Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Хорошая была квартира у корнета Вяземского! Боюсь, после той пьянки она уже никогда не будет прежней… Хотя – почему боюсь? Никто не заставлял корнета вести нас к себе. Я здесь ни при чем.

Да, так вот. В разгар веселья к нам на огонёк заглянул квартальный надзиратель. Соседи вызвали. Вот всегда найдётся сука, которая стуканет. Завидно, наверно, что мы гуляем, а их не пригласили.

Мы вели себя в высшей степени культурно. Честно предложили менту стаканчик. Тот отказался, мялся в дверях и нудно душнил про «нарушение тишины во вверенном квартале». Мог бы расслабиться, присоединиться к застолью, но предпочел остаться унылым говном при исполнении. Нет, драку затевать мы не стали – просто дружно, с хохотом и напутственными пенделями спустили блюстителя порядка с лестницы. Он бойко пересчитал ступени задницей, подобрал треуголку и испарился, сыпля проклятиями. Мы дали прощальный залп по изувеченному потолку и решили, что душа просит цыган. С медведями.

– А будочника ночью зачем побили-с? – продолжал нудить Архипыч. – Полицмейстер уже записочку прислал батюшке вашему. Слышите, как разоряется?

Вспышка…. Ночная застава, фонарь, полосатая будка, перекошенная морда, мой кулак. Ах да. Побил-с. Был косяк. Не повезло мужику – попался под руку пьяному графу. Профессиональный риск, как у тех, кто работает в зоопарке рядом со львами и бегемотами.

– Вставайте, барин, – Архипыч понизил голос до трагического шёпота, забирая опустевший жбан. Шептал он примерно так же, как шепчут в морге: с почтением к покойнику и уверенностью, что хуже уже не будет. – Граф-батюшка в гневе страшном пребывает-с. Про дуэль уже узнали– с. И про подстреленного немца. Велели вам немедля вниз спускаться. Уж и не знаю, лишать наследства вас станет или сразу в Сибирь отпишет-с…

Отлично. Общение с разгневанным папашей – только этого мне с похмелья не хватало!

Архипыч тем временем под схватил сапог с подоконника и сконфуженно крякнул. Из голенища торчал кружевной кончик дамской подвязки! Старик вытянул ее двумя пальцами, как дохлую мышь, и с немым укором уставился на меня.

Я развел руками, ловя очередную вспышку воспоминаний… Бордель. Пышные груди, вываливающиеся из расшнурованного корсета. Удушливый запах пудры и приторной розовой воды. Женский визг. Шампанское. На мне скачала какая-то девица с кудряшками и родинкой над верхней губой. Чисто ВИП-сауна в Медведково в девяносто пятом. Только шлюхи тут в кринолинах и говорят «моншери» вместо «папик». Как подвязка оказалась в сапоге – загадка, которую я не был готов разгадывать…

Архипыч с ловкостью бывалого камердинера молча спрятал улику в карман сюртука. Видно, не в первый раз. Перекрестился на угол с иконами и извлёк медный таз.

– Извольте бриться, государь мой! – церемонно заявил он.

Я опустил босые ноги на скрипучий дощатый пол. Архипыч щедро плеснул в физиономию ледяной воды из кувшина и пошел за кипятком. Я фыркнул, как конь, растёр лицо ладонями и впервые осмысленно уставился в мутноватое, тронутое патиной зеркало над комодом.

Оттуда на меня смотрел незнакомец. Молодой – двадцать лет, двадцать один. Хищный профиль, вьющиеся крутыми кольцами темные волосы, плавно переходящие в густые бакенбарды. Презрительная складка у красиво очерченных губ, и злой, лихорадочный блеск в глазах – видно, с похмелья. Под распахнутой рубашкой – крепкое, жилистое тело, сплетённое из тугих канатов мышц. Ни грамма жира! Видно, годы муштры в Морском корпусе и гвардейского фехтования пошли Феденьке на пользу.

Покрутил головой. Пошевелил пальцами. Сжал, разжал кулаки. Тело слушалось легко, мощно, без привычной утренней ломоты в суставах. Бля… Молодое, злое, готовое на новые подвиги. Старое похмелье уже почти не чувствовалось – организм двадцатилетнего отморозка выжигал его в разы быстрее, чем мой прежний, потрёпанный камбоджийский вариант. Оскалился в зеркало. Незнакомец оскалился в ответ. Зубы – все на месте, белые, ровные. По меркам эпохи – просто голливудская улыбка.

Старик тем временем вернулся с дымящимся кувшином и, завывая про папенькин гнев, ловко взбил воняющим свиной щетиной помазком мыльную пену. А затем извлек её .

Опасную бритву. И всё бы ничего, но руки у старого хрыча тряслись с амплитудой отбойного молотка. Переживает, значит, за судьбу барчука.

– Задерите подбородочек-с, – прошамкал этот ассасин на минималках, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Поначалу я было хотел наотрез отказаться. Потом решил что небритый граф – это моветон. Зажмурился и перестал дышать. Сердце колотилось, как перед разборкой в девяносто шестом. Вот это я понимаю – настоящий экшен: не пуля в лоб от братвы, а тихая смерть от дедовской дрожи. Если он сейчас чиркнет чуть глубже – привет, Сибирь отменяется, сразу на погост.

Бритва с мерзким сухим хрустом пошла по щетине. Я сидел вытянувшись в струну, молясь всем богам, чтобы в доме никто случайно не хлопнул дверью. Вот же судьба: выжить в бандитских мясорубках девяностых, крутить схемы в нулевых, семь лет расхлебывать их последствия в Камбодже– и всё ради чего? Чтобы меня зарезал трясущийся дед?

Старикан брил меня и продолжал трындеть:

– Бумага пришла от командира полка вашего, от Петра Александровича. Так батюшка как прочли – аж лицом потемнели. Рвут и мечут-с. Сервиз саксонский побили. Третий за год-с.

Оппа! Я мысленно присвистнул. Третий саксонский сервиз за год – неплохая статистика! Наверное, граф-батюшка по части буйства крови от сыночка недалеко ушёл. Яблоко от яблони, как говорится. Точнее – граната от гранатомёта.

– Велели вас тотчас волочь, как глаза пролупите-с, – траурным полушёпотом закончил Архипыч, и тут рука его дрогнула.

– Ай! – я схватился за скулу. – Архипыч, твою мать! Если ты мне сейчас горло вскроешь, в Сибирь ссылать будет некого.

– Простите, батюшка Федор Иваныч! – у старого лакея задрожали губы. – Уж оченно я переживаю. Совсем вас батюшка-граф за пустого человека считает!

Таак… Судя по всему, у графа Федора отношения с папенькой – так себе.

– Ладно, давай заканчивать. Только поаккуратнее, не дрова рубишь! Думай… не знаю, о бабах, что ли. Только не о каторге!

Наконец, бритье закончилось, я оторвался от зеркала и перевел взгляд на туалетный столик. На нем лежал форменный арсенал: Какие-то серебряные петельки, костяные ложечки размером со спичечную головку, баночки с розовой пудрой, куски замши и какой-то совершенно инквизиторского вида скребочек.

– Это ещё что за пыточные инструменты? – хрипло спросил я, ткнув пальцем в последний девайс.

– Окститесь, батюшка Федор Иванович, – Архипыч укоризненно покачал головой с видом «совсем молодой барин спилси-с». – Налёт с языка снимать-с. А ложечки – копоушки-с, ушки почистить. Третьего дни, помнится, вы ими в трактире девкам фокусы показывали-с.

Я мысленно застонал, а Архипыч тем временем откупорил пузатую банку, щедро зачерпнул пальцами желтоватую мазь и с энтузиазмом маньяка с циркулярной пилой двинулся на меня.

– Стоять! – я инстинктивно отшатнулся. – Ты что удумал, Архипыч? Картошку на мне жарить?

– Помилуйте-с, ваше сиятельство! – оскорбился дядька так, будто я усомнился в его профессиональной чести. – Сало медвежье, натуральное! Лучшая парижская помада! Не всклокоченным же, аки леший, к графу-батюшке идти. Чай, не первый год к вам приставлен, всю фанаберию знаю-с. Кудри-то ваши хороши, но прическа «а-ля Титус» твёрдой укладки требует-с.

Тут я слегка завис. Медвежье сало. Парижская помада. То есть где-то в сибирской тайге мужик валит медведя, вытапливает из него жир, а потом французские извращенцы мешают это с жасмином – и всё ради того, чтобы какой-то граф мог уложить себе кудряшки перед завтраком. Охренеть не встать.

Пока я тупил, Архипыч, решив, что молчание – знак согласия, злодейски накинул мне на волосы мазок этой дряни и начал привычными движениями втирать ее в волосы. Процесс невольно заставил вспомнить слово «головомойка». «Ладно, черт старый» – злобно подумал я – «раз уж у вас так все устроено, так и быть, потерплю».

Затем в ход пошёл одеколон. Слугащедро окропил мне завитую шевелюру «кёльнской водой» – не побрызгал, а именно окропил, как батюшка прихожан на Крещение. Затем на кой-то хрен протянул кусочек колотого сахара, обильно политый тем же парфюмом.

– Откушайте, Фёдор Иванович. Для нутра дюже полезно от вчерашних возлияний-с.

Пахло как освежитель воздуха в туалете торгового центра. Нет, хуже – как в тот момент, когда освежитель уже не справляется.

– Ну нахрен, – я с опасением отодвинул руку слуги. – Давай одеваться.

Что тут началось… В своем времени я бы натянул джинсы с футболкой за сорок секунд. Здесь процесс напоминал сборку швейцарских часов вслепую. Сперва – архаичное исподнее. Затем – узкие, как вторая кожа, панталоны из оленьей замши. В моем времени за такие штаны сразу бы записали в завсегдатаи гей-клуба, а тут ничего, гвардейский шик. За ними – сорочка с кружевным жабо, в котором я чувствовал себя выставочным пуделем. И наконец, тяжелый, как бронежилет, вицмундир.

Но финальным боссом стал галстук. Архипыч извлек накрахмаленную муслиновую простыню, трижды обмотал мне шею и затянул узел.

– Извольте подбородок опускать-с. Не дыша, чтоб складочки легли!

Я рассеянно кивнул, и ткань под подбородком громко хрустнула. Старик горестно охнул, всплеснул руками и сорвал конструкцию:

– Испорчено-с! Крахмал сломан, криво пошло! Разве ж можно так в свет? Засмеют-с! Вы же по горячности своей опять кого-нибудь застрелите от обиды! Дубель второй-с. Извольте шею тянуть!

Пока лакей хлопотал с галстухом, я попытался собраться с мыслями перед явлением пред грозны очи графа Толстого-старшего. По всем понятиям, у нас с Феденькой серьёзный залет. Что тут дворяне делают в таком случае? Может, извиниться? Был неправ, всплылил, тыр-пры-сорок дыр…. Ладно. Буду держаться паинькой. Хотя бы первые пять минут.

Дубль второй провалился так же, как и первый. И третий. И четвёртый. После пятого я уже тихо ненавидел всё: муслин, крахмал, моду, Францию, откуда эта мода приползла, и особенно – мудака, придумавшего, что мужчина из высшего общества должен выглядеть как подарочная коробка.

Наконец с восьмого раза все получилось. Подойдя к зеркалу, я осторожно, стараясь не дышать, попытался повернуть голову, и понял, что шея из-за чертова галстуха совершенно не крутится.

И тем не менее, я был хорош. Молод, горяч, элегантен. Да, минус тридцать лет – это не шутка! Да и вообще, апгрейд вышел шикарный: мотор новый, кузов без пробега, ходовая в идеале. Жаль только, что эту элитную тачку вот-вот заберут на штрафстоянку под названием «Шлиссельбург».

Пора было предстать пред взором взбешенного графа Толстого-старшего.

Глава 2

Не без волнения я спустился по лестнице. Каждая ступенька предательски скрипела, докладывая вниз: идет, идет, уже близко. Мысленно перекрестившись, я толкнул тяжелые двустворчатые двери и шагнул в залитую солнцем столовую.

Завтрак стыл на столе нетронутым. Аппетит в доме отсутствовал по вполне уважительным причинам. На дальнем конце стола бледная матушка, Анна Фёдоровна, беззвучно шевелила губами – молилась за сына-дегенерата. Шестнадцатилетняя сестрица Вера вжала голову в плечи, настойчиво пытаясь мимикрировать под обивку стула. Знакомая картина. Сам так сидел в девяносто втором, когда мать нашла у меня под кроватью два журнала «Плейбой» и пачку баксов толщиной с кирпич.

Во главе стола возвышался папенька. «Граф Иван Андреевич Толстой. Сенатор». – подсказала чужая память. С виду – настоящий монумент родительского гнева. Багровое лицо, желваки размером с грецкий орех, в глазах – раскаленное, искреннее бешенство.

– Доброго здравия, батюшка! – бодро выдал я, бодро выдал я, сам удивляясь, насколько легко и нагло это прозвучало. Прежний, «камбоджийский» я, стоял бы с каменным лицом и фильтровал каждое слово. А тут – бац! – и уже улыбаюсь, как придурок на дискотеке.

– Чудное утро. Отчего же никто не кушает? Остынет ведь.

Отец с размаху грохнул кулаком по столу. Фарфоровые чашки подпрыгнули, серебряный молочник жалобно звякнул и опрокинулся, пустив по скатерти белую реку.

– Явился, каналья! – рявкнул он с такой силой, что хрустальные подвески на люстре истерично брызнули звоном. – Хоррош! Я в Сенате законы Российской Империи пишу, а мой сын их по кабакам попирает да в грязь втаптывает! Ты, щенок, смерти моей ищешь⁈

Матушка тихо всхлипнула. Вера зажмурилась. Только я стоял в дверях совершенно спокойно. За тридцать лет в бизнесе успел насмотреться на разъяренных мужиков с красными лицами и выработал стойкий иммунитет. Крик – это просто шум. Сто раз замечал: кто орет, тот не кусает. Бояться надо тех, кто молчит. А сейчас, к тому же, внутри что-то щёлкнуло – лёгкое, дерзкое, почти весёлое. Будто тело Федьки само решило: «А да похер, погнали!».

– Что стоишь⁈ – взревел отец, обнаруживая в себе новые резервы громкости. – Язык проглотил? Вот лучше бы ты вчера так молчал, а не крыл во фрунте командира по матери!

– Виноват, батюшка, – произнес я ровным, напрочь лишенным раскаяния тоном. И тут же внутри себя отметил: прежний «я» бы уже просчитывал, как выкрутиться помягче. А здесь язык так и норовил выдать дерзость, будто молодой граф внутри меня решил по-быстрому добавить перца.

– Виноват⁈ – стул под сенатором хрустнул. – Ты старшего офицера при нижних чинах обложил! На дуэли подстрелил! Под трибунал пойдешь!

– Он первым меня оскорбил, – негромко заметил я. Опять. Спонтанно. Легко. Словно тело само решило ответить, не дожидаясь разрешения мозга.

– За дело! За опоздание на смотр! А ты, молоко на губах не обсохло, в бретёры полез!

Тут, довольно некстати, всплыло Федькино воспоминание. Лента Невы, питерские крыши, проплывающие внизу…. И парящий над городом воздушный шар.

Короче, этот лишенец реально опоздал на смотр из-за того что летал на воздушном шаре с французом Гарнереном. Понятное дело! Представьте, что Илон Маск решил запустить ракету с Васильевского острова и посадить первую ступень на «Газпром Арену». Примерно такой же уровень ажиотажа. Полгорода припёрлось глазеть. И Феденька, разумеется, расшибся в лепешку, но попал в его корзину. Ну а что? Граф Толстой не ищет приключений – они сами его находят.

Результат закономерный: на полковой смотр Федя опоздал. Вдрызг.

– … ты понимаешь, что я в Сенате, на виду? Твои художества, Федька, мне боком могут выйти! Дойдет до обер-прокурора – и привет. Поедем мы из Петербурга в поместье жить, в Тамбовскую губернию! А уж если государь узнает… – батюшка-граф весь стрясся от негодования.

Вот тут-то мне бы и покаяться. Рассказать, как сожалею, что это больше никогда-никогда не повторится… Но вместо этого внутри снова щёлкнуло – лёгкое, дерзкое, почти радостное. Тело Федьки явно начало переписывать мои привычки.

– А что надо было сделать? Молчать, когда тебя мордой возят при подчиненных? – перебил я, слегка повышая голос.

В столовой повисла мертвая тишина. Матушка подняла заплаканные глаза. Отец из багрового стал лиловым, и уставился на меня, как на неведому зверушку.

Черт. Я не этого хотел. Ау, верните все взад!

– Ты опять дерзить вздумал? – чеканя каждый слог, процедил он.

Понял. Перегнул. Был неправ, вспылил. Срочно переключаемся на местный пафос.

– Говорю, батюшка, что честь фамилии Толстых не позволила стерпеть, – твердо глядя ему в глаза, отрезал я. – Дризен унизил меня при солдатах. Я ответил так, как велела честь нашего рода.

Сработало. Багровые пятна на отцовском лице начали светлеть, сменяясь нездоровой серостью. Он тяжело опустился обратно в кресло. Внутри сенатора эмоции уступали место холодному расчету. «Остыть и думать башкой» – так это называлось на стрелках в девяностые.

– Кровь… Толстовская кровь, будь она проклята, – выдохнул он сквозь зубы. И заговорил другим, тихим, ледяным тоном. Трагедия кончилась, началось решение проблем. – Полковник в бешенстве. Рапорт уже пошел. Старик Дризен – курляндский губернатор, связи огромные, жена фрейлиной при Государыне. Дело дойдет до Императора. Ждет тебя, Федька, Шлиссельбургская крепость.

Тадамм… В чужой памяти Шлиссельбург сразу ассоциировался с каменным мешком на острове. Местная «Матросская тишина», только без передачек, адвокатов и надежды на УДО. А внутри меня снова что-то весело щёлкнуло – вместо привычного холодного расчёта вдруг вспыхнуло лёгкое «а похер, прорвёмся». Тело Федьки явно перестраивало меня на свой лад: меньше осторожности, больше спонтанного куража.

– И эти твои коленца – удар по всей фамилии! – багровея, припечатал отец. – Нам откажут от двора. Все двери закроются для всех нас. Разом!

Он тяжело опустился в кресло и погрузился в молчание.

– Ну так может нам пробить тему и… – начал я, но по недоуменным взглядам домочадцев понял, что говорю что-то не то.

«Стоп. Мы в девятнадцатом веке. Фильтруем базар, улыбаемся, кланяемся!» – мысленно рявкнул я на себя. Но даже эта мысль прозвучала как-то легко и по-хулигански. Прежний Ярослав в Камбодже никогда бы не полез с таким предложением вслух. А тут – чуть не ляпнул «пробить тему» при всей семье. Тело явно брало верх.

– В смысле, посоветоваться со знающими людьми, как быть при этакой, ээ, оказии? – переменив тон на лету, сформулировал я на языке аборигенов.

Отец мрачно покачал головой.

– Ты и твои выходки уже всем осточертели, граф Федор. Посему шанс у нас один: убрать тебя быстро и далеко. На нет и суда нет. Одевайся в парадный мундир. Едем к Петру Александровичу.

В памяти Федора тут же всплыло, что Петр Александрович – это один из рода Толстых, полковник Преображенского полка. Тот самый, что пристроил Феденьку на службу.

В общем, батюшка выбрал «звонок крыше». Правильный ход. Собственно, без вариантов.

Через четверть часа, затянутый в парадный мундир, как колбаса в оболочку, я стоял у семейной кареты. Архипыч напоследок смахнул невидимую пылинку с моего эполета и перекрестил в спину. Судя по всему, он крестил меня каждый раз, когда я выходил из дома. Учитывая жизнь графа Толстого – весьма разумная предосторожность.

– Илюшка, гони на Миллионную! – скомандовал папаша, тяжело забираясь в сильно накренившуюся под ним карету.

Дверца кареты захлопнулась, молодой вихрастый кучер щёлкнул кнутом, рессоры скрипнули, и экипаж покатил по мостовой.

* * *

Через четверть часа наша карета катила по булыжной мостовой. Мы ехали прямиком в логово зверя – к генералу Петру Александровичу Толстому. Наш дальний родственник и, что самое паршивое, действующий командир моего родного Преображенского полка. Главный босс. Именно он сейчас решал: закатать меня под трибунал или дать шанс выкрутиться.

– Слушай внимательно и не смей перебивать, – начал отец, глядя в окно на проплывающие мимо фасады. – Петр Александрович скор на расправу, даром что из Толстых. Дисциплину держит железную, государем обласкан. Войдешь в кабинет – вытянешься во фрунт и замрешь. Никаких ухмылок. Ты не бретёр, а кругом виноватый дурак, осознавший свою ничтожность. Понял?

Я кивнул. Ну а что, вполне чоткий инструктаж: стой смирно, фильтруй базар, не быкуй на старших.

Только вот был один крайне сомнительный момент. Отчего-то я только что повысил голос на «отца». Не хотел, а повысил. Залупился. На рожон полез. Прежде такого куража за мной не водилось. А тут Федькина натура уже вовсю переписывала мои тормоза на «газ в пол».

Карета свернула на Миллионную – самую статусную улицу столицы – и затормозила у строгого, массивного особняка в классическом стиле. Никакой лишней лепнины, пухлых амуров или вычурной позолоты. Дом военного человека. У парадного входа застыли, как изваяния, два гренадера-преображенца с ружьями и швейцары в ливреях. Швейцары мазнули по моему помятому мундиру неодобрительными взглядами, но взглянув на батюшку Ивана Андреевича, тут же распахнули двери.

Внутри царила атмосфера полевого штаба перед наступлением. Просторная приемная гудела, как растревоженный улей. Сновали туда сюда люди, причем исключительно военные: затянутые в сукно щеголеватые адъютанты, фельдъегери с запечатанными депешами, хмурые штаб-офицеры с пухлыми папками под мышкой. Люди, двигавшие полками империи, ждали своей очереди с каменными лицами.

Батюшка, утратив часть своего домашнего гонора, подошел к столу дежурного адъютанта – лощеного хмыря с ледяным, немигающим взглядом. Разговор поначалу не клеился: капитан сухо сообщил, что его превосходительство изволят сильно гневаться и принимают нынче исключительно по срочным государственным делам. Родственные визиты отменены.

Отец тяжело вздохнул и отошел. Затем, подозвав лакея в ливрее и дурацком парике, с повадкой опытного коррупционера, заложил меж страниц сложенной записки хрустящую государственную ассигнацию и вдвинул этот питательный «бутерброд» под локоть. Лакей и глазом не моргнул. Записка бесследно растворилась в рукаве ливреи, а сам слуга, скупо кивнув, бесшумной тенью скользнул за массивные дубовые двери.

Ну, это мы знаем. Не подмажешь – не поедешь.

Ждать пришлось недолго. Створки распахнулись, и появившийся лакей сделал короткий, приглашающий жест:

– Извольте-с.

Войдя, мы сразу уперлись в огромный стол, заваленный развернутыми картами, сводками и рапортами. За столом, опершись на столешницу костяшками пальцев, стоял Петр Александрович Толстой. Высокий, сухопарый, с тяжелым взглядом человека, привыкшего отдавать приказы, не терпящие ни малейших возражений. Генерал даже не предложил нам сесть.

– Здравствуй, Иван Андреевич, – бросил он отцу вместо приветствия, после чего перевел взгляд на меня. – А вот и наш герой. Гроза столичных трактиров, без промаха стреляющий в собственных командиров. Что, поручик? Скажешь, не так? Может, и меня вызовешь, да пристрелишь? Чего уж мелочиться – где штабс-капитан, там и генерал!

Как и было велено, я молча вытянулся по стойке смирно, преданно поедая начальство глазами.

– Молодость, Петр Александрович, горячая кровь взыграла… – попытался встрять отец с примирительной интонацией, но генерал оборвал его резким взмахом руки.

– Горячая кровь хороша на поле боя, Иван Андреевич. Там за нее кресты дают. А в столице за нее лишают чинов, дворянства и ссылают руды копать!

– Готов пойти в действующую армию! На любой фронт! – тут же выкрикнул я.

Отец побагровел, оборачиваясь на меня с видом «тебе что было сказано?». А генерал тяжело покачал головой.

– Знаешь, Иван Андреевич, я бы с превеликой радостью засунул этого молодца в действующую армию. Под картечь, под пули. Но вот незадача, – генерал саркастически усмехнулся, разводя руками. – Войны сейчас нет! В Европе тишь да гладь. Наполеон затих, с Англией перемирие. Ни с турком, ни с персом не воюем. Кавказские горцы – и те затихли. Стрелять не в кого! Скукота! Впервые за сто лет Империя ни с кем не воюет. Надо же было твоему олуху выбрать именно этот момент, чтобы устроить пальбу!

Батюшка только руками развёл. Мол, воля божья, не мы выбирали. А я мысленно перевёл дух. Войны нет. Прекрасно. Замечательно. Лучшая новость за утро. Единственная хорошая, собственно.

Поднявшись из-за стола, генерал начал расхаживать туда-сюда по кабинету, заложив руки за спину. А у меня в голове крутились разные соображения. Нет войны. Это явно ненадолго. Но раз мы не воюем, значит наверняка ведем разные переговоры. А это дело я люблю, и, прямо скажем, умею!

И, хоть и приказано было молчать, решил я рискнуть. Все-таки судьба решается!

– Ваше превосходительство, дозвольте высказаться!

Оба – и генерал, и отец – уставились на меня.

– Что ещё⁈ – рыкнул генерал. Грозно, но, скорее, по инерции.

– Отправьте мне курьером по дипломатической линии! В любое посольство – хоть в Персию, хоть к китайцам. Нет меня в Петербурге – и суда нет. Дризены остынут, дело заглохнет.

Петр Александрович остановился напротив меня, глубокомысленно задрав брови.

– Можно, конечно, было бы спровадить тебя с глаз долой. Отправить срочным курьером к черту на кулички, в какое-нибудь захолустное азиатское посольство, лишь бы духу твоего в Петербурге не было, пока скандал не уляжется. Но ты же для дипломатии никак не годен! С твоим бешеным нравом ты сам, чего доброго, войну устроишь, не сходя с места. Не дипломат ты, братец, а пороховая бочка с зажженным фитилем!

– Так что же делать, граф Петр Александрович? – тихо спросил отец. – Он ведь тоже Толстой. Ну как можно ему в крепость? Семейная честь все-таки!

Пётр Александрович помолчал, затем неожиданно устало потер переносицу, и вся его генеральская выправка на миг куда-то испарилась.

– Непутевые у нас с тобой, Иван, сыновья, – глухо произнес он, опускаясь в кресло. – Хоть и каждый по-своему, а всё одно – наказание господне.

– Твой-то, Петр Александрович, чем провинился? Тихий юноша, обходительный. Не чета моему обормоту! – осторожно спросил отец.

Генерал брезгливо поморщился, словно ему под нос сунули дохлую крысу.

– Тихий… Обходительный… Тьфу! В девку он уродился, вот что я тебе скажу. Мазила! Всю плешь мне проел со своей Академией художеств. Я ему военную карьеру строю, путь наверх пробиваю, а он что? А он, извольте видеть, гипсы малюет да над глиной слезы льет. Искусство у него!

Отец сочувственно кивал, а я стоял по стойке смирно и нихренашеньки не догонял, куда он клонит.

– Намедни государь утвердил состав кругосветной экспедиции, – досадливо морщась, продолжил командир полка. – Камергер Резанов с капитаном Крузенштерном отправляются к берегам Америки. Дело государственной важности. Резанову в свиту, для солидности и представительства перед дикарями да японцами, понадобился человек из хорошей фамилии. Ну, я подсуетился, выбил место для Федьки. Думал – океан, шторма, дисциплина флотская выбьют из него эту дурь. Настоящим офицером вернется!

Петр Александрович с силой хлопнул ладонью по столешнице.

– И что ты думаешь⁈ Этот мерзавец мне вчера сцену закатил! На колени падал. Вопил, что моря боится, что от качки умрет, что руки у него для кисти созданы, а не для вант и канатов. Грозился руки на себя наложить, если я его на корабль загоню. Тьфу, срам какой!

Отец сочувственно покачал головой. А у меня внутри будто пазл соединился.

Вот оно!