Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Резанов снисходительно покачал головой, аккуратно снимая предложенную колоду.

– Это маловероятно, Федор Иванович. Я видел документы о покупке. Наш «Леандр» строило не лондонское Адмиралтейство. До того как мы его переименовали в «Надежду», это было сугубо частное коммерческое судно.

Я мысленно присвистнул. Частник? Частник, вложивший свои кровные фунты в постройку, ни за что не станет строить из невысушенной древесины – это же чистой воды банкротство, верная смерть для бизнеса. Если казенные заказчики еще могли где-то прикрыть глаза, то частник на это не пойдет. Значит, дело было не в спешке верфей.

– Тогда, может, сухая гниль? – предположил я, сдавая карты.

– Кто знает, – посланник равнодушно пожал плечами, пододвигая к центру стола пару серебряных монет. – Я всех этих морских тонкостей не разумею. Но то, что капитан Лисянский при покупке должен был всё как следует осмотреть – это непреложный факт. Государственные деньги за эти два судна уплачены колоссальные!

Остаток вечера прошел в исключительно теплой атмосфере. Карточную партию мы свели почти вничью – я позволил Резанову выиграть какую-то мелочь, чтобы оставить приятное послевкусие от беседы.

Возвращаясь в свою тесную, пахнущую оружейным салом каюту, я чувствовал себя так, словно только что удачно зашел на долю в очень крупный федеральный проект. Главное теперь – не дать флотским и свитским сожрать меня в их междоусобной войне, пока мы плывем к этому японскому Эльдорадо.

Теперь надо бы придумать, как на этом на всем подзаработать. И не дать этой крысе – майору Фоссе – залезть в наши кошельки.

* Льялы – специальное углубление (водосбор) в нижней части трюма судна, предназначенное для сбора воды и её последующего удаления.

Глава 10

Прошла еще пара дней. Я немного пообвык к качке, принюхался к запаху смолы, кислой капусты и коровьего навоза. Сосед по каюте, долговязый лейтенант Левенштерн, оказался идеальным сожителем – в каюте я его почти не видел. Он либо мерз на вахтах, либо торчал в кают-компании, а в нашу клетушку заваливался исключительно спать, замертво падая в гамак.

Архипыч тоже пошел на поправку. Слуга сменил трупно-зеленый цвет лица на покорно-меловой и окончательно смирился с неизбежной «погибелью в окияне». Придя в себя, старик развел бурную хозяйственную деятельность: умудрялся добывать на камбузе кипяток, чистил мой изгвазданный сюртук и гонял корабельных крыс от сундуков.

Свободного времени на борту оказалось навалом, и я тратил его, тренируясь в игре с местной «золотой молодежью» – посольскими кавалерами. Типичные мажоры начала девятнадцатого века, вырванные из столичных салонов и запертые в деревянной бочке. Князь Ухтомский, ленивый сибарит, таскал за собой стриженого пуделя и смотрел на матросов с брезгливым недоумением. Толстяк Соймонов откровенно дрейфил. При каждом серьезном крене он вцеплялся в переборки и покрывался испариной.

А еще у них были деньги. И не было умения ими пользоваться.

Разумеется, я тут же начал их окучивать. Играли в бостон и макао. Аккуратно, без фанатизма я понемногу их пощипывал. Ливен и Ухтомский оказались идеальными донорами – денег куры не клюют, а считать они их так и не научились.

Козицкий с Тургеневым, напротив, от корабельной скуки откровенно лезли на стену. Искали, где бы свернуть шеи. То прохаживались по узкому планширю над ревущей балтийской волной, балансируя руками и весело крича: «Федя, ежели сорвемся – спасешь?», то с визгом носились по вантам.

И вот странное дело: казалось бы, я – взрослый, разумный, опытный человек. Много чего повидал, давно остепенился. Но сейчас, глядя на все сквозь призму Фединой личности, я то и дело ловил себя на самых диких желаниях. То дать поджопник Ливену, то напоить его пуделя мадерой, то выбесить строгого Крузенштерна, то отколоть какую-нибудь штуку, чтобы все эти столичные франты ахнули и охренели. Молодая дурь так и била ключом, и я, прямо сказать, не сильно ей сопротивлялся. Ибо пофиг.

Вот и сейчас, глядя на глупости молодых господ, я почувствовал зуд. Непреодолимое желание всем показать и натянуть нос. Вспомнил ли дворовые тарзанки, или просто толстовская дурная кровь взыграла – хрен его знает, но я взлетел по вантам на бизань-мачту, ухватился за бакштаг и лихо скользнул на руках прямо на корму. Правда, не забыл перехватить канат платком. Ибо я теперь молодой дурень, но не идиот.

Кавалеры взвыли от восторга.

– Федька, ты бог! – заорал Козицкий и уже полез по вантам следом. – Мы тоже так хотим!

Ливен ржал как конь и карабкался за ним.

– Погнали, братцы! Кто последний – тот флотская бестолочь!

Тургенев только взвизгнул и полез третьим.

Матросы на палубе скалились во все тридцать два.

– Гляньте, как барин-то скачет! – ржал кто-то внизу.

Флотские офицеры только хмурились. Левенштерн аж зубами скрипнул.

Шоу вышло знатное.

Но когда вся компания радостно спустилась обратно, картина вышла… малость неожиданной.

Ливен посмотрел на свои когда-то белые перчатки, теперь угольно-чёрные, и взвыл:

– Это что за чёртова мазь⁈ Мой сюртук! Мои перчатки! Гран медрэ!

Козицкий хлопал себя по ляжкам, размазывая смолу ещё сильнее.

– Твою мать! Мы же теперь как трубочисты!

Господа не знали, что такелажные канаты пропитаны смолой. И открытие это стало для них неприятным сюрпризом. Впрочем, расстраивались они недолго, и вскоре уже стали подначивать друг друга – кто перепачкался сильнее.

– Месье Козицкий, вы теперь выглядите, как последний свинопас из самого затрапезного из своих имений! – кричал Тургенев. Соймонов и Ухтомский стали мазать друг другу физиономии и вскоре стали похожи на негров.

Я зубоскалил вместе со всеми, пока не заметил, что на шканцах вдруг появился Крузенштерн. Капитан постоял секунду, глядя на весь этот балаган. Сначала лицо его выразило несказанное изумление, затем, не сказав ни слова, он развернулся и молча ушёл в свою каюту.

Кавалеры продолжали дурачиться. Но через полминуты дверь в капитанскую каюту снова распахнулась. Крузенштерн вышел уже не один – он буквально волок за локоть Резанова, который был ещё в домашнем халате и явно только что проснулся.

– Извольте посмотреть, ваше превосходительство! – ледяным, режущим голосом произнёс капитан, кивнув на перемазанных смолой мажоров. – Ваши люди превратили военный шлюп в цирк. Такелаж приведен в беспорядок, палуба в собачьем дерьме, команда стоит и ржёт вместо того, чтобы работать!

Резанов тут же вспыхнул:

– Иван Фёдорович, извольте выбирать выражения! Эти молодые люди – цвет российского дворянства!

– Цвет дворянства превращает мой корабль в помойку! – не уступал Крузенштерн. – Я вынужден буду написать министру коммерции о столь возмутительном поведении посольской свиты! А может быть – и Его императорскому величеству!

Побагровев, Резанов резко развернулся к своим мажорам:

– Все в каюты! Немедленно! Я с вами потом поговорю… по душам!

Перемазанные смолой кавалеры понуро потянулись за ним. Из-за двери каюты посланника ещё долго доносился его разъярённый голос, от которого дрожали переборки.

* * *

На следующий день молодежь откровенно приуныла. Лазить по такелажу запретили, в карты продулись, пудель всем надоел. После разноса мажоры вывалились из каюты Резанова как мокрые куры. Ливен угрюмо оттирал смолу с рукава, Козицкий матерился сквозь зубы, Тургенев просто стоял с видом побитого щенка.

Я смотрел на них и вдруг почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло – легко, дерзко, почти весело. Старый Ярослав ещё пытался бурчать «не дури», а молодой Федька уже ржал во весь голос: «Погнали! Раскулачь этих франтов! Их сейчас можно брать голыми руками!»

А мне, ко всему прочему, страшно хотелось пострелять из пистолетов.Давно уже чесались опробовать эти чёртовы Лепажи по-настоящему. К тому же прежний владелец этого тела явно регулярно практиковался в стрельбе. И меня теперь буквально физически тянуло устроить пальбу!

Раньше за мной такого не водилось. Лежал себе пистолет в сейфе, и лежал дальше. Годами. А сейчас так и хотелось приласкать пальцем спусковой крючок…

– Эй, орлы! – гаркнул я, выходя вперёд. – Что приуныли? Посланник Резанов вас по каютам разогнал, как щенков?

Ливен поднял глаза.

– Да черт бы побрал этот корабль, вместе с капитаном! Кругом хамы. Куда не посмотри – одно море. И весь сюртук в этой чёртовой смоле…

Широко ухмыльнувшись, я хлопнул его по плечу так, что барон чуть не присел.

– Да ладно вам ныть, сударь! Сюртук – хрен с ним. Зато мы сейчас устроим настоящее шоу! Архипыч! Тащи Лепажи, живо!

Архипыч высунулся из люка и начал креститься:

– Батюшка, Федор Иваныч, опять стреляться удумали⁈

– Не стреляться, старый, а развлекаться! – я подмигнул мажорам. – Эти господа только что доказали, что по вантам лазить умеют. Теперь посмотрим, каковы они в стрельбе. А я, с вашего позволения, возглавлю компанию. Кто за мной – тот не лох!

Козицкий оживился первым:

– А что, граф, давай! Только ставки чтобы были по-человечески!

– По империалу за выстрел, – я уже чувствовал, как в груди разливается молодой, бесшабашный задор. – Кто точнее стреляет – сорвет банк!

Князь Ухтомский радостно оскалился:

– Ну и дерзкий вы субъект граф!

– А то! – я заржал и тоже хлопнул его по спине.

В этот момент где-то на задворках мозга вновь шевельнулся прежний Ярослав Поплавский – осторожный, расчётливый, битый жизнью чувак. «Ты художник, дебил. Академик живописи. Какие стрельбы? Крузенштерн и так тебя подозревает».

Но Федина кровь уже бурлила, адреналин стучал в висках, а мажоры вокруг звенели золотом и подначивали. «Ну что, граф, неужто слабо?» И вот граф Толстой, наплевав на конспирацию, легенды и здравый смысл, уже тянется к пистолету.

К чёрту. Живём один раз. Ну, в моем случае – два, но принцип тот же.

Козицкий вытащил из кармана пиковую семерку.

– А ну-ка, господа, расступитесь. Сейчас устроим тир! – радостно гаркнул он и, ухватившись за смоленые ванты, полез наверх, намереваясь присобачить карту прямо к грот-рее.

– Эй, сударь! Куда вас несет⁈ – раздался снизу возмущенный оклик.

Откуда ни возьмись вынырнул лейтенант Левенштерн, размахивая длинными руками с таким возмущением, словно у него на глазах пытались поджечь пороховой погреб.

– По такелажу палить категорически воспрещается! – отрезал офицер.– Вы нам пулей фал или ванту перебьете, а Иван Федорович потом с нас всех шкуру спустит!

– И куда же прикажете палить, господин лейтенант? – капризно протянул Ливен.

– А вот никуда и не палите. Но ежели неймется – то исключительно за борт-с. Воды кругом много, палите в море.

Повисла секундная пауза, в ходе которой все пытались сообразить, как пригвоздить игральную карту к балтийским волнам. Но тут Козицкого осенило.

– Бутылки! – завопил он. – Пустые бутылки из-под бордо! Матрос станет кидать их с форштевня, а граф Федор – бить стекло на ходу, покуда оно плывет вдоль борта!

Затея пришлась всем по вкусу. Притащили корзину пустой тары (этого добра у мажоров оказалось навалом).

– Архипыч, тащи стволы! – выкрикнул я в носовой люк. Через полминуты в нем оказалась растрепанная шевелюра слуги. Окинув взглядом нашу компанию, старик бросился мелко креститься.

– Батюшки светы! Да что же делается! Отплыть не успели, а вы уж с кем-то стреляться удумали? Ваше Сиятельство, Федор Иваныч, да побойся же Бога! – запричитал слуга, а его подбородок, заросший седой щетиной, дрожал.

– Уймись. Мы просто разомнемся! – успокоил я.

Повеселевший Архипыч поспешно притащил пару моих пистолетов.

Распахнув обитый алым бархатом ящик, извлек на свет великолепную пару дуэльных «Лепажей». Правда, как их заряжать, я, увы, толком не помнил. Ладно, где наша не пропадала! Подхватив пороховницу, попытался отмерить заряд, но корабельная качка здорово мешала, заставляя просыпать черную крупку мимо граненого ствола.

– Батюшка Федор Иваныч, ну куда ж вы сами-то мучаетесь? – раздался за спиной укоризненный вздох Архипыча.

Вынырнув сбоку, старик ловко придержал дуло. С помощью слуги я уверенно обернул свинцовый шар крошечным кусочком промасленной кожи и сильным движением деревянного шомпола вогнал заряд до самого казенника, наслаждаясь тугим сопротивлением металла.

Глядя на манипуляции, я сразу смекнул, что старикану не впервой заряжать эти стволы. Я только хмыкнул про себя. Видно, Федька не раз заставлял его заряжать перед своими бесконечными тренировками. Молодец, старый. Верный оруженосец у графа был.

– Вот, извольте-с, в точности, как учил тот шельма-хранцуз, – произнес дядька, проворно подсыпая на полку затравочный порох и отдавая ствол мне.

– Какие ставки, господа? – небрежно спросил я, становясь у фальшборта. – Как прежде, по империалу?

Все шумно одобрили ставку.

Матрос на самом носу корабля взмахнул рукой, и зеленая бутылка плюхнулась в серую балтийскую волну. Относимая ходом судна, она стремительно заскользила вдоль деревянного борта. Расстояние выходило вполне приемлемое – метров десять-двенадцать от стрелка до плавучей мишени, как раз для пистолетного боя.

Взвесив в руке снаряженный «Лепаж», прищурился. Оружие непривычно оттягивало кисть – баланс у этих антикварных пушек оказался специфическим, тяжеленный ствол так и норовил клюнуть вниз. Выдохнув, плавно повел рукой, ловя ритм качки. Короткое нажатие на неожиданно легкий спуск.

Сухой, хлесткий хлопок ударил по ушам. Взметнувшийся в пяди от прыгающей цели фонтанчик воды ясно показал: пуля ушла в «молоко». Бутылка, издевательски покачиваясь, благополучно уплыла в кильватерный след.

– Мазила! – радостно взвыл Козицкий, от восторга хлопнув себя по ляжкам. – Говорил же, не попадешь! Плакал твой империал!

– Качка, господа, качка-с! – снисходительно протянул граф Ливен, поигрывая тяжелой золотой монетой. – Тут вам не на стрельбище пулять. Удваиваю ставку, Федор! Два империала против одного, что и со второго раза в молоко дашь, пусть даже бутылку ближе к борту бросят!

– Поддерживаю! – встрял Тургенев. – Гвардейских в море стрелять не учили!

Слушая этот радостный гогот, я лишь криво усмехнулся. Ствол, конечно, тяжелый и неудобный, да еще и микроскопическая задержка на вспышку пороха дает о себе знать – поправку надо брать больше. Но ничего невозможного нет.

Протянув дымящийся пистолет Архипычу, я щелкнул пальцами, требуя второй, уже заряженный ствол.

– Пари принято, господа, – небрежно бросил сквозь зубы, с хрустом взводя тугой курок. – Кидайте следующую.

Вторая зеленая стекляшка полетела в воду чуть дальше, метрах в пятнадцати. Поймав мишень на мушку, взял упреждение и учел провал тяжелого ствола. Выстрел. Дым густо ударил в ноздри, а над волной брызнуло зеленое крошево – бутылка разлетелась вдребезги.

– Ну, надо же. Попал, ей богу, попал! – ошарашенно гаркнул Тургенев.

– Еще попытка! На тридцати шагах! – хохотнул Ливен, со звоном шлепнув очередной золотой на пустую бочку.

Я плавно вывел ствол, поймал ритм волны. Выстрел. Откуда-то со стороны, из Фединых воспоминаний, пришло понимание, и как целиться, и как стрелять.

Грянул выстрел. Горлышко бутылки дрогнуло и исчезло под темной водой.

– В яблочко! – взревел Козицкий.

Опустив ствол, я с довольной ухмылкой обернулся, чтобы забрать выигрыш.

Но вместо веселых лиц кавалеров уткнулся взглядом в суровую, обветренную физиономию старшего лейтенанта Ратманова. За его спиной, словно каменные истуканы, замерли двое дюжих матросов.

Ратманов молча, тяжелой широкой ладонью накрыл мои пистолеты, лежавшие на бочке.

– Извольте сдать оружие, граф, – сухо, без малейшей интонации отчеканил он. – И следуйте за мной. Капитан Крузенштерн требует вас к себе немедленно.

Глава 11

Ратманов сгреб мои пистолеты пудовой лапищей – легко, словно это были детские игрушки. Спорить с старпомом посреди палубы я не стал. Молча кивнул и зашагал следом.

Кавалеры за спиной мгновенно притихли. В морском воздухе явственно запахло жареным.

Мы спустились по крутому трапу. Ратманов, шедший впереди, не оборачиваясь, но мрачно бросил через плечо:

– На британском флоте, ваше сиятельство, за азартную игру и пальбу без приказа порют линьками у мачты. А у нас могут просто в железо заковать до первого порта. И поверьте, Иван Федорович – человек крутой.

Я хмыкнул про себя. Не пугай, пуганые. Вслух же ответил предельно вежливо и корректно:

– Благодарю за предупреждение, Макар Иванович. Учту. Всенепременно!

Каюта капитана разительно отличалась от общаги Резанова. Здесь царил маниакальный порядок: хронометры в ящичках из красного дерева, стопки карт, свернутые в идеальные трубки, надраенные до слепящего блеска секстанты. Крузенштерн сидел за столом, непреклонный и прямой, как корабельное орудие.

– Азартные игры на деньги, граф? – процедил он вместо приветствия. – Развращение посольской молодежи? Пальба из огнестрельного оружия на судне Его Императорского Величества⁈ Вы в своем уме? Мне плевать на ваши титулы. Я прямо сейчас отправлю вас в карцер на хлеб и воду, а в Копенгагене ссажу на берег!

– Позвольте, господин капитан! Мы всего лишь…– начал было я, но тут тонкая дощатая переборка скрипнула, и дверь каюты резко распахнулась. На пороге стоял Николай Петрович Резанов. Камергер был бледен, дышал тяжело, а глаза его горели уязвленным самолюбием. Звукоизоляция на деревянном судне, как я уже успел убедиться, отсутствовала как класс – скандал было слышно на всю корму.

– Что здесь происходит, Иван Федорович⁈ – с порога взорвался посланник. – По какому праву вы учиняете допрос лицу из моей дипломатической свиты? Граф Толстой подчиняется мне!

– Граф Толстой устроил на палубе стрельбу и азартные игры! – Крузенштерн с грохотом ударил кулаком по столу. – Это военный корабль, Николай Петрович! Здесь царит Устав, а не правила петербургских борделей! Я капитан, и я требую дисциплины!

– Вы, Иван Федорович, всего лишь извозчик! – презрительно, с наслаждением выплюнул Резанов, бросив на стол свои перчатки. – Ваша задача – доставить меня и мое посольство в целости. А чем развлекаются благородные кавалеры в пути, вас касаться не должно! Юношам скучно. Если графу угодно стрелять по бутылкам – пусть стреляет. Вы еще заставьте их палубу драить, как ваших мужиков!

Крузенштерн медленно поднялся из-за стола.

– На борту вверенного мне корабля, ваше превосходительство, я единственный судья и командир! – отчеканил капитан, опираясь костяшками о стол. – Так велит Морской устав Петра Великого! Ваши подопечные подвергает судно опасности! И я не потерплю своеволия!

Тут мне стало ясно: они спорят не из-за меня и не из-за этих молодых шалопаев. Это все лишь повод.. Дело – дрянь. Сейчас два высших руководителя экспедиции вцепятся друг другу в глотки, экспедиция закончится прямо тут, в датских водах. Эти два медведя сцепились из-за властных полномочий. И очень может быть, что крайним сделают меня.

Пора их развести по углам ринга.

– Господа, позвольте! – воскликнул я, прерывая скандал.

Оба возмущено уставились на меня, но идеально вежливый тон и мой спокойный взгляд на мгновение прервали ссору.

– Никакого бунта и нарушения субординации. Виноват, господин капитан, недооценил строгость флотских порядков. Был неправ, вспылил. Злого умысла не имел. Никто же не пострадал, так? Ну и к чему эти разборки?

Крузенштерн осекся, удивленный моей наглостью. Резанов тоже нахмурился.

– Карты, Иван Федорович – исключительно средство от морской тоски, – продолжил я ровным голосом. – Ставки шуточные. А что до стрельбы… Николай Петрович, мы ведь плывем к неведомым берегам? Америка, алеуты, дикари всякие? Ну вот. А я, как человек военный, обязан поддерживать форму. Тренировал глазомер исключительно ради защиты нашего посольства. Заметьте, стрелял строго за борт, ни единой щепки на вашем прекрасном корабле не задето.

Капитан смерил меня тяжелым, испытующим взглядом. Он явно не ожидал услышать что-то логичное вместо привычных аристократических истерик. Понял, что я технично съезжаю с темы, но формально придраться было не к чему: корабль цел, матросы не пострадали, а посол стоит горой за своего человека.

– Глазомер, значит… – он выразительно посмотрел на Ратманова. – Макар Иванович, верните графу оружие.

Затем капитан снова повернулся ко мне, и голос его лязгнул металлом:

– Но запомните, граф. Еще один выстрел без моего личного приказа. Еще один карточный стол на верхней палубе… И вам не поможет ни заступничество посланника, ни ваш высокий статус. Вы сойдете на берег. Не смею вас более задерживать, граф!

Я коротко поклонился и уже повернулся к двери, когда голос капитана догнал меня в спину:

– И вот ещё что, граф, – произнес Крузенштерн, глядя на меня, чуть наклонив голову набок, как натуралист разглядывает жука, прикинувшегося веткой. – Как только мы прибудем в Данию, я напишу запрос в Академию художеств. Попрошу прислать список выпускников и руководителей последних лет. Ответ надеюсь получить еще в Копенгагене.

На мою недоуменно поднятую бровь капитан пояснил:

– Формальность, конечно. Бумажная рутина, – он сделал паузу. – Просто люблю порядок в документах. И очень интересуюсь, как на наш корабль смог попасть столь… меткий художник!

Все это было сказано ровным, почти равнодушным тоном, будто бы между делом. Но у меня по спине прошёл холод, как от айсберга размером с пол-Гренландии.

– Разумеется, господин капитан, – произнёс я, не дрогнув лицом. – Порядок – основа флота.

Поблагодарил Резанова. Вышел. Забрал пистолеты у Ратманова. И только в своей каюте, прислонившись спиной к переборке, позволил себе тихо, от души выматериться.

Письмо в Академию. Список выпускников. Фёдора Ивановича Толстого в этом списке, разумеется, не будет. Там будет Фёдор Петрович. Другой человек.

Чертов немец!

* * *

Следующее утро на «Надежде» началось вроде бы, как обычно. Проснувшись в качающемся гамаке, я лежал, прислушиваясь к скрипу снастей, стонам деревянного корпуса и ударам волн о борт корабля.

Интересное дело. Мой жизненный опыт и Федькин молодой задор в рамках одной биологической единицы создавали жуткую смесь. Юный граф действительно оказался без тормозов. Меня это даже пугает. Чего я еще выкину? Дам в морду старпому? Вызову на дуэль посланника? Плюну на палубу? Страшно подумать.

И в то же время – какой это кайф! Плюнуть на все, на этих затянутых в мундиры и шарфы индюков, и жить своей жизнью. А если кто-то станет докапываться – делаю оскорбленный фейс и требую этой, как ее… сатисфакции.

До завтрака еще было время, и я решил почистить свои пистолеты. Надо внимательнее отнестись к средствам защиты своей дворянской чести.

Аккуратно разложил на лаете пушки свои возвращенные Ратмановым дуэльные «Лепажи». Чистя роскошное французское оружие, с досадой разглядывал идеально гладкую внутренность ствола. Для местных бретеров это был венец творения, но я-то прекрасно понимал всю ущербность конструкции. Гладкоствол – это, по сути, дробовик. Сферическая свинцовая пуля, проходя по каналу, неминуемо бьется о стенки и летит к цели по совершенно рандомной траектории. Попасть в бутылку на десяти шагах (или в штабс-капитана – на пятнадцати) сойдет, но ведь мне однажды может понадобиться один гарантированно точный, снайперский выстрел.

Чтобы закрутить пулю, требуется нарезной ствол. Хотя бы неглубокие, спиральные царапины внутри ствола, которые зададут свинцу вращение и стабилизируют полет. Начальная скорость пули этого карамультука невелика, а значит, пуля не сорвется даже из неглубоких нарезов. Только вот где их взять?

Вздохнув, я отложил пистолет в сторону. На раскачивающемся деревянном паруснике, где нет ни точных тисков, ни каленых резцов, ни трезвых оружейников, провернуть такую ювелирную операцию абсолютно нереально. Придется пока полагаться на удачу!

Тут меня отвлекли необычные звуки с палубы. Сквозь обычный фоновый шум плавания пробился стук топоров, крики боцмана и яростный матросский мат.

Заинтригованный, поднялся на палубу – и получил в лицо такой удар, что невольно отшатнулся.

За семь лет в Юго-Восточной Азии пришлось мне вдыхать разные «ароматы». Протухший дуриан на рынке в Сиемреапе, откуда эвакуировали целый этаж торгового центра. Тухлую рыбу прахок, которую камбоджийцы считают деликатесом, а весь цивилизованный мир – биологическим оружием. Корейский кимчи полугодовой выдержки, который прислал партнер по бизнесу – офис потом проветривали три дня, а уборщица уволилась.

Так вот, всё это были цветочки. Нежные, мать их, фиалки. Лёгкий бриз по сравнению с тем, что извергалось сейчас из трюма «Надежды». На палубе тащило так, словно в трюме нашего славного шлюпа скончалось и успело слегка протухнуть небольшое стадо бегемотов.

Оглянувшись, я увидел, что у главного трюмного люка кипела работа. Матросы, отплевываясь и поминая всех морских чертей, вытаскивали на свет божий тяжелые дубовые бочки. Дерево рассохлось, и сквозь щели на чистую после утренней приборки палубу сочилась мутная, серо-зеленая слизь, источавшая то самое инфернальное амбре.

Капитан Крузенштерн бледный как смерть стоял над этой баррикадой, прижимая к носу платок. Рядом мрачной тенью возвышался старший лейтенант Ратманов. Впервые мне довелось увидеть, как можно грязно матерится одним выражением лица.

А я, знаете ли, повидал в жизни некоторое дерьмо.

– Вскрывайте следующую, Макар Иванович, – глухо скомандовал капитан.

Ратманов кивнул полуголому матросу, тот подцепил ломом крышку, хрустнуло дерево, и в лицо нам ударило новое облако зловония. Когда-то это было о квашеной капустой, теперь – превратилось в гнилую, бурлящую жижу.

– Господи Иисусе, – пробормотал подошедший ко мне лейтенант Левенштерн, прикрывая лицо платком. – Вот мы и приплыли, граф.

– Отчего? – ответил я, стараясь дышать ртом. – Ну, сгнила капуста. Обидно, конечно. Под водочку бы пошла… Переживем как-нибудь на солонине и сухарях.

Левенштерн посмотрел на меня с натуральным ужасом.

– Граф, да это наша жизнь и здоровье! Защита от цинги! Знаменитый английский капитан Джеймс Кук трижды обошел вокруг света и спас свою команду от страшной смерти только благодаря таким вот бочкам с кислой капустой! Это первейшее средство против цинги. Без противоцинготных средств, как только мы выйдем в океан, у матросов начнут выпадать зубы, почернеет кожа, а потом мы просто начнем выкидывать трупы за борт!

Черт. И правда, цинга – бич мореплавателей. Привыкнув к поливитаминам, я и забыл про это.

– Кто закупал провизию⁈ – голос Крузенштерна сорвался на рык, перекрывая шум ветра в снастях. – Какая сволочь загрузила эту отраву на мой корабль⁈

– Осторожнее в выражениях, капитан!

На палубу, кутаясь в плащ, величественно выплыл камергер Резанов. За его спиной испуганно семенил приказчик Шемелин. Лицо посланника пошло красными пятнами – публичный крик Крузенштерна он воспринял как личное оскорбление.

– Провизию закупали интенданты моей Российско-Американской компании! – чеканя каждое слово, заявил Резанов. – И я лично, как руководитель экспедиции, гарантирую, что это был товар самого высшего сорта!

– Высшего сорта⁈ – Крузенштерн саркастически усмехнулся, а Ратманов от души пнул зловонную бочку сапогом. – Полюбуйтесь на ваш высший сорт, Николай Петрович! Этой гнилью даже свиней кормить нельзя!

Резанов надменно вскинул подбородок. Уступать на глазах у всей команды он не собирался.

– Мои люди кристально честны! А вот ваши матросы, Иван Федорович… – камергер многозначительно обвел взглядом палубу. – Я наслышан о флотских хитростях. Ничуть не удивлюсь, если они нарочно залили в бочки протухшую воду!

– Что вы несете⁈ Зачем им это⁈ – взревел Ратманов, хватаясь за эфес палаша.

– Затем, сударь, – Резанов презрительно прищурился, – чтобы под благовидным предлогом вынудить нас бросить якорь в ближайшем европейском порту! Чтобы гулять по кабакам и девкам вместо тяжелой службы! А вы хотите дискредитировать меня и мою Компанию, капитан!

На лице капитана заходили желваки, и прямо на глазах у онемевшей команды разразился грандиозный срач. Господин капитан и господин посланник обвиняли друг друга во всех смертных грехах.

Стоя у борта, я слушал эту перепалку и внутренне усмехался. Боже, какие знакомые расклады. Как опытный коммерсант, я видел эту ситуацию насквозь.

Крузенштерн был абсолютно прав: провиант – дерьмо, идти дальше нельзя. Резанов, как топ-менеджер, искренне верил, что оплатил элитную поставку, и теперь защищал честь мундира. А разгадка была проста как мычание. Подрядчики Российско-Американской компании в Кронштадте подвели босса, напихав в бочки старое, тухлое, копеечное дерьмо с нарушением технологий засолки. А разницу положили в карман.

'Никто тебя не оскорбляет, Коля, — мысленно обратился я к красному от гнева Резанову. – Тебя просто технично кинули подчиненные. Обычное дело!

Скандал тем временем достиг апогея. Пора было это прекращать, пока они друг друга на дуэль не вызвали. Прямо тут, у гнилой бочки.

Пришлось вновь изображать голубя мира.

– Господа, простите великодушно, что вмешиваюсь, – я примирительно поднял руки. – Кронштадтские барыги – воры известные, обманут и глазом не моргнут. Но кто бы ни был виноват, факт налицо: цинга разбираться не будет, кто тут прав. Нам нужны новые запасы.

Крузенштерн тяжело задышал, сжимая кулаки, но кивнул. Немецкая прагматичность взяла верх над яростью.

– Граф прав. Без противоцинготных средств в Атлантику мы не пойдем. Займемся этим в Копенгагене. А эту дрянь… – он брезгливо отвернулся. – За борт!

Резанов скрипнул зубами, но промолчал, резко развернулся и ушел к себе в каюту.

Матросы с радостным улюлюканьем принялись кантовать бочки. Плюх! Плюх! Зловонные снаряды полетели в серые воды Балтики, оставляя за собой мутный след.

Лица команды посветлели. Шумные споры начальства их волновали мало, а вот слово «Копенгаген» подействовало как магия. Пока будут закупить капусту, «Надежда» будет стоять на рейде. Трактиры, берег, ром, бабы!

Чуть в сторону, присев на бухту каната, Курляндцев торопливо зарисовывал происходящее в альбоме. Матросы в помпе, бочки, Крузенштерн с платком в носке. Карандаш летал по бумаге. Настоящий художник – ему всё натура.

Поймав мой взгляд, он радостно замахал:

– Фёдор Иванович! Какая экспрессия! Вы тоже делаете зарисовки? Покажите потом?

– Непременно, – отозвался я, озираясь по сторонам в поисках – куда бы от него сбежать. Смотрю, чуть в стороне мрачной статуей застыл судовой лекарь Карл Эспенберг. Он смотрел на плавающие за бортом ошмётки капусты с таким видом, будто хоронил родных.

– Простите, месье Курляндцев, мне надо срочно переговорить с доктором!

И слинял. Покажу, Степан, непременно. Как только научусь рисовать что-нибудь посложнее картошки с ушами.

Подошёл к доктору ближе, затеял разговор. Перешли на французский – он по-русски не знал ни слова.