Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Экспедиция! Мать честная! Три года вдали от Петербурга. Это же законный повод исчезнуть!

Разумеется, я не мог промолчать.

– Ваше превосходительство, дозвольте уточнить. В бумагах экспедиции ваш сын значится как «граф Фёдор Толстой»? Канцелярским крысам в Адмиралтействе, наверно, не велика разница – Петрович он или Иванович? Титул тот же, фамилия та же…

Генерал кивнул. Отец, глядя на нас, затаил дыхание.

– Так давайте, я поеду вместо кузена, – сказал я. – Три года в море. На Аляску, к алеутам, к чёрту в пасть. Фёдор Петрович остается на своих кистях и гипсах. Ваша совесть чиста. А меня не будет в Петербурге, пока дело Дризена быльём не порастёт.

Тишина. Пётр Александрович медленно поднялся. Подошёл вплотную. На меня пахнуло дорогами табаком и какой-то суровой, военной властью. Долго смотрел на меня. Нехорошо так смотрел, оценивающе. Глаза у него были тяжёлые, как два чугунных ядра.

– Ни за что, – отрезал он. – Ишь ты, на край света спрятаться захотел! И не мечтай! Только я такого позора не потерплю. Мой сын – художник, а ты – бретёр. Он поплывет в кругосветное плавание, чтобы из размазни стать мужчиной. А ты отправишься в крепость, чтобы научится себя вести.

Отец побледнел.

– Пётр Александрович… брат… ну нельзя ли хоть что-то сделать? Может, к гофмаршалу нас подведёшь? Ты же с ним в хороших отношениях. Одно слово – и всё можно уладить по-тихому…

Генерал тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и развёл руками. Вид у него был искренне усталый.

– Было бы больше времени, Иван Андреич, может, и помог бы. А так… завтра на рассвете я отбываю в лагеря на манёвры. Полк уже поднят, приказы подписаны. Даже не знаю, что тебе подсказать. Разве что… молись, чтобы Дризен от раны богу душу не отдал. Тогда, глядишь, и забудется.

Отец сидел, словно его только что ударили по лицу. Генерал поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

– Всё, господа. Больше ничем помочь не могу. Скатертью дорога… то бишь, счастливого пути. В крепость!

Мы с отцом вышли из кабинета. Лакей затворил за нами дверь с тяжёлым, окончательным стуком.

Спустившись по лестнице, мы молча сели в карету. Как только дверца захлопнулась, батюшка не выдержал.

– Ну что, граф Фёдор. Опять ты всё испортил? Я же просил – стой смирно! А ты полез со своим языком… Теперь точно Сибирь. Илюшка, домой!

Тут внутри уже весело щёлкнуло – легко, дерзко, почти радостно. Генерал сказал «нет». Отец сдался. Значит, придётся брать всё в свои руки. По-нашему. По хитрожопому.

– Илюшка, стоять! – кинул я кучеру, вконец оторопевшему от разнонаправленных приказов. – Батюшка, – спокойно и весело произнес я возмущенному Толстому-старшему – а если я сам всё проверну? Без вашего имени, без риска для вас.

Отец повернулся ко мне так резко, что карета качнулась.

– Ты с ума сошёл? Что ещё за «сам»?

– Подкуплю лакея. Пройду к кузену «проведать». Генерал отбывает на манёвры – он не узнает. Кузен сделает вид, что убыл на корабль, а сам поживёт тихонько в гостинице три дня и вернётся. Все подумают, что он уже в море. А я вместо него плыву. Списали – и дело с концом.

Отец уставился на меня, как на незнакомца. А я смело смотрел на него, сам поражаясь собственной наглости. Прежний я ни за что бы на такое не решился. А здесь язык сам чесался.

– Ты… ты серьёзно предлагаешь обмануть генерала Толстого? Подделать документы и занять чужое место? Ты хоть понимаешь, что будет, если всплывёт этакое дело⁈

Я пожал плечами и улыбнулся – той самой улыбкой, от которой в девяностых у «партнёров» начинали дрожать руки.

– Понимаю. Но ещё лучше понимаю, что если я сейчас попаду в Шлиссельбург, то, может быть, уже никогда оттуда не выйду. А так – у меня три года, чтобы исчезнуть. И вы, батюшка, наконец, увидите, что ваш сын – не просто балбес и пустое место.

Повисла тишина. Отец долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.

– Чёрт возьми, Фёдор Иванович… Я тебя сегодня не узнаю. Никогда таким не был. Ладно… Действуй. Только тихо. И чтоб ни одна живая душа не узнала.

Я кивнул. Внутри уже разгорался знакомый бесшабашный огонь.

– Заметан… Хорошо. Только выдайте, пожалуйста, пару монет для подмазывания местных холуев!

Отец сунул мне несколько тяжелых серебряных рублей и остался в карете, нервно барабаня пальцами по колену. А я выскочил и, придерживая шпагу, бодро побежал обратно в особняк. У дверей, как два чугунных истукана, стояли гренадеры-преображенцы с ружьями на плече. Я направился прямо к ним, на ходу лихорадочно соображая, что бы такого сказать, чтоб пройти без палева.

– Я тут это… копоушки забыл в приёмной, братцы, – бросил я на ходу самым беспечным тоном, какой только смог изобразить. – Генерал велел вернуться и забрать.

Один из гренадеров хмуро глянул, но пропустил. Шустро проскочив внутрь, я миновал все еще битком забитую приемную, свернул за угол и почти сразу наткнулся на того самого лакея, которому отец часом раньше незаметно всучил ассигнацию.

Поймав его за рукав, сунул в ладонь серебряную монету и улыбнулся – той самой улыбкой, от которой в девяностых у людей сразу слышали шуршание крупных купюр.

– Слышь, братец, – тихо, но веско сказал я, – смерть как хочу проведать кузена. Графа Фёдора Петровича. Тихо и быстро. Ты меня не видел, я тебя тоже. Договорились?

Лакей, немного охренев от «братца», посмотрел на деньги, потом на меня – и, наконец, всё понял. Монета исчезла в кармане ливреи быстрее, чем я моргнул. Опытный!

– Сюда, ваше сиятельство, – прошептал он. – Только тихо, генерал ещё не уехал.

Взбодренный удачей, я взлетел по узкой лестнице на второй этаж. Дверь была заперта. Постучал – веско, по-хозяйски, костяшками.

– Уйдите! – донесся из-за двери сдавленный, истеричный вопль. – Я уже сказал отцу – на корабль не ступлю! В Неву брошусь, богом клянусь!

– Бросайся на здоровье, – громко и бодро отозвался я. – Только сперва дверь открой. Это Фёдор. Твой любимый кузен и по совместительству – личный ангел-хранитель.

За дверью повисла озадаченная тишина. Потом лязгнул замок. В щель высунулся бледный, всклокоченный тип с чубом, перемазанным углём, и полными ужаса глазами.

– Фёдор⁈ Но… тебя же должны были в крепость… Что ты здесь делаешь⁈

Не желая общаться в дверях, я решительно толкнул дверь плечом и вошел, как к себе домой.

Комната напоминала склад после артобстрела: гипс, эскизы, голая Венера в углу и наполовину собранный рундук. Сам кузен не производил впечатления мореплавателя: тонкие черты лица, острый нос, мелко дрожащие губы. Одно слово – художник. Которого может обидеть каждый.

– Ну что, аргонавт? – я широко улыбнулся и сгрёб со стула ворох набросков. – Не желаешь, значит, к дикарям плыть? Правильно. Я бы тоже не хотел.

Феденька смотрел на меня круглыми глазами, всё ещё не веря, что это не сон.

– Да это же ужас кромешный… – выдохнул он дрожащим голосом. – Куда-то на край света пилить! Я человек искусства, медальер. Я там с ума сойду от этих грубых людей!

– В общем так, художник. Времени в обрез, – я сгреб со стула ворох каких-то набросков и уселся верхом, опираясь руками на спинку. – Батюшка твой рвет и мечет. Но мы с ним перетерли проблему. Есть маза спрыгнуть тебе с этой вашей кругосветки.

Феденька замер, приоткрыв рот. Кажется, половину слов он просто не понял, но суть уловил четко.

– Как… спрыгнуть? Пётр Александрович отменил приказ?

– Бери выше. Я отменил! Смотри: я беру твой срок на себя, – кузен моргнул, а я придвинулся к нему поближе, интимно понижай голос. – Ты остаешься здесь, малюешь свои картины, мнешь гипс, мнешь моделей – я покосился на Венеро-Диану – и наслаждаешься твердой землей под ногами. А я вместо тебя еду к алеутам жрать тартар из моржового мяса.

Кузен побледнел ещё сильнее, потом пошёл красными пятнами.

– Ты… ты серьёзно⁈ – прошептал он, хватаясь за сердце. – Да меня же… если узнают… это же подлог! Государственное дело! Меня в крепость, а тебя… тебя повесят!

– Никого не повесят, – я махнул рукой. – Генерал будет на манёврах, никто не проверит. Или ты хочешь в море?

Кузен замотал головой так, что чуб разлетелся во все стороны.

– Нет-нет-нет! Я не могу! А если шторм? А если цинга? Если мы вообще не вернёмся⁈ Я читал про экспедиции… люди там умирают! Я… я лучше в крепость, чем в эту пучину!

Наклонившись еще ближе, я ласково, по-акульи улыбнулся.

– Отлично. Так давай поможем друг другу! Ты остаешься в Питере, рисуешь свои гипсы, лепишь картины, общаешься с натурщицами. А я исчезаю на три года. Все в выигрыше!

Двоюродный Федор продолжал таращится на меня, хлопая глазами.

– Да я бы рад, честно! Но как? Подмена же вскроется. Что я отцу скажу?

Вот малахольный! Ладно, объясним еще раз.

– Смотри сюда, Федя, и вникай в тему. Ты проторчишь пару дней здесь, в какой-нибудь гостинице, с вином и моделями. Потом возвращаешься домой, как ни в чём не бывало. Сказал, что «заболел» и списали. Кто проверять будет? Генерал? Он уже на манёврах. Когда вернется – скажешь что заболел и тебя списали на берег. А там, на Камчатке, сам черт не разберет, кто и что. Усек?

Кузен всё ещё трясся, но в глазах уже появилась робкая, отчаянная надежда.

– А… а если он как-то узнает?

– Не узнает, – я хлопнул его по плечу. – Ну что ты, право слово! Даже если меня разоблачат – ты здесь не при чем. Скажешь, мол, «морская болезнь скрутила» ещё до Кронштадта. Найди доктора, который подтвердит. А я уже буду на борту, где-нибудь у экватора. Короче все, решили: не хандри, пиши расписку о добровольной переуступке – и дело в шляпе.

В глазах кузена страх еще мгновение боролся с надеждой. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри снова приятно щёлкнуло – легко, дерзко, почти весело. Прежний «я» сто раз бы всё просчитал. А здесь… здесь – просто взял и сделал.

Кузен Федя между тем раздухарился не на шутку. Он метнулся к рундуку, споткнулся о гипсовую ногу, чудом удержал равновесие и выгреб со стола пухлую кожаную папку.

– Вот! Предписание от Адмиралтейства! Пакеты за сургучной печатью для капитана Крузенштерна! Подорожная до Кронштадта! Сундук тоже бери, он мне даром не нужен, смотреть на него тошно!

Он попытался сунуть мне документы прямо в руки, норовя расцеловать в щеки. Пришлось прервать это проявление братских чувств.

– Погоди, погоди. Сундук мне твой без надобности, свой найдется. Сперва – бумажки.

Привычка. Любая сделка должна быть зафиксирована. Устное слово стоит ровно столько, сколько сотрясаемый им воздух. Это правило спасало мою шкуру минимум дважды, когда партнеры внезапно теряли память при дележе прибыли.

– Садись, – я пододвинул к нему чистый лист бумаги и сунул в дрожащие пальцы перо. – Пиши. Расписку. О переуступке права.

Под мою диктовку Феденька быстро нацарапал: «Я, граф Фёдор Петрович Толстой, находясь в здравом уме, добровольно, ввиду слабости здоровья и нездоровой тяги к изящным искусствам, уступаю свое место в свите камергера Резанова моему двоюродному брату, графу Фёдору Ивановичу Толстому».

Кузен подмахнул бумагу, не перечитывая, словно ипотечный договор на пьяной вечеринке. Посыпал лист песком, чтобы впитать излишки чернил.

Аккуратно сдув песчинки, я сложил драгоценную бумагу вчетверо и спрятал во внутренний карман мундира. Туда же отправилась кожаная папка с адмиралтейскими предписаниями. Юридический статус изменен. Из подследственного смертника я официально превратился в члена первой русской кругосветной экспедиции.

– Ну, бывай, художник, – я хлопнул ошалевшего кузена по плечу. – Твори нетленку. А я пошел собирать манатки. Океан зовет.

* * *

Сбежал вниз по лестнице, чувствуя себя победителем по жизни. Расписка лежала во внутреннем кармане – тёплая, как только что выигранные бабки. Сделка века закрыта. Я в игре.

Отец ждал в карете. Сидел, сгорбившись, и смотрел в окно так, будто уже видел меня в кандалах. Когда я плюхнулся рядом и захлопнул дверцу, он резко повернулся. Глаза его были красные от напряжения.

– Ну что⁈ – голос сорвался. – Опять всё провалил? Скажи сразу, чтобы я знал, в какую яму тебя теперь закапывать!

Молча достав сложенный вчетверо лист, я сунул ему под нос.

Отец выхватил бумагу дрожащей рукой, развернул… и замер. Лицо его побелело, потом медленно налилось кровью. Он перечитал расписку дважды, будто не верил своим глазам.

– Ты… – голос у него надломился. – Ты это серьёзно сделал? Подкупил лакея? Прошёл к нему тайком? И он… он согласился⁈

Я кивнул, не отводя глаз.

Отец смотрел на меня так, будто видел чужого человека. Долго. Очень долго. Потом тяжело, с присвистом выдохнул и провёл рукой по лицу.

– И что? – напряженным голосом спросил он. – Ты, правда, поплывешь на край света?

– Поплыву. Почему нет?

Губы отца задрожали.

– Господи… Граф Фёдор Иванович! Я всю жизнь считал тебя пустым, горячим балбесом. Думал, что из тебя никогда ничего путного не выйдет. Только скандалы, дуэли и позор на всю фамилию. А ты… ты сегодня взял и переиграл самого генерала Толстого. Через чёрный ход. Через собственного кузена. Без меня. Без моего разрешения. Один.

Голос его дрогнул. Он сжал расписку так, что бумага захрустела.

– И теперь в море пойдешь, в кругосветное плавание. Никогда не думал, что мой сын способен на такое. Настоящее мужское дело. Хитрое. Смелое. Опасное… и всё равно сделанное.

Он замолчал, глядя на меня уже совсем другими глазами. В них было и удивление, и гордость, и какая-то горькая отцовская боль.

– Чёрт возьми, Фёдор… Ты меня сегодня… поразил. По-настоящему поразил.

Я пожал плечами, хотя внутри приятно кольнуло.

– Так что, батюшка? Едем домой собирать манатки? Или всё-таки в крепость?

Отец медленно сложил расписку, аккуратно спрятал её во внутренний карман и впервые за весь день посмотрел на меня с настоящим, тяжёлым уважением.

– Домой, – глухо сказал он. – И чтоб завтра с утра духу твоего в Петербурге не было.

Илюшка тронул вожжи, карета тронулась. Я откинулся на кожаную спинку и впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.

Какое-то время я вертел в руках пакет с адмиралтейскими печатями, не решаясь его вскрыть. Чиста профессиональная паранойя. Еще в девяностых усвоил правило: не радуйся сделке, пока не прочитал мелкий шрифт. Именно там обычно прячется то, от чего хочется добровольно выйти в окно.

Наконец где-то на середине Невского проспекта любопытство победило. Сломал сургуч, вытащил плотный лист с водяными знаками и начал продираться через отвратительный канцелярит, густо приправленный «сиятельствами», «соизволениями» и ятями. Твою мать, в сравнении с этим Предписанием договоры московских юристов начала девяностых читались как увлекательный комикс.

«По Высочайшему соизволению Его Императорского Величества, вознамерился отправить на берега Японии и в Российско-Американские селения морскую экспедицию…»

Ага. Высочайшее соизволение. Государь император лично соизволил отправить кузена Феденьку к чёрту на рога. Вот так все серьезно.

«…назначить в оный вояж искусных людей для снятия видов новооткрытых земель и собирания редкостей естественной истории…»

Стоп. Перечитал. Ещё раз перечитал. «Снятие видов». «Редкости естественной истории». Это что же получается – от меня будут ждать картинок? Пейзажей? Зарисовок с натуры?

Твою мать. Ну конечно! Ведь по документам я теперь граф Федор Петрович – живописец. Ученик Академии художеств. Последний раз я рисовал в третьем классе, и учительница поставила мне «удовлетворительно» – исключительно потому, что мой заяц в этот раз был похож на картошку с ушами, (а не говно с ушами, как обычно). С тех пор мои отношения с изобразительным искусством были надежно заморожены.

«…вменяется Вам в непременную обязанность употребить Ваши таланты на срисовывание видов берегов, гаваней, одеяний и физиогномий диких народов…»

Физиогномии. Диких народов. Срисовывать.

Я живо представил, как показываю начальству экспедиции плоды своего творчества. «Вот это – алеут. Нет, не картошка. Алеут. Да, я понимаю, немного похоже на говно с ушами. Это авторский стиль. Минимализм».

Ладно. Главное – попасть на борт. А когда выяснится, что рисую я примерно так же, как летаю – то есть никак, но с риском для окружающих, – экспедиция будет уже посреди Тихого океана. Оттуда пешком не возвращают. Да и вообще: думать о проблемах заранее – верный способ не дожить до момента, когда они наступят.

Главное было в конце документа: мне надлежит немедленно явиться к камергеру Резанову и поступить в его полное распоряжение. Живописец Федя назначен в состав посольства, а Резанов – посол.

Резанов… Знакомая фамилия. Где-то я её слышал. А, точно – «Юнона и Авось». Мать когда-то рыдала над этой постановкой так, что соседи пересаживались. Я тогда, десятилетний щегол, вообще не понимал, из-за чего сыр-бор.

Прочитав, я передал бумаги Ивану Андреевичу.

– Батюшка, а кто он вообще такой, этот посол Резанов?

Батюшка посмотрел на меня так, как профессор МГУ – на первокурсника с зачеткой, спрашивающего «а что такое Курвуазье ХО?»

Отец кивнул и понизил голос, будто стены могли подслушивать: – Резанов – человек серьёзный. Камергер, зять самого Шелихова, хозяин Российско-Американской компании. Государь лично в доле. С ним шутки плохи.

Я хмыкнул: мажор, удачно женился, получил контрольный пакет. Денег – хоть жо…. Много, в общем. Но, видно, хочет еще больше.

– При дворе Резанова знают и ценят, – батюшка понизил голос, как будто стены проплывающих мимо домов могли нас подслушать. – Государь лично благоволит! Более того – Его Императорское Величество – сам в числе пайщиков компании.

Нормально так. Царь – в доле. Император Всероссийский – акционер пушной лавочки. Впрочем, чему удивляться? Бабки всем нужны.

– Понял, батюшка. У меня предложение. Пусть всё остаётся в тайне. Заявлюсь к Резанову как граф Фёдор Толстой – живописец. Бумаги в порядке, печати на месте. Отчества в документах нет. То, что я не художник, а вовсе даже гвардейский поручик, выяснится уже в океане. А оттуда возвращать меня будет несколько затруднительно. Не на дельфине же.

Отец задумался.

– Рискованно, но делать нечего – наконец произнёс он. – Так что, Федька, помолись крепко Богу и иди к нему завтра.

– А чего не сегодня? – встрепенулся я. – Пока прет такая маза…. Ну, то есть, пока удача нам, ээээ, благоприятствует.

Отец одобрительно хмыкнул.

– Эко тебя пробрало. Не узнаю тебя сегодня: всегда был балбес балбесом, а тут – нате пожалуйста, и про экспедицию придумал, и к Резанову сам собрался идти! Ну, хочешь, – иди сейчас. Он должен быть в конторе Американской Компании на Мойке. Небось с ног сбивается перед отплытием. Через несколько дней корабли уйдут. Чем раньше ты исчезнешь из Петербурга – тем лучше для всех.

– Одна проблема, – заметил я. – Мне нужен штатский костюм. Преображенский мундир для визита не годится – я же по бумагам ученик Академии, а не гвардеец.

– Будет тебе костюм, – отец кивнул. – Фрак оденешь.

* * *

Фрак оказался орудием пытки, замаскированным под одежду. Нет, серьёзно. Я стоял перед зеркалом, чувствовал себя пингвином на собеседовании в зоопарк, а Архипыч порхал вокруг, поправляя фалды.

– Хороши, барин, – Архипыч отступил на шаг, любуясь результатом с видом Микеланджело, закончившего потолок Сикстинской капеллы. – Чистый европеец. Хоть в Париж, хоть к самому Бонапартию.

Но результат меня порадовал. Фрак, надо признать, сидел безупречно. Тело молодого графа носило штатское с той же естественной грацией, как и мундир. В зеркале отражался элегантный молодой щёголь – тёмный фрак, светлый жилет, белоснежный галстук, завязанный каким-то немыслимым узлом. Архипыч потратил на этот узел всего два дубля – прогресс, учитывая утренние восемь. Видимо, мы оба учились на ошибках.

К сожалению, оба – на своих

Переодевшись, я все в том же родительском шарабане поехал на Мойку. Контора Российско-Американской компании располагалась на Мойке, в солидном каменном особняке с колоннами.

Войдя, я немного оторопел. Ожидал увидеть чинное присутственное место с благородной тишиной и скрипом перьев, а получил Казанский вокзал в час пик. Разве что пахло здесь не беляшами, а плавленым сургучом и какими-то шкурами.

Несмотря на глубоко послеобеденное время, приёмная оказалась забита под завязку. От бородатых купцов в долгополых сюртуках несло чем-то густым, звериным – явно пушные воротилы с Аляски. Флотские офицеры с профессиональным презрением к штатским смотрели на всех так, будто прикидывали их скорость в узлах при попутном ветре. Немцы ожесточённо размахивали скрученными чертежами, поставщики трясли образцами парусины. В углу застыла группа персов в шёлковых халатах, похожая на делегацию инопланетян, а рядом синхронно кланялись два китайца, стоявшие в этой позе, судя по лицам, часа три.

Гомон стоял невероятный. Кто-то надрывался по-немецки так, словно обсуждал конец света, (отличный выбор языка для этой темы), кто-то вопил: «Найдите приходный ордер, чёрт вас дери!», а секретари метались, как запаренные официанты на банкете.

Не без труда я пробился к главному церберу – напудренному толстяку за конторкой.

– Граф Толстой его превосходительству камергеру Резанову. По делу экспедиции.

Толстяк окинул меня – молодого щёголя во фраке – тоскливым взглядом: «Ещё один». Но стоило мне молча положить на конторку предписание, рожа его стремительно прояснилась. Государственная печать чудесно превращает «пошёл вон» в «прошу, сударь». Очень сильное колдунство, очень.

– Сейчас доложу! – сообщил секретарь и исчез за дверью. Вернувшись, сообщил:

– Пожалуйте, сударь. Третья дверь по коридору.

Купцы проводили меня завистливыми взглядами, персы не шелохнулись, а китайцы на автомате отвесили очередной поклон.

В кабинете Резанова царил такой же бардак, как и во всей конторе. Огромный стол утопал в картах Тихого океана, изрисованных синими пятнами и красными пунктирами маршрутов. По краям высились стопки смет и японские словари с иероглифами, похожими на автографы пьяного паука. В углу громоздились коробки с каким-то барахлом.

Посреди этого бедлама сидел измотанный господин лет сорока, с вытянутым лицом и скошенным подбородком – типичный результат генетических экспериментов аристократии. Короче, нихрена не Караченцев – обычный придворный со следами вырождения на челе.

Но глаза его, живые и бойкие, говорили, что передо мной – человек, что тащит на горбу многомиллионный проект и скорее сдохнет, чем отступит. Я видел такие глаза у себя в зеркале в девяносто восьмом, когда голыми руками выгребал из-под обломков дефолта. Таких людей нельзя недооценивать: они либо сворачивают горы, либо ломают шеи.

– Толстой? – камергер мазнул по бумагам взглядом, левой рукой ставя подпись, а правой перекладывая карты. – Живописец? Из Академии?

– Так точно, ваше превосходительство.

Живописец. Ага. С факультета рисования картошки с ушами.

Резанов прищурился. – Пётр Александрович хвалил вашу работу. Кто был наставником? Угрюмов? Акимов?

Ну, начинается…. Этот тип, похоже, любит поболтать ни о чем. То есть, об искусстве.

Ладно, если нихрена не знаешь – говори уверенно и обтекаемо. Я это со школьной скамьи уяснил.

– Я больше по естественной манере. Природа – лучший учитель. – произнес я, пожимая плечами.

– Романтик, стало быть, – мой будущий начальник чуть усмехнулся. – Что ж, натуры вам будут в избытке. Скажите хоть, кого из мастеров цените? Рубенс? Ван Дейк? Или вы предпочитаете итальянскую школу?

Рубенс. Это я знал. Толстые голые тётки. Много. В Эрмитаже видел. Потом – на яхте у одного знакомого олигарха. Ту же самую картину.

– Рубенс велик, спору нет – с чувством сказал я. – Но для работы в экспедиции важно работать в ээээ…. реалистичной живописной манере. Виды берегов и гавани требуют твёрдой руки, а не вдохновения.

Мое словоблудие, как ни странно, сработало. Резанов удовлетворено кивнул.

– Вы вообще представляете, граф, куда плывёте?

– В общих чертах, сударь. Япония, Русская Америка…

Что тут началось! Усталый чиновник исчез, уступив место одержимому проповеднику. Он подлетел к карте и начал тыкать в неё пальцем с энтузиазмом полководца, готовящего Канны.

– Именно! Япония – только начало! Открытие торговли! Сёгун нас ждёт!

Хрен тебе, – подумал я. Япония заперлась на все замки, как я в своей квартире в Пномпене. Не выйдет ничего из твоего посольства.

Но перебивать не стал. Спорить с начальством – что ссать против ветра. Контрпродуктивно-с. Плавали, знаем.

– Но главное – вот! – он ткнул в густую синеву между Камчаткой и Америкой. – Русская Америка! Бобры, граф! Каланы! Знаете, сколько стоит шкурка в Кантоне? Сто рублей серебром! А их там – миллионы!

Вот тут у меня сразу зачесались ладони. «Монополия» и «миллионы» в одном предложении – это прям музыка сфер. Слушал бы и слушал!

– Мы построим империю на Тихом океане! – фантазии Резанова набирали мощь. – Русские фактории в Кантоне! Выдавим англичан и голландцев! Вы плывёте делать историю. Готовы?

– Всегда готов, ваше превосходительство.

Не почуяв подвоха в пионерском ответе – до пионеров оставался еще век с лишним –камергер удовлетворённо кивнул, вернулся за стол и – щёлк! – снова превратился в усталого чиновника с красными глазами.

– Сейчас зайдите к Харитону Митрофанычу, секретарю, встаньте на довольствие при посольстве. Завтра поутру езжайте в Кронштадт. Явитесь на «Надежду» к Крузенштерну. Я прибуду перед самым отплытием, тут дел невпроворот. Засим – не смею вас задерживать!

Ну, вон, так вон. Коротко поклонившись, я тихо, не хлопая дверью, вышел.

В приемной я вновь подошел к запаренному толстяку.

– Николай Иванович приказал встать у вас на довольствие!

– Извольте! – Толстяк сцапал предписание и начал читать, нацепив на нос очки. Впился в бумагу, шевеля губами. Потом поднял на меня маленькие, внимательные глазки.

– По росписи ваше жалование положено триста сорок рублей-с. Задаток можете получить сейчас. Возьмете?

Услышав благословенное слово «задаток», я усиленно закивал.

– А пачпорт разрешите-с? Порядок есть порядок, ваше сиятельство. Без документа – никак-с.

Вот тут я завис. Паспорт. Мать твою! Вот тебе и попал в экспедицию. В паспорте – имя, отчество, полное описание. Там чёрным по белому: «Фёдор Иванович», а не «Фёдор Петрович». Даже этот насмерть замученный бюрократ увидит нестыковку!