла шоколад в чистом виде, и запах какао сейчас ее скорее всего откровенно раздражал, хотя фабрику, уверен, она разглядывала с искренним любопытством. Кстати, почему-то шоколадные тортики она более чем обожала.

Ася держалась рядом со мной и то и дело сообщала результаты своих проверок: она искала, где здесь колдовство, а найти не могла.

Все это было очень старое и очень новое разом. Шоколад делали так же, как сто лет назад, теми же ступенями, а вместе с тем ни одного огня, ни одного ремня, ни одной трубы с паром на всей фабрике не было. В цехах я бывал, и в больших, но целиком на артефактах не встречал ни одного.

Формовка была последней стадией перед упаковкой. Здесь шоколад лился из широкого носика в формы, лента уносила формы в длинный низкий тоннель, из тоннеля выходили уже плитки, темные, твердые, и ссыпались на другую ленту по десять в ряд. Дальше их оборачивали в фольгу, уже руками. Плитки были маленькие, плоские, в половину ладони и, видимо, с таким аппараты нормально уже не справлялись.

– А можно попробовать? – спросила Варя и посмотрела на Заботина.

Кажется, она поняла, что он заметил ее отличное от остальных поведение и принял нелюбовь к шоколаду на личное и таким образом решила как-то показать, что дело не в нем и не в фабрике. Вот за это я ее и любил. В том числе.

Он повел рукой: берите.

Варя сняла с ленты одну, откусила угол и стала жевать, но почти сразу остановилась. Лицо у нее сделалось таким, будто у нее во рту оказался кусок мыла или чего похуже. Она отвернулась, выплюнула в платок, как культурная девушка, но так и осталась с платком у губ. Глаза у нее были мокрые от выступивших слез.

– Что это? – спросила она наконец. – Что это такое? Это же не… Фу, какой ужас! Вот поэтому я… – она осеклась.

Заботин повернулся к ленте.

– Опять, – сказал он негромко. Потом громко, техникам: – Третья, стоп! Останавливайте!

Двое в колпаках уже бежали к линии. Один дернул рычаг на станине, другой что-то сделал у носика. Лента замерла. Плитки остались на ней рядами, темные, блестящие, неотличимые от тех, что вышли минуту назад.

– Вот, – сказал Заботин мне. – Вот это и есть. Теперь участок стоит. Часа два-три. Все, что на нем, снимаем в утиль: готовое, то, что в формах, то, что в тоннеле. Потом запускаем и пробуем. Если еще не исправилось, проверяем каждый час. Мы уже наловчились, Петр Алексеевич. Знаете ведь, как быстро человек ко всему привыкает? Мы к этому привыкли за месяц.

– Понимаю.

– М-да. Но это фабрика, и мы каждый день терпим убытки. За сутки почти каждый конвейер хотя бы раз, да начинает чудить. Иногда это даже два за раз. По сути мы уже больше полутора месяцев работаем только на семьдесят-восемьдесят процентов мощности, и это не считая того шоколада, что приходится утилизировать. – Он не жаловался. Он просто объяснял.

Сема между тем подошел к Варе.

– Дай.

– Сема, не надо.

– Дай, говорю. Мне интересно.

Она отдала ему остаток плитки. Он откусил, подержал во рту и выплюнул, чего за все годы при мне с Семой не случалось.

– Соль, – сказал он с отвращением. – И еще что-то. Соль в начале, а потом…

– Да, – сказала Варя. – Вот именно. А потом.

Я снял перчатку с правой руки и пошел к остановленной ленте.

Станина была теплая. Я положил на нее ладонь с перстнем и закрыл глаза, потому что так было проще, когда рядом говорили.

Контур виделся под железом чисто, как чертеж. Питающая нить поднималась от пола, разветвлялась на нагрев носика, на ход ленты, на холод тоннеля. В каждой ветке мана текла без рывков, без узлов, без той ряби, какая бывает у «больного» артефакта. Совсем ничего.

Я открыл глаза и подождал, пока цех перестанет двоиться, потом перешел к соседней линии, четвертой, которая работала. Положил руку. То же самое. Один в один, только у четвертой лента шла, а у третьей стояла.

Лавка сейчас сказала бы что-нибудь. Не по делу, может быть, но сказала бы. Я привык за годы к тому, что смотрю не один. Но сейчас я работал один, без монокля, без голоса в часах, а цех вокруг был просто цехом. Я заметил, что жду, и перестал ждать.

Камертон был в кармане пиджака. Я достал его, ударил о ладонь и приложил ножкой к станине у самого носика.

Звук пошел по железу и вернулся. Чистый. Я передвинул камертон дальше, к тоннелю, ударил, приложил. Чистый. Еще дальше. В книжечке Апостофина по его опыту работы с камертоном, которую я дочитал за три вечера, были некоторые трюки, которые я хотел проверить, но на полностью рабочем артефакте это было невозможно.

– Что слышно? – спросил Илья над самым ухом. Он держался за спиной, тихо, с ящиком под мышкой и, кажется, не дышал.

– Чисто.

– Это же хорошо?

– Нет. Я не знаю, где искать.

Ася прошла вдоль линии от носика до конца тоннеля, медленно, с раскрытой ладонью над лентой. Ладонь у нее чуть светилась. Техники не удивились: колдунов сюда, видимо, водили уже не раз. У тоннеля она опустила руку.

– Чисто, – сказала она мне. – Ни проклятия, ни следа ритуала. Никто эту машину не трогал. Вообще никто, Петр, я бы почувствовала даже старое.

– Вот и наши то же говорили, – сказал Заботин. Он ждал в стороне, руки за спину, не торопил. – И приборы то же. Линии не ломаются. Просто какая-то вдруг начинает выдавать вот эту дрянь. Потом отпускает сама. Потом начинает другая. Мы уже перестали искать порядок, которого нет.

– Все линии?

– Не по очереди, но все. И вальцы тоже, и конши, только там оно проявляется реже, к огромному счастью.

Он помолчал.

– Я вам скажу честно, Петр Алексеевич, почему мы вас ждали. У вас уже есть определенная репутация последней инстанции. Все дела, за которые вы брались, насколько мне известно, заканчивались разрешением проблемы, так или иначе. И если уж и вы ничего не увидите, то остается одно: менять аппаратуру. Всю, цех за цехом. Это дорого так, что барон может даже влезть в долги, несмотря на прибыльность завода все эти годы. Но если считать на год или тем более на десять лет вперед, это дешевле, чем-то, что мы сейчас выбрасываем.

– Не спешите.

– Я не спешу, но, признаться, я уже в отчаянии.

– Тем более. Во-первых, я здесь двадцать минут, рано говорить, что мы ничего не увидим. А во-вторых, замена может и не помочь. Если дело не в машинах, вы поставите новые и получите то же самое, только за очень большие деньги.

Заботин молчал. Потом спросил тихо:

– А что тогда делать?

– Пока не знаю. Расскажите мне про Кузю.

Он даже не переспросил. Только чуть дернул щекой.

– Значит, ваша барышня и это записала. Хорошо. Следы, значит. Детские ступни, шоколадом. Каждое второе-третье утро первая смена находит их в каком-нибудь цехе. По полу, по стене и по потолку, они появляются просто посреди цеха и исчезают тоже будто в никуда.

Сема открыл рот и закрыл.

– Мы делали все, что можно придумать, – продолжал Заботин. – Сидели в засаде, я сам сидел, две ночи. Ставили капканы. Потом приглашали мага, тот поставил свои ловушки, колдовские или вроде того, я в них не разбираюсь. И вот что странно: когда дежурим или когда ловушки стоят, следов нет. Ни одной ночи. Убрали ловушки, перестали приходить по ночам – через день следы. Он чувствует, что ли. Или знает.

– Кто-нибудь его видел?

– Никто. Ни рабочие, ни сторожа, ни маг. Никому он не вредил, ничего не сломал, только следы. Рабочие его любят даже, честно сказать. Имя дали. Носят ему конфеты на подоконник, по утрам конфет нет.

– Может, сторожа едят, – сказал Сема.

– Может, и сторожа.

Я убрал камертон в карман.

– Федор Ильич, мы проведем ночь на фабрике. Сегодня.

Он посмотрел на меня без удивления, только с усталостью.

– Что угодно. Любые меры, какие вы сочтете нужными. После смены фабрика ваша, я вас впущу сам и сам запру, чтобы вам никто не мешал.

– Спасибо.

– Федор Ильич, – сказал Илья. – А генераторную можно посмотреть? Сейчас.

– Сейчас нельзя, там жар, машины работают. Она под этим цехом, спуск за конторкой. После смены, когда остынет, пожалуйста, хоть всю ночь сидите.

Илья кивнул и перехватил ящик под другую руку.

Техники, пока мы говорили, уже сняли с ленты плитки и теперь снимали формы из тоннеля, одну за другой, ставили их в низкий деревянный короб с черной полосой на боку. Короб был почти полный. Шоколад в формах блестел, гладкий и красивый, ничем не отличимый от того, который сейчас на четвертой линии оборачивали в фольгу.

В гостиницу нас отвезли тем же экипажем. Времени до конца смены оставалось немного, так что мы поужинали внизу, в столовой для постояльцев, где кроме нас сидел один коммивояжер с газетой. Он ушел, как только Сема начал говорить в полный голос.

– Домовой, – Сема поднял палец. – Я сразу сказал и повторю. Такие живут при печах. Тридцать лет его никто не трогал, а тут что-то ему не понравилось. Может, сорт новый завели. Может, печь его любимую переставили. Обиделся и портит.

– Домовых не существует, – покачала головой Ася.

– Это ты не видела просто. У нас в трактире был. Отец ему блюдце с молоком ставил.

– И что, помогало?

– Не знаю. Но ни разу не портилось ничего, вот и думай.

– Следы, – сказала Зоя. – Хорошо, пусть домовой. Но домовой, который солит шоколад через артефактный контур, это уже не домовой, это инженер.

– А что тогда?

– Питание. – Зоя отодвинула тарелку и стала рисовать мокрым пальцем на скатерти, чего Варя явно не одобряла, но промолчала. – Все машины сидят на генераторах. Генераторы в бетоне, им тридцать лет, кто их проверял по-настоящему? Скачок маны, короткий, контур его переваривает, ничего не горит, но нагрев на полградуса уходит, и вот тебе кислый шоколад. Потом скачок на другой ветке, кислый там.

– Полградуса не объясняют тот вкус, – сказала Варя. – Поверь, даже самый пережженный шоколад не даст ту гадость во вкусе.

– Полностью поддерживаю, – кивнул Сема. – Но я все еще уверен, что это домовой.

– Я не говорю, что знаю как именно это работает, – подняла палец Зоя. – Я говорю, что уверена, откуда растут ноги.

– Генераторы, – сказал Илья. – Только не скачок. Если бы скачок, Петр Алексеевич увидел бы рябь, а он говорит все ровно. Надо вниз, в генераторную, и смотреть там, а не по цехам.

– Ты с самого приезда хочешь вниз.

– Да. И буду хотеть, пока не спущусь.

– Тогда может это люди? – вздохнула Варя.

Все обернулись к ней.

– Ну а что? Кому-то нужно, чтобы фабрика встала. Соседям, конкурентам, хоть тому же барону, откуда мы знаем. Кто-то внутри, из своих, делает что-то с машинами ночью, а следы рисует, чтобы все думали про нечисть и не думали про людей. Ребенка привел и провел по шоколаду. По потолку не знаю, как, но мало ли.

– Через ловушки мага? – спросила Зоя.

– Если он свой, он знает, где ловушки.

– А зачем тогда следы, если и так все портится?

– Чтобы искали Кузю, а не его.

Стало тихо. Сема первым потянулся за хлебом, а Варя пожала плечами: она, правда, сказала лишь то, что думала.

Я слушал и не вмешивался. Думал. Строить теории пока что было рано, ну, кроме того, что домовых не существовало. Версий было много, но для начала стоило все-таки проверить фабрику ночью, когда нам не будут мешать.

– Ты чего молчишь? – спросила Варя.

– Слушаю.

– И что?

– Пока ничего. Вы все правы в чем-то одном и не правы в остальном. Я тоже.

– Это не ответ.

– Не ответ, – согласился я. – Дам ответ чуть позже, ночью.

Ася встала первой, поднялась к себе и принесла сумку. Расстелила на скатерти соседнего стола полотенце и стала выкладывать на него мел, кусками, медные стержни длиной с карандаш, штук двадцать, склянки с порошками, свечи и прочую колдовскую атрибутику.

– Ты что делаешь? – спросил Сема.

– Готовлюсь. Ночь длинная.

– Да уж, – кивнул я. – Все тоже готовьтесь. Кто знает, что мы там найдем или на что наткнемся.