Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

Курьер ждал во дворе верхом и слезать не стал.

– Пакет от главного инспектора. Ответа не надобно, велено только расписаться.

Я расписался под фонарём и сломал печать тут же, не отходя.

Бумага была короткая, писанная рукой его писаря, и оттого казённая у меня в пальцах до последней буквы. Подвижному лазарету, состоящему под начальством лекаря Салтыкова, немедля сняться с занимаемого места и следовать к городу Пултуску на реке Нарев, куда стягиваются корпуса армии. Место для лазарета указано при переправе. Прибыть надлежит к тринадцатому числу.

Внизу, уже своей рукой, Виллие приписал четыре слова.

«Берите всё. Будет много».

Я перечёл их дважды и понял, что эти четыре слова весят больше всей остальной бумаги.

– Алексей! Буди всех. Снимаемся нынче же.

Никитин не спросил, куда и зачем. Он спросил другое.

– За сколько, Михайло Алексеевич?

– За три часа.

Он поглядел на ригу, где лежало сорок человек, на две печи, на котлы, на разложенный инструмент, потом на меня.

– Тогда я начинаю с тяжёлых, – сказал он и пошёл.

Три часа эти я запомню. Мокрый снег, темнота, фонари, ругань, скрип. Тридцать двух человек на подводы, каждого закрепить и каждому проверить повязку, потому что тряска рвёт то, что зашито. Восьмерых тяжёлых я оставил в риге с двумя служителями и с наказом, и это было самое паршивое решение той ночи.

Котлы велел в фуру, бочонки с известью перевязать вдвое, ящики Шамшева на солому, скатки в сухое, иначе схватятся ещё в дороге.

Рябой фельдшер, укладывая корпию, ворчал, что этак мы к утру не управимся. Управились за два с половиной часа.

Павел пришёл, когда уже запрягали.

И по лицу его я понял, что и его полк подняли той же ночью и что на двоих у нас было минут пятнадцать.

– Нас туда же, – сказал он. – К Пултуску. Выступаем через час.

– Знаю уже.

Мы постояли молча. Вокруг таскали, кричали, скрипели колёса.

– Ты вот что, – сказал наконец Павел. – Ежели меня привезут, ты меня не жалей. Понял? Гляди, как на всех глядишь, и решай, как на всех решаешь.

– Павел…

– Я серьёзно говорю. – Он поглядел мне в лицо. – Я тебя вчера видел в деле. Ты человека на три группы разбираешь и глазом не моргнёшь. Вот и меня так же. Я не хочу, чтобы через меня кто-то помер.

– Не помрёт, – сказал я. – Сам не привозись, вот и всё решение.

Он засмеялся, хлопнул меня по плечу и ушёл в темноту.

Марш к Пултуску занял двое суток, и за эти двое суток я впервые увидел армию целиком.

До сих пор я видел её кусками, полком на квартирах, ротой на дороге, партией рекрутов, госпиталем.

А теперь она шла мимо меня вся разом.

Колонны шли мимо меня по обочинам, потому что дорога превратилась в чёрное месиво по ступицу. Пехота месила его молча, и над колоннами стоял пар. Артиллерия вязла постоянно, на орудие наваливалось человек по сорок, и через полверсты всё начиналось снова.

Сорок тысяч человек, идущих в одну сторону по болоту.

Я сидел на облучке, глядел на это и считал, потому что иначе не умею.

Двести орудий, при всяком ездовые и прислуга. Тысячи лошадей, которые падут. И десятки тысяч пехоты, что вторые сутки идут мокрыми и ночуют на земле, а завтра станут драться у меня на глазах.

А потом всех этих людей понесут ко мне.

В штабах, судя по всему, творилось то же, что и на дороге.

На ночёвке я слышал, как ругались два штабных офицера, и из ругани этой понял больше, чем из всех бумаг. Главнокомандующий разделил армию на три части и разослал корпуса, потом переменил решение, потом велел спешить к Пултуску ночью, потом, сказывали, вовсе уехал, оставив командование на генералов.

– Как же так? – спросил Никитин, слышавший то же самое. – Кто ж тогда командует?

– Тот, кто ближе к делу, – сказал я. – И, стало быть, завтра всё будет решать не бумага, а тот, кто на месте.

Сказал я это про генералов.

* * *

Пултуск встретил нас городком на правом берегу Нарева, с костёлом, ратушей и старым замком на холме.

И с одной переправой.

Я понял это в первые же полчаса, и понимание это определило всё, что было дальше.

Корпус занимал позицию на правом берегу, впереди города, а позади города текла река. Через неё шёл мост, и мост этот был единственной моей дорогой в тыл. По нему пойдут раненые, по нему повезут припас, по нему, ежели дело обернётся худо, пойдёт армия.

Дом я взял в сотне шагов от моста. Каменный, двухэтажный, при нём сарай и колодец во дворе. Хозяин, пожилой пан с испуганным лицом, начал было объяснять мне по-польски, что у него семья, и я сказал ему единственное, что мог.

– Завтра сюда привезут раненых. Много. Забирайте семью и уезжайте нынче, пан. К вечеру тут будет нехорошо.

Он оглядел мои ящики, подводы и бочонки, которые уже таскали во двор, и всё понял, не дожидаясь перевода.

К ночи дом перестал быть домом.

И я почти ничего не приказывал: люди уже знали, что делать.

Рябой фельдшер, не спрашивая, обошёл первый этаж и мелом обозначил три двери – причём лучше, чем сделал бы я сам. Первую в дальней комнате, потому что там тише, вторую в большой зале, третью у самого входа, чтобы тяжёлых не таскать через весь дом. Никитин ставил котлы и гонял служителей с водой. Юлиус раскладывал скатки, корпию и инструмент, бормоча по-немецки, и раскладывал так, как я показывал ему в Дерпте.

К полуночи всё было готово. Кипяток, известь в двух вёдрах, стол у окна, фонари и лист у входа.

Виллие приехал в первом часу ночи.

Он обошёл мой дом молча, заглянул во все три двери, потрогал воду в вёдрах и задал три вопроса.

– Сколько примете?

– Двести за сутки. Больше не обещаю, людей мало.

– Куда денете тех, кого не сможете отправить?

– Наверх, во второй этаж и в сарай. Сарай с печью, я протопил.

– Мост.

Это был не вопрос. Это было то, ради чего он приехал.

– Мост меня и тревожит, Яков Васильевич, – сказал я. – Дорога к нему одна. Завтра по ней пойдут мои подводы с ранеными. И по ней же, ежели что, пойдут все остальные.

Виллие кивнул.

– Я утром буду на правом крыле, при Барклае. Со мной два лекаря и фура. – Он натягивал перчатки. – А вы остаётесь здесь. И запомните, Салтыков, одну вещь, потому что повторять будет некогда. Всё, что случится на этом берегу от моста до вашего дома, станет вашим делом. Не оттого, что я вам это поручаю. Оттого, что ближе вас никого не будет.

Он уехал, а я вышел во двор и постоял, глядя на мост.

По мосту тянулись подводы с провиантом, и стояла кругом та особая суета, какая бывает перед делом. Часовой у въезда грелся, притопывая. Со стороны позиции доносились голоса, стук топоров и конское ржание.

Снег с дождём шёл всю ночь.

Я оглядел дорогу, которая от моста поднималась к городу, и прикинул, сколько по ней пройдёт народу и в какую сторону.

А потом пошёл спать, ибо лекарь, не выспавшийся перед делом, есть первый враг своих больных.

Спал я четыре часа.

* * *

Началось в десятом часу утра.

Сперва ударила артиллерия, и по звуку я понял, что её много и что бьёт она издалека. Потом звук стал шире, раскатистее, и к нему прибавился треск, в котором отдельных выстрелов уже не различить.

Первую подводу привезли через сорок минут.

К полудню я перестал понимать, сколько их было.

Система работала. Как выяснилось, именно так, как должна была. Рябой разбирал у входа, и голос у него садился, а рука не дрожала. Юлиус вязал и перевязывал, крича по-русски то, что выучил. Никитин работал в третьей двери за своим столом, и я за первые четыре часа подошёл к нему дважды, и оба раза убедился, что подходить незачем.

Я резал, вязал, вправлял и укладывал кость, и время от времени поднимал голову и видел одно и то же. Двор, полный подвод, людей на соломе, пар над ними и грязь, втоптанную в пол.

Эфир я держал под ключом и выдавал сам, по счёту, потому что его было вдвое меньше, чем должно.

А к двум часам звук переменился.

Он стал ближе.

Я услышал это краем сознания, не отрываясь от бедра, которое зашивал, и вернулся бы к этой мысли позже, когда бы в дверях не появился рябой.

– Ваше благородие. Мост.

Я вышел, вытирая руки, и с крыльца увидел то, чего боялся со вчерашнего вечера.

Мост стоял.

На нём, в два ряда, встали подводы. С одной стороны на мост лезли мои раненые и обозные, уходящие в тыл. С другой стороны на мост лезла артиллерийская запряжка и за нею пехотная колонна, идущая из тыла к делу, на подкрепление правому крылу.

Они встретились ровно посередине.

Ни те, ни другие не сдавали назад. Возчики орали, артиллерийский поручик орал громче всех, раненые кричали на подводах. А позади, у съезда, копилось ещё и ещё, и через минуту мне стало ясно, что затор сам не рассосётся.

И вот тут я понял простую и страшную вещь.

Ежели мост встанет на час, прикидывал я, к правому крылу не придёт подкрепление. А ежели подкрепление не придёт, то через полтора часа по этому же мосту побегут все разом.

Никого старшего рядом со мной не было. Комендант моста, ежели он тут и был, сгинул в этой каше.

– Алексей! – заорал я в дом. – Всех ходячих ко мне! Всех, кто на ногах! Рябой, служители, возчики, все!

Набралось у меня человек двадцать, считая ходячих раненых, у которых были целы ноги.

– Слушать сюда и делать, что говорю. Мост односторонний, покуда я не скажу иначе. Первыми идут те, кто идёт к делу. Артиллерия, потом пехота. Мои подводы стоят и ждут.

– Так ведь раненые… – начал рябой.

– Раненым я не помогу, ежели французы придут сюда. Исполняй.

Дальше было то, чего я не делал никогда, и то, что оказалось похоже на разбор у ворот, только вместо больных передо мной были подводы и люди.

Мы развернули шесть подвод, заставив их сдать назад к берегу. Согнали с настила всех пеших, кто шёл не в дело, и поставили их в очередь вдоль перил. Развели два потока: по левой стороне – к делу, по правой – в тыл, и на каждый конец моста я поставил по человеку с моим наказом и с правом орать от моего имени.

Артиллерийский поручик, поняв, что его пускают первым, перестал орать на меня и стал помогать.

Мост пошёл через двенадцать минут.

Я стоял у съезда, грязный по грудь, и пропускал колонну, когда рядом осадил коня генерал со свитой.

Кто он был, я не знаю до сих пор. Немолодой, в шинели, со злым лицом.

– Кто распоряжается на мосту?

– Я, ваше превосходительство.

– Кто таков?

– Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе.

Он смерил меня сверху тем взглядом, каким глядят на собаку, влезшую в комнату.

– Лекарь, – повторил он. – Лекарь распоряжается переправой. Ты что же, братец, вздумал армией командовать?

– Никак нет. Я развожу подводы, потому что тут больше некому.

– А ежели я тебя за это под суд?

– Воля ваша, – сказал я. – Только сперва пропустите колонну, она к правому крылу идёт. А после судите, я никуда не денусь.

Генерал оглядел мост: ровное движение в обе стороны, очередь вдоль перил. Потом перевёл взгляд на меня.

– Как разделил?

– По надобности, ваше превосходительство. Кто нужнее там, тот и первый.

Он молчал секунды три.

– Стой тут, – сказал он наконец. – Я пришлю тебе двух унтеров и караул. Скажешь им, что говорил мне, слово в слово. И чтоб к вечеру мост у меня ходил.

И ускакал.

Караул он прислал. И я до сих пор считаю, что эти полчаса на мосту стоили больше, чем вся моя работа в тот день, потому что по левой стороне прошли шесть орудий и батальон, а куда они пошли, я узнал только вечером.

А к четырём часам началось то, ради чего я, кажется, и таскал с собой пистолеты.

Первым прибежал ко мне мальчишка-возчик, простоволосый, с криком, что идут.

Потом я услышал сам.

Стрельба, которая всё это время держалась у позиции, вдруг оказалась слева от меня и близко, за крайними домами, у самой дороги к мосту. Через минуту по улице побежали.

Я выскочил во двор и увидел, что по дороге от города вразброд отходят наши и что за ними, шагах в двухстах, между домами идут французы.

Их было немного, полурота, не больше, и шли они вразброд, так, как идут те, кто прорвался в чужой тыл и сам не знает, повезло ему или нет.

Но шли они к мосту.

А между ними и мостом стоял мой дом. Почти с двумя сотнями людей внутри, из которых ходячих человек сорок, а остальные не встанут, хоть режь.

Дальше я думал секунды две, и думал, как ни странно, спокойно.

Унести их нельзя, спрятать нельзя, бросить нельзя.

Значит, надо продержаться, пока не подойдут свои. Мост в ста шагах, на мосту караул, у города наши, и кто-нибудь непременно подойдёт. Вопрос только, сколько минут.

– Алексей! Всех ходячих, у кого целы руки, во двор! Ружья с подвод, они там лежат от раненых! Рябой, запирай ворота и тащи всё, что тяжелее тебя!

Через полторы минуты у меня было девятнадцать человек, считая меня, Никитина, Юлиуса, рябого и пятерых ходячих раненых, из которых трое держали ружьё одной рукой. И семь ружей на всех, собранных с подвод.

Ворота заложили опрокинутой телегой. Я поставил четверых с ружьями за забором, троих у сарая, остальных с топорами и кольями во дворе, и всё это заняло у меня меньше времени, чем занимает перевязка.

Пистолеты я зарядил, стоя на коленях у крыльца. Руки помнили. Барон, если бы видел, остался бы доволен.

Французы вышли к дому через четыре минуты.

Они не ждали, что двор заперт, и это меня спасло. Тот, кто шёл первым, толкнул створку, створка не поддалась, и он крикнул что-то своим.

– Не стрелять, – сказал я своим тихо. – Ближе. Ещё ближе.

Залп из семи ружей в упор, через щели забора, в тесной улице, оказался страшнее, чем я думал. Двое упали сразу. Остальные шарахнулись за угол.

А потом они полезли всерьёз.

Дальнейшие минуты помню кусками, и куски эти рваные.

Помню, как через забор перевалился солдат, как его ударил колом наш возчик и как я в ту же секунду выстрелил во второго, лезшего следом.

Помню моего Юлиуса, который дрался обломком скамьи, кричал при этом по-немецки и был страшен.

Помню створку, которую вышибли, и штык, полезший в проём. Я отбил его шпагой деда, отбил второй раз и понял, что третьего не отобью. Рябой фельдшер свалил этого штыкового поленом сзади и сказал при этом такое, чего я от него прежде не слыхал.

Второй пистолет я разрядил в упор и после держал его за ствол, потому что пороха взять было негде. А Никитин не отходил от меня ни на шаг и, кажется, вовсе забыл, что у него есть другие обязанности.

Сколько это длилось, не знаю. Мне казалось – полчаса.

После мне сказали, что минут семь.

Свои подошли ко мне с двух сторон разом. Караул от моста и полурота откуда-то сверху, от костёла. Французов взяли в клещи в узкой улице, и всё кончилось так же быстро, как началось.

Я стоял посреди двора, держа шпагу деда в правой руке и пустой пистолет за ствол в левой, и меня трясло, и остановить это я не мог минуты три.

Потом обернулся к дому.

Стены целы, окна целы, дверь не тронута.

Три сотни моих людей оставались внутри, на своих местах, и большинство даже не поняло толком, что произошло во дворе.

– Все живы? – спросил я, когда голос вернулся.

– Двоих поцарапало, – доложил Никитин, дыша, как загнанный. – Возчику плечо распороли. Юлиусу ухо.

– Юлиус, покажи ухо.

Немец показал ухо и осведомился по-французски, могу ли я зашить его так, чтобы девицы в Дерпте ничего не заметили.

И вот тут мы все засмеялись и смеялись, кажется, слишком долго.

А потом я вытер шпагу, поставил её в угол и пошёл работать, потому что во дворе стояли четыре подводы, приехавшие, покуда мы дрались.

* * *

Павла привезли в шестом часу, когда начало темнеть.

Я узнал о том заранее, потому что рябой, разбиравший подводу, вдруг замолчал на полуслове и позвал меня по имени, а не по званию.

Он лежал на соломе, серый, с закруткой на бедре, наложенной высоко и правильно. Мундир на нём разрезали. Правое бедро ниже середины было разворочено, и сквозь кровь я увидел то, что и ожидал увидеть по цвету и по положению ноги.

Кость перебита. Раздроблена пулей, с осколками.

– Живой, – сказал он мне сквозь зубы. – Не радуйся.

– Молчи.

Я работал руками и считал глазами. Закрутка стоит уже треть часа, значит, наложили сразу. Нога ниже перелома тёплая, пальцы шевелятся, жила на стопе бьётся. Крови он потерял много, но не столько, чтобы уже уходить.

– Кто вязал?

– Мои, – выдохнул Павел. – Носильщики. Как ты учил. Я им сам орал, чтоб не таскали, а вязали и клали за плетень.

Полковой лекарь, приехавший с той же подводой, подошёл и заглянул мне через плечо.

Немолодой, усталый, с руками по локоть в чужой крови. Человек, который в этот день сделал больше, чем я.

– Отнимать, – сказал он. – Выше колена. Нынче же, покуда он в силах.

И по всем правилам этого века он был прав.

Раздробленное пулей бедро в декабре шестого года означает одно, и я это знал не хуже него. Через три дня начнётся гниль, через пять – антонов огонь, через неделю человека не станет. Отнять ногу нынче – значит дать ему случай. Всякий лекарь в этой армии сделал бы то же самое, и сделал бы правильно.

– Не отнимаем, – сказал я.

Лекарь перевёл взгляд с меня на Павла и обратно.

– Вы его знаете?

– Это мой брат.

– Тем более отнимайте, – сказал он жёстко. – Или дайте мне. Вам нельзя.

И вот тут он попал в самое больное, потому что был прав второй раз подряд.

Родню не оперируют. Это правило моего века, и держится оно не на суеверии. При родном человеке у лекаря дрожат руки, и он делает две вещи, каждая из которых убивает. Он тянет, когда надо резать. И режет меньше, чем надо, потому что жалеет.

Я стоял над братом и чувствовал всё это в себе целиком.

А ещё я знал то, чего не знал ни один человек в этом доме. Что раздробленную кость можно сложить и удержать. Что кровь останавливают перевязкой сосуда, а калёное железо тут ни к чему. Что рану можно вычистить и промыть известковой водой. Что у меня есть эфир, а у него есть время.

И что ежели я отдам его этому усталому честному человеку, тот отнимет ногу, и Павел будет жить.

Одноногим капитаном при московских складах.

– Слушайте меня, – сказал я громко, так, чтобы слышали все в комнате. – Оперировать буду я. При свидетелях. Счёт дыхания ведёт Алексей Степаныч Никитин, и у него есть право остановить меня в любую минуту, ежели он увидит, что я тяну или что у меня дрожит рука. Алексей, ты понял?

Никитин побледнел.

– Михайло Алексеевич…

– Ты понял?

– Понял, – сказал он. – Остановлю.

– Вслух повтори, при всех.

– Остановлю, – повторил Никитин громко. – Ежели рука дрогнет, остановлю и доделаю сам.

Полковой лекарь выслушал нас и вдруг снял шапку.

– Господи, – сказал он. – Нет, я останусь поглядеть.

Дальше пошла работа, и я расскажу о ней коротко, потому что в ней не было ничего, чего я не делал прежде.

Мыли руки в известковой воде, все трое, по локоть, с щёткой. Эфир я отмерил сам, последнюю склянку. Никитин сел у изголовья с часами и начал счёт.

Я снял закрутку под пальцем, нашёл сосуд и перевязал его шёлком выше и ниже, и кровь встала, и не понадобилось ни калёного железа, ни того ужаса, который в этом веке зовут прижиганием.

Вычистил рану. Вынул осколки, все, какие нашёл, и искал дольше, чем искал бы у чужого, и вот тут поймал себя за руку сам.

– Алексей. Я тяну?

– Тянете, – сказал Никитин, не поднимая головы от часов. – Две минуты как.

– Благодарю.

Я закончил.

Отломки я сопоставил по длине, проверил дважды, промыл известковой водой, оставил в ране фитиль для оттока и наложил гипсовый жёлоб от стопы до паха, с окном над раной, чтобы перевязывать, не трогая кости.

Вся работа заняла сорок минут.

Когда я снял тряпицу с его лица и Павел задышал сам, я сел на пол рядом с ним и минуты две ничего не делал.

Полковой лекарь стоял над нами и смотрел на белый камень, застывающий на ноге.

– Держать станет? – спросил он тихо.

– Станет.

– А гниль?

– На то окно, – сказал я. – Гляжу всякий день, промываю, меняю. Ежели пойдёт, увижу первым.

– Научите, – сказал он.

Не попросил. Сказал.

– Научу, – ответил я. – Нынче ночью, когда развезём. Приходите, покажу на другом.

К ночи всё стихло.

Французов отбросили. Наши перешли в наступление и оттеснили их по всей линии, и уже к вечеру по городу пошло слово «победа», и в него хотелось верить, потому что за сутки на этом берегу не было ни одного доброго слова.

Я сидел на крыльце в темноте, когда во двор въехал Виллие.

Он слез с коня сам, тяжело, и я понял, что он сутки в седле.

– Живы, – сказал он, оглядев меня. – Мне доложили про мост. И про двор ваш доложили.

– Кто доложил?

– Все, – коротко сказал Виллие. – В таком деле, Салтыков, всё, что случилось, к вечеру знают все.

Он прошёл в дом, обошёл комнаты, оглядел лист у входа и вышел обратно.

Я подал ему счёт.

Триста девять принято, восемнадцать умерли. Отнятых конечностей девять, и все девять по случаям, где я отнять был обязан.

Виллие читал мой лист долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть три строки.

– В прошлую кампанию, – сказал он наконец, – при таком числе раненых и при такой дороге я хоронил сотню. Сотню, сударь. И полагал, что это хорошо.

Он сложил лист и убрал его во внутренний карман, а не отдал мне, и я отметил это отдельно.

– Отдыхайте нынче, – сказал он. – Спите сколько дадут. А завтра поутру мне нужен будет ваш ответ на одну вещь.

– Слушаю.

– Нет. – Виллие поднял руку. – Нынче не станете вы меня слушать, вы на ногах не стоите. Скажу одно, чтобы вы к утру привыкли к мысли.

Он повернулся ко мне, и в темноте я не видел его лица.

– Для вас есть задача. Возвращайтесь в Петербург.