Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Мысль эта была не новой. Она пришла мне ещё на дороге из Риги, когда я впервые посчитал, сколько будет идти раненый по здешней грязи до главного госпиталя. Тогда Виллие велел изложить её набело и приложить числа.

Теперь числа у меня были.

Я достал тот самый лист, положил рядом виленские ведомости и пересчитал всё заново. От того места, где сойдутся армии, до Вильны триста вёрст. По здешним дорогам, мёрзлым колеям и тряским подводам – это восемь суток, ежели повезёт с лошадьми, и десять, ежели не повезёт.

Восемь суток. Простреленное бедро столько не выдерживает. Один истечёт кровью в первые часы, другой дотянет до вторых-третьих суток и сгниёт. Раненный в живот не доезжает никогда. Перелом голени, который можно спасти в первые часы, за восемь суток делается такой бедой, что режь и не спрашивай.

Стало быть, мои тысяча двести коек, разбор у ворот, известь в трёх палатах и тринадцать выученных фельдшеров ждут тех, кто до них не доедет.

Главный госпиталь есть склад для тех, кто уже вне опасности. А спасать надобно там, где падают.

Я сидел над листами до третьих петухов, и к утру дорожная мысль превратилась в настоящий проект – с людьми, подводами, припасом и числами.

Виллие прочёл его стоя, не садясь, и дважды перечёл второй лист, где были числа.

– Восемь подвод, – проговорил он. – Два лекаря. Шесть фельдшеров. Котлы, палатки, известь, гипс, эфир. И всё это идёт за войсками и разворачивается там, где будет дело.

– Так, Яков Васильевич.

– Такой части не существует, Салтыков.

– Оттого и прошу.

Виллие положил листы на стол и смерил меня своим долгим взглядом.

– Знаете, что вам скажут? Что раненого надлежит отправлять в тыл, где койки, лекари и припас. Что при войске лазарету не место, ибо войско движется. Что вы затеваете беспорядок.

– Скажут. А я отвечу, что раненый до тыла не доедет, и приложу числа.

– Числа приложите непременно, – он взялся за перо. – Пишу вам предписание. Только имейте в виду, я даю вам бумагу, а не полк. Людей и подводы вы станете выбивать сами, и выбивать будете у тех, кто вас уже не любит.

Добывал я всё это четыре дня, и дались они мне тяжелее месяца работы в палатах.

Бумагин выслушал меня с искренним недоумением.

– Подвижной лазарет? Позвольте, а по какому штату? У меня в расписании есть госпиталь главный, есть временный, есть этапный пункт. Подвижного нет, а чего нет в расписании, того не существует вовсе.

– Тогда впишем, – я положил перед ним лист. – Отряд из восьми подвод, командированный от госпиталя для приёма и перевозки больных с передовых мест. Такая статья у вас есть, я в ваших же бумагах вычитал.

Бумагин прочёл, пожевал губами и уставился на меня почти с уважением.

– А вы, сударь, порядочная язва. Извольте, по этой статье отпущу.

Со смотрителем вышло тяжелее.

– Подвод не дам, – сказал Лещёв ровно. – Не оттого, что не желаю. Все расписаны на месяц вперёд под провиант и дрова. Возьму у одного, недодам другому, и через неделю у меня встанет кухня.

– Тогда дайте худших, тех, что у вас на списание. Я подпишу бумагу, что беру их на свою ответственность. Вам это выгоднее, чем держать их на балансе.

Лещёв думал долго, как думает счетовод.

– Восемь, – сказал он наконец. – Шесть худших и две крепкие. Ежели уж вы поедете вперёд, сударь, то везти оттуда вы будете людей, а не дрова. Только бумагу вашу напишите так, чтоб меня после не съели.

Голиков не сказал ничего.

Он пришёл ко мне вечером, стуча палкой, привёл с собой двоих служителей и сказал одно.

– Берите. Оба здоровые, оба со мною третий год. Всё равно я их до весны не докормлю. – И, уже уходя, обернулся. – Вы там, сударь, поаккуратнее. Я, знаете, за восемь лет тут навидался приезжих из Петербурга. Все были храбрые. Вернулось двое.

Припас мне отпустили быстро и на удивление любезно. Даже чересчур.

Красовский подписал приёмный лист, не глядя, и передал мне с поклоном, и в поклоне этом я почуял неладное так же ясно, как чую гниль под повязкой. Я перебрал бочонки при его людях, вскрыл два наугад, попробовал корпию на разрыв, проверил спирт. Всё оказалось в порядке.

И это мне понравилось меньше всего. Аристарх Модестович не тот человек, чтобы упустить случай.

Стало быть, подлость лежит где-то в этих восьми подводах и вылезет в тот час, когда мне будет не до неё.

Выехали мы в конце ноября, и провожал нас весь двор.

Накануне у ворот госпиталя читали манифест. Государь объявлял войну теми словами, от которых у собравшихся выпрямились спины. Французы попирают веру и законы, и держава наша обнажает меч. Через несколько дней читали второй манифест, о земском ополчении, и в нём говорилось о сборе шестисот тысяч ратников со всей России.

Шестьсот тысяч. Я стоял в толпе, слушал и по своей привычке считал, во что это выльется к весне. Шестьсот тысяч мужиков, сведённых в партии и ведомых по осенним дорогам ночевать вповалку по сараям.

А у меня восемь подвод и памятка в одиннадцати списках. С чего-то надо начинать.

* * *

Дорога на юго-запад забрала у нас три недели, и эти недели помню лучше иных лет обеих своих жизней.

Сперва нас поливал дождь. Потом ударил мороз, колеи встали железом, и подводы били по ним так, что у больных выворачивало нутро. Потом опять пошёл дождь, и всё раскисло до чёрной каши, в которой лошади вязли моментально.

Пятнадцать вёрст в день. Иной раз десять.

На четвёртые сутки Юлиус, вылезая из-под фуры, которую мы вытаскивали в третий раз за утро, произнёс по-русски первую свою связную фразу, и состояла она из четырёх слов. И каждое было матерным.

Никитин выпрямился рядом со мной, вытер лоб грязным рукавом и поглядел на него с отеческой гордостью.

– Во. Пошёл человек. Михайло Алексеевич, слыхали? Наш становится.

– Слыхал. Алексей, ты его хоть чему-нибудь приличному научи.

– Приличному в другой раз, – рассудительно сказал Никитин. – Приличное ему тут ни к чему.

В деревнях, где мы вставали на ночлег, я делал то, ради чего ехал. Всякий полк, всякая рота, всякая партия рекрутов на нашем пути получала одно и то же. Осмотр, отделение больных, известь, памятку и объяснение на пальцах.

И всякий раз я упирался в одну и ту же стену.

В местечке за Гродно нас принял мушкетёрский полк, третью неделю стоявший на квартирах. Командовал им полковник Свечин, человек боевой, совершенно уверенный в себе, и выслушал он меня с той вежливостью, за которой ничего нет.

– Вываривать рубахи, – повторил он. – Господин лекарь, у меня солдаты, а не барышни. Двадцать лет служу. Никогда рубах не варили и по сю пору живы.

– Не все живы, Пётр Иванович. У вас в лазарете сорок один человек, я нынче считал. Из тысячи двухсот. И это до боёв.

– Осень, – пожал плечами Свечин. – Всегда так.

Вот тут я и понял, что спорить бесполезно. Человек этот не злодей и не дурак. Он двадцать лет видит одно и то же и полагает это законом природы, как дождь.

Спорить было бесполезно. Оставалось показать.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда просьба. Дайте мне одну роту на две недели. Любую, худшую. Я в ней заведу свой порядок, а вы не мешайте. Через две недели поглядим на числа, и ежели я окажусь дураком, то перед вами извинюсь при офицерах.

Свечин глянул на меня с интересом.

– А ежели дураком окажусь я?

– А вы окажетесь не дураком, а человеком, который сберёг сотню солдат к весне.

Он дал мне третью роту, самую замотанную, стоявшую в худших избах.

Две недели Никитин с Юлиусом жили в этой роте почти безвыездно. Рубахи выварили в котлах, полы вымыли известковой водой, отхожие места отнесли и засыпали, воду брали только кипячёную, и я поругался из-за неё с ротным кашеваром до хрипоты. Людей на избу размещали по счёту, а заболевших в тот же час выносили в отдельную хату.

На четырнадцатый день я положил перед Свечиным лист.

В третьей роте за две недели у меня слегло четверо. В соседних, живших по-старому, – девятнадцать и двадцать три.

Полковник читал долго. Потом поднял голову.

– Четверо, – сказал он. – Против двадцати трёх.

– Против двадцати трёх, Пётр Иванович.

Он ещё раз перечёл лист, потом встал, подошёл к двери и рявкнул в сени так, что у меня зазвенело в ухе.

– Фельдфебелей ко мне! Всех!

А когда они собрались, повернулся ко мне.

– Говорите им сами, господин лекарь. Меня они послушают из страха, а вас пусть послушают потому, что поймут. И бумагу вашу оставьте, я велю переписать в четырёх списках.

Вечерами я писал письма и складывал их в сумку до первой оказии.

Ответа из Петербурга не было. Ни от Андрея, ни от Сергея, ни от Штосса, ни строки о том, что стряслось дома. Всякий раз, встречая курьера, я спрашивал, и всякий раз мне отвечали, что почта на армию идёт скверно и что многое застревает в Вильне.

Я говорил себе, что виноваты дороги, и сам себе не верил.

А на двадцать первый день, под вечер, впереди загремело.

Никитин, шедший рядом со мной у подводы, остановился и поднял голову к небу, серому и низкому, откуда доносился этот равномерный дальний гул.

– Гроза, что ли? В декабре-то?

– Не гроза, Алексей, – сказал я. – Это пушки.

* * *

Место я выбирал полдня, объехав всё, что было в округе, и взял каменную ригу при мызе, в трёх верстах позади того, где, по словам штабных, станут наши полки.

Взял не за красоту. Стены каменные, значит, от искры не вспыхнут и тепло держат. Две печи, одна с котлом, значит, будет кипяток, а кипяток мне нужнее корпии. Колодец во дворе в двадцати шагах. Ворота широкие, подвода въезжает и разворачивается, не сдавая назад. И выезд прямо на дорогу, по которой пойдут в тыл.

К вечеру рига моя перестала быть хозяйственной постройкой. Солому вымели, полы вымыли известковой водой, столы сколотили из дверей и колод, инструмент разложили так, чтобы брать не глядя. Котёл на огне, фонари на балках, у ворот стол и лист.

А потом я собрал всех и объявил то, ради чего эта рига и нужна.

Кроме меня, в отряде было четырнадцать человек. Никитин, Юлиус, шесть фельдшеров, двое служителей Голикова, четверо возчиков.

– Слушайте меня внимательно, до конца, не перебивая. Завтра или послезавтра сюда повезут раненых. Повезут их сразу и много, десятками, а нас четырнадцать. Ежели мы возьмёмся лечить всякого по очереди, как он приехал, мы к ночи спасём человек пять и потеряем полсотни.

Я взял мел и провёл на стене три черты.

– Оттого мы станем делать иначе. Всякого, кого привезут, я или Алексей Степаныч осмотрим у ворот, и осмотр этот займёт полминуты. И всякого мы отправим в одну из трёх дверей.

Черта первая.

– Сюда те, кому мы помочь не можем. Раненные в живот, в грудь навылет, в голову с открытым мозгом. Их кладут в тепло, дают питья, ежели могут пить, и опия, чтобы не мучились. Возле них сидит человек. Мы к ним не идём.

По риге прошло движение. Я его ждал.

– Черта вторая. Сюда те, кто дотерпит. Раны, которые кровоточат помалу, кости, руки, всё, что до завтра не убьёт. Их перевязывают наскоро, кладут и ждут.

– А третья? – спросил один из фельдшеров, немолодой, с рябым лицом.

– А в третью дверь идут те, кто нынче умрёт без нашей помощи, а с нею выживет. Кровь, которую можно остановить. Кости, которые можно уложить. Раны, которые надо чистить нынче, а не завтра. Ими мы и займёмся все разом.

Рябой фельдшер шагнул вперёд.

– Ваше благородие, дозвольте сказать. Это что же выходит: привезут человека с брюхом пробитым, а мы его в угол, и мимо?

Он спросил честно, и по лицам я видел, что спросил за всех.

– Выходит так, – сказал я. – А теперь слушай, отчего.

Я поставил его перед собой.

– С пробитым брюхом человек умрёт, что бы мы с ним ни делали. Ни ты, ни я, ни первый лекарь империи его не спасём, потому что этого никто в мире не умеет. Ежели я стану с ним возиться, я потрачу на него час. За этот час ко мне привезут четверых, у которых бьёт кровь, и все четверо умрут во дворе, покуда я сижу над тем, кого не спасти. Понял? Я не отказываю ему в помощи. Я его не бросаю. Он получит тепло, питьё, опий и человека рядом. А руки мои получат те, кого руками можно вытащить.

Рябой молчал.

– И вот что ещё, – прибавил я. – Не вздумай думать, что это милосердие. Это арифметика. Милосердие тут будет вечером, когда мы сосчитаем, скольких вынули. Другого счёта у нас сегодня нет.

– Понял, ваше благородие, – сказал он наконец. – Не по-божески, а по уму.

– По уму и есть по-божески, только считать надо.

К ночи всё стояло готовым.

А в сумерках приехал штабной.

Молодой, чистый, в шинели, ещё не тронутой этой землёй, с бумагой в руке. Он оглядел мою ригу с изумлением и объявил, что подвижным госпиталям надлежит стоять не ближе чем в пяти верстах от боевой линии и что мне предписано отойти к утру.

– Не отойду, – сказал я.

– Как это?

– А вот так. – Я подал ему предписание Виллие. – Читайте. Я состою при главном инспекторе медицинской части и в его распоряжении. Ежели у вас есть письменный приказ за подписью, оставьте – я исполню и отпишу инспектору, отчего раненые не довезены. Ежели письменного нет, извольте не мешать.

Он прочёл. Вернул. Лицо у него сделалось красным.

– Вы понимаете, что вы тут положите и людей, и припас?

– Понимаю. И потому, сударь, буду вам очень признателен, ежели вы вместо спора пришлёте мне взвод для прикрытия. Хоть десять человек. Вам этого не жалко, а мне пригодится.

Штабной оглядел меня как сумасшедшего, сел в сани и уехал.

Взвода он не прислал.

* * *

Ночь мы не спали. Утро прошло в тишине, и тишина эта была хуже всего. Дальний гул то нарастал, то опадал. К полудню я поймал себя на том, что в четвёртый раз перекладываю инструмент, и велел себе сесть.

Никитин точил у котла ножи, которых точить было незачем. Юлиус слонялся вдоль размеченной стены и считал что-то по-немецки. Рябой фельдшер спал сидя, и я ему завидовал.

– Михайло Алексеевич, – окликнул меня Никитин. – А вдруг не привезут?

– Привезут.

– А вдруг мимо повезут, в другую сторону?

Я обернулся к нему и понял: дело не в подводах. Он хотел знать, не зря ли мы всё это затеяли.

– Алексей. Ты знаешь, чего я нынче боюсь больше всего?

– Чего?

– Что мы всё сделали правильно, а нас не найдут.

* * *

Первая подвода приехала в третьем часу пополудни, и приехала пустая.

Возчик, мужик в солдатской шинели поверх зипуна, свалился с облучка и заговорил со мной раньше, чем встал на ноги.

– Ваше благородие! Там их… Там их в Заборье, у плетней лежат, десятка четыре, а может, и поболе! Не везут!

– Отчего не везут?

– Дорогу простреливают! – Он махнул рукой назад, туда, где гремело. – По той дороге француз бьёт вдоль, с бугра. Возчики не идут, и я насилу ушёл. Говорят, вечером стемнеет, тогда и вывезем.

Вечером.

Я стоял и считал, и счёт этот занял у меня секунды три.

Четыре десятка раненых, прикинул я. Мороз к ночи возьмёт крепче. Те, у кого кровь идёт, до вечера не доживут. Те, у кого перебиты кости, к вечеру потеряют ноги, потому что за шесть часов на морозе такой перелом превращается в беду, после которой ногу уже не спасти.

А в моей риге чисто, тепло, готов котёл и стоят четырнадцать человек.

– Алексей. Две подводы, ты, я, Юлиус, двое служителей и двое возчиков. Фельдшера остаются здесь и принимают.

Никитин вскинулся.

– Михайло Алексеевич, да как же вы сами…

– Так же, как ты. Бегом.

Он не спорил больше ни секунды.

Пистолеты я взял из сундука.

Оба, мортимеровской работы, подаренные бароном перед отъездом. Зарядил, как учили, шомполом, и руки у меня при этом были спокойные, а голова говорила, что стрелок из меня никакой и что я знаю это лучше всех на свете. Шпагу деда пристегнул. За ремень заткнул третью вещь, куда более полезную. Короткий нож Шамшева с горбатым клювом, которым режут гипс.

Заборье оказалось десятком дворов вдоль дороги, деревней его звали по привычке.

Их и вправду было около сорока. Они лежали у плетней, на соломе, на шинелях, в грязи. Кто-то стонал, кто-то молчал, и молчащие пугали меня больше. Двое ходячих с перевязанными головами бродили между ними и поили из фляги.

Работали мы двадцать минут, и минуты эти были похожи на всё, что я делал прежде, только вдесятеро быстрее. Осмотр, жгут на бедро, жгут на плечо, этого на подводу первым, этого вторым, этому опия и оставить в избе, за ним придут.

Юлиус мой, стоя на коленях в грязи, крутил закрутку на ноге у молодого солдата и считал вслух по-русски, как выучил.

Гремело всё ближе.

Я это слышал, но не вслушивался, потому что мне некогда было, и оттого пропустил ту минуту, когда всё переменилось.

А переменилось оно быстро.

Сперва по дороге мимо нас прошли назад наши вразброд, оглядываясь. Потом ещё. Один из них, унтер с разбитым лицом, крикнул мне на бегу, чтобы уходили, и что егеря отходят и за ними идут.

Я поднял голову.

Со стороны бугра, там, где дорога поворачивала, из низкого дыма выходила на меня конница.

Их было десятка полтора. Тёмные шинели, обшитые шнурами, меховые шапки, и шли они прямо на нас, потому что мы стояли на их дороге, а на дороге стояли две подводы с людьми.

Дальнейшее я помню кусками.

– В избу! – заорал я. – Раненых в избу, кто может! Алексей, подводы за угол!

Помню, как выхватил пистолет и удивился тому, какой он тяжёлый.

Стрелял я с десяти шагов и ни в кого не попал. Зато лошадь под первым всадником шарахнулась от вспышки в сторону, и это спасло моего служителя, тащившего раненого.

Помню второй выстрел и как после него у меня в руках оказались две железки, годные только для того, чтобы ими бросаться.

Помню, как выдернул шпагу деда и встал так, как ставил меня барон за конюшней, вполоборота, узко и как ясно и холодно я понимал в эту секунду, что фехтовать не умею вовсе и что жить мне остаётся, покуда до меня не доедут.

Юлиус рядом кричал по-немецки и махал заступом.

И тут слева, из-за плетней, ударили.

Ударили залпом, ровно, разом, как бьёт только строй, и в дыму я не сразу понял, кто это и откуда. Конница смешалась. Один всадник вылетел из седла, другой завернул коня. Из-за изб, из проулка, на дорогу выходила и на ходу разворачивалась рота.

Они шли быстро и молча, и передние уже опускали ружья, беря вторым темпом.

– Рота, пли!

Второй залп ударил в упор.

Конница откатилась, и стало вдруг тихо, так тихо, что я услышал, как за плетнём стонет раненый и как хрипит подстреленная лошадь.

Рота встала между нами и дорогой, живой стеной в две шеренги.

А от неё, вкладывая шпагу и на ходу оглядывая нас, шёл офицер.

Немолодой, в шинели, простоволосый, с забрызганным грязью лицом. Он шёл ко мне и уже открывал рот, собираясь что-то приказать.

И я увидел его лицо.

Скулы. Разлёт бровей. Прямая тяжёлая переносица. Лицо, которое я знал по портрету в кабинете на Литейной и которое видел всякое утро в зеркале, только старше и жёстче.

Отцовское лицо.

Офицер остановился в трёх шагах.

Он глядел на меня, и с ним делалось то же самое, что делалось со мной.

– Салтыков, – сказал он. – Капитан Салтыков, Павел Алексеевич. А вы, сударь…

И замолчал.

Мы оба поняли разом, кем приходимся друг другу.

И оба в ту же секунду поняли ещё кое-что: бой не кончился.

Глава 11

– После, – сказал Павел.

Одно слово – и всё, что полагалось бы говорить в такую минуту, ушло вместе с ним. Он был старше меня на несколько лет, и сейчас это чувствовалось не только по лицу, потому что первым опомнился он, а не я.

– После, – повторил я.

– Дорогу держу я, – он мотнул головой назад, где его рота уже перестраивалась поперёк. – Тебе двадцать минут. Грузи и уходи. Ежели не успеешь, я не смогу тебя ждать.

– Успею.

Он двинулся к своим, и я поймал его за рукав.

– Стой. Два слова, они тебе пригодятся.

Двадцать минут. Я знал, что трачу из них секунды, и всё-таки тратил: сказать это было важнее, чем сберечь несколько секунд.

Утром я объезжал эту округу полдня, выбирая место под лазарет. Я искал воду, дороги и стены. А заодно, сам того не желая, успел выучить здешнюю землю лучше многих из тех, кто пришёл сюда воевать.

– Гляди сюда, – заговорил я. – Позади плетней, за огородами, идёт лощина. Старая, глубокая, с кустарником. Она выводит вон туда, за поворот дороги, и по ней рота пройдёт, и её не увидят до последнего шага. Я утром по ней ехал.

Павел оглядел то, куда я показывал, и в лице у него что-то переменилось.

– Дальше?

– Поле слева – это вовсе не поле. Это болото. Сверху прихватило, и оно держит человека, ежели идти врозь. Лошадь не держит. Утром мой возчик сунулся напрямик, и коня потом вытаскивали втроём.

– Ты в этом уверен?

– Я не уверен ни в чём, кроме анатомии, – сказал я. – Но коня вытаскивали при мне.

Он кивнул. Быстро, коротко.

– И третье, Павел, – и это моё, лекарское. Ты сейчас начнёшь терять людей. Не убитыми. Живыми. Всякого раненого потащат в тыл двое, а то и трое товарищей, и назад в строй они не вернутся, потому что пока дойдут, пока положат, пока покурят. За час у тебя из строя уйдёт больше народу, чем выбьет француз.

Павел глядел на меня уже иначе.

– Это верно, – сказал он медленно. – Так всегда и бывает. И что же ты предлагаешь?

– Запрети. Строго, при офицерах. Раненых не носить, никому, ни под каким видом. Оттаскивать за плетень и оставлять. У меня двое служителей и две подводы, и они станут делать только это. Твоё дело – стрелять, моё дело – таскать.

– А ежели твои не поспеют?

– Тогда я приду и скажу тебе об этом сам.

Он смотрел на меня секунды две.

А потом повернулся к своим и заорал так, что у меня зазвенело в ухе.

– Фельдфебель! Всем взводам передать! Раненых из строя не выносить! Кто вынесет, отдам под суд! Оттащил за плетень и вернулся в строй! Раненых берёт лекарь!

Кто-то из унтеров переспросил, не расслышав, и Павел повторил ещё громче, с прибавлением слов, которых я не приведу.

Странная штука. С Андреем я познакомился в Петербурге. Павла, которого не видел ни разу, встретил под французскими пулями. Как гарнизонный капитан из Москвы оказался здесь, спрошу после. Если это «после» у нас будет.

Павел ушёл к своей роте, а я вернулся к подводам.

Пистолеты я перезаряжал под плетнём, стоя на коленях, и делал это медленно, потому что быстро не умел.

Порох из рожка. Пуля в промасленной тряпице. Шомпол. Прибить. Полку присыпать, кремень проверить. Барон учил меня этому за конюшней, в сумерках, полгода назад, и я тогда полагал, что учусь для приличия.

Руки помнили. Голова считала.

Два выстрела. Два. Всё, что у меня есть, – это два выстрела и шпага, которой я не владею. И двое служителей, две подводы, Никитин, Юлиус и сорок человек на земле, которых надо вывезти за двадцать минут.

Я защёлкнул замок, поднялся и заорал не хуже брата.

– Первую подводу к плетню! Тяжёлых кладём первыми! Алексей, жгуты проверяй на каждом, кого грузим! Юлиус, ты со мной!

Дальше время пошло рывками.

Мы грузили. Плетень трясся от того, что в него били, и я не поднимал головы, потому что поднимать её было незачем и некогда. Осмотр, жгут, четверо на руки, на подводу, следующий. Юлиус работал рядом, вымазанный до бровей, и считал вслух по-русски, и раненые от этого счёта странным образом успокаивались.

Служители таскали.

Вот это и было главным в тот день, и я это видел, разгибаясь между двумя ранеными.

Строй Павла держался.

В нём не появлялось проплешин. Всякий раз, когда кто-то падал, его оттаскивали за плетень свои же, но оттаскивали на два шага и тут же возвращались в шеренгу, а дальше приходили мои с носилками из двух ружей и шинели. Рота держала огонь ровно, залп за залпом. Строй таял только от попаданий, а не от тех, кто уносил раненых в тыл.

Я видал прежде, как это бывает иначе. Как строй за час выедает сам себя, растекаясь ручейками в тыл.

Красовского я заметил случайно.

Возок стоял за крайней избой, а возле него – человек, которого здесь быть не должно. Аристарх Модестович держал в руках бумагу и озирался. Было ясно, что приехал он не работать.

Он приехал смотреть на меня. Стоять в трёх верстах от линии вопреки положению – есть вещь наказуемая, и лекарь Салтыков, самовольно развернувший лазарет там, где ему не велено, был для него подарком. Оставалось увидеть своими глазами и описать.

А увидел он больше, чем рассчитывал.

– Господин Красовский! – заорал я через двор. – Руки есть? Сюда, живо!

Он вздрогнул и оглянулся на меня.

А в эту минуту двое моих подтащили к возку раненого, унтера с разбитым бедром, тяжёлого, и одному из служителей надо было бежать за следующим. Рук не хватало, и они сунули унтера Красовскому, потому что он стоял ближе всех.

– Держите под мышки! На подводу!

Он взялся.

Я это видел краем глаза и уже отвернулся к своему, и оттого пропустил секунду, в которую всё решилось.

Слева от меня ударило близко, коротко и зло, пули прошли по стене избы, посыпалась щепа. Кто-то закричал.

Красовский выпустил унтера.

Тот упал на землю мешком, всем весом на разбитую ногу, и заорал так, что у меня зазвенело в ухе. А Аристарх Модестович Красовский, лекарь с двадцатилетней практикой, повернулся и побежал.

Он бежал к возку, потом мимо возка, потом через открытое, в сторону дороги, и бежал у меня на глазах тяжело, немолодо, придерживая полы плаща.

Его достали шагов через тридцать.

Бегущего бьют легче стоящего. Солдаты это знают. Красовский – нет. Он упал сразу, как падают, когда попадают в спину, и остался лежать, и я видел издали, что он шевелится.

А между мной и им посреди двора лежал брошенный унтер и кричал.

За унтером я пошёл сам.

Не оттого, что был храбр. Оттого, что мои двое были заняты, а человек лежал на открытом пространстве и орал, и ждать было нельзя.

Я добежал, упал рядом и первым делом зажал ему рот ладонью, потому что крик на открытом месте есть указатель для стрелка. Он замотал головой и вцепился мне в запястье.

– Тихо. Тихо, братец. Я тебя заберу.

Жгут у него сполз. Я перетянул заново, коленом упираясь ему в пах, чтобы прижать сосуд, и он выл сквозь мои пальцы, и это было единственное, что я мог для него сделать посреди двора.

Потащить я его не мог. Он тяжелее меня раза в полтора.

Я привстал, чтобы махнуть своим, и тут из-за угла избы вышли двое.

Пехота. Не наша.

Тёмные шинели, ранцы, короткие ружья. Шли они вразброд, так, как ходят по чужому двору солдаты, отбившиеся или посланные пошарить, и увидели меня раньше, чем я их.

Дальше всё случилось быстрее, чем я успел испугаться.

Первый вскинул ружьё, и я выстрелил в него из левого пистолета с шести шагов, и попал, и даже не понял куда. Он сел. Второй кинулся на меня со штыком, и я отбил его шпагой деда тем единственным движением, которое барон вбил в меня за конюшней, и штык прошёл в вершке от бока.

Он был моложе, крепче и умел то, чему я не учился никогда.

Он ударил ещё раз, я отбил снова, споткнулся о лежащего унтера и упал на спину, и штык вошёл в мёрзлую землю там, где секунду назад было моё плечо.

Правый пистолет был у меня за поясом, взведённый.

Я вытащил его лёжа и выстрелил снизу вверх, почти в упор, и на этом мои два выстрела кончились, а вместе с ними и весь мой запас воинского умения.

Оглушённый, с пустым пистолетом в руке, я первым делом, когда сообразил, что жив, повернул голову к унтеру.

Тот глядел на меня во все глаза.

– Живой? – спросил я.

– Живой, – сказал он с изумлением.

– Ну и молчи.

Мои прибежали через минуту. Унтера унесли, и он всю дорогу держался за мой рукав и не отпускал, покуда его не положили на подводу.

За Красовским я послал двоих, и его тоже привезли.

Дело кончилось к темноте и кончилось лучше, чем начиналось.

Как это вышло, я узнал не сразу и по частям, из чужих рассказов, потому что сам всё это время сидел спиной к бою и работал руками.

Рота Павла прошла лощиной.

Брат мой выждал, оставил основную роту под командой поручика, а сам взял три десятка человек и ушёл за огороды и вышел там, где его не ждали, и ударил во фланг спешенным егерям, поддерживавшим конницу. Егеря подались назад, конница осталась без огня и пошла обходом слева.

Слева было болото.

Кони встали на третьем десятке шагов, и дальше случилось то, что случается со всякой конницей, угодившей в размокшее месиво. Она перестала быть конницей и сделалась толпой людей, которым надо выбираться. Их не преследовали, у наших уже недоставало сил, да и у них пропала всякая охота.

И третье.

Рота, вставшая на дороге в две шеренги, продержала огонь около часа, и к концу его в ней стреляло сто с лишним ружей из ста сорока, я после считал сам. Не потому, что в неё не попадали. Потому, что из неё никто не уходил.

Дорогу удержали. Раненых вывезли всех, до последнего человека.

К риге я приехал затемно и следующие часы уже не помню по порядку.

Помню, что нас нашли. Что подводы шли одна за другой, и не только мои. Что рябой фельдшер стоял у ворот с фонарём и разбирал поступающих сам, тремя вопросами и тремя взглядами, и голос у него был хриплый и злой, и он ни разу не ошибся.

Помню Юлиуса, который на четвёртом часу перестал бормотать себе немецкий перевод и заговорил с ранеными по-русски, коротко и правильно, потому что ничего другого ему уже не оставалось.

– Терпи, братец. Сейчас будет больно. Раз, два, три, – бормотал он.

Помню, как Никитин, которого я оставил старшим на весь вечер, работал в третьей двери один, потому что я застрял на первой подводе. Когда я наконец добрался до него, он поднял голову и сказал одно.

– Двоих взял. Кровь остановил обоим.

И вернулся к работе, а я постоял над ним секунду и пошёл к своим, потому что хвалить его в ту минуту было некогда, а он в похвале и не нуждался.

К третьему часу ночи вал схлынул.

Мы приняли восемьдесят шесть человек. Умерли одиннадцать, и все одиннадцать из тех, кого я разметил в первую дверь ещё у ворот, и ни один из них не умер в одиночестве, потому что рябой посадил при них служителя, никого не спрашивая.

Унтер, которого я вытащил со двора, пришёл в себя часу во втором и первым делом спросил у сиделки, кто его нёс.

Ему сказали. Он долго молчал, потом заявил, что врут, потому что лекари людей на себе не таскают, у них на то служители. Сиделка обиделась и позвала меня.

– Ты чего шумишь? – спросил я, подойдя.

Унтер оглядел меня снизу вверх, задержал взгляд на моём перепачканном сюртуке и на шпаге, которую я так и не отстегнул за весь вечер.

– Ваше благородие… Так это правда вы?

– Я. Лежи и не дёргай ногой, тебе её ещё носить.

Он ничего не ответил. Только когда я пошёл дальше, сказал мне в спину, негромко.

– Я запомню.

Я сидел потом на ящике у стены, с руками, которые не разгибались, и слушал, как в риге переговариваются мои люди.

И вот тогда пришёл Павел.

Он вошёл ко мне с тремя офицерами – все трое в грязи и в копоти, и старший из них, седоватый майор, оглядел ригу и присвистнул.

– Так вот оно как у вас тут.

– Господа, – сказал Павел, и в голосе его было что-то, чего я не понял сразу. – Позвольте представить. Лекарь Салтыков, Михайло Алексеевич. Мой брат.

Майор перевёл взгляд с меня на него и обратно.