Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Дождавшись, пока пыхтящий натуралист одолеет последние ступени, я перегнулся через фальшборт, бесцеремонно ухватил его за шиворот дорогого сюртука и одним слитным рывком втащил на палубу, словно нашкодившего котенка.

– Добро пожаловать на борт «Надежды», господа ученые, – философски поприветствовал я ошарашенно хлопающего глазами ученого заботливо стряхивая пыль с его плеча. – Колбы свои только не побейте. Нам еще спирт из них пить долгими вечерами!

Потом на борт, ругаясь на латыни, влез герр Тилезиус – плешивый, сухопарый старик в съехавшем набекрень парике. А затем начался подъем багажа швейцарца.

Пятеро крепких матросов с отборной руганью пытались втащить на палубу здоровенный, невероятно тяжелый деревянный ящик, что вызвало бурю негодования со стороны немецких ученых.

– Ви есть наглец! – брызжа слюной, верещал Тилезиус, комично потрясая костлявыми кулаками. – Ваш проклятый ящик занимальт всё свободный место! Ви что, бральт с собой гигантский телескопен⁈ Мой гербарий из-за вас чуть не утонульт!

Спокойный швейцарец, брезгливо утерев лицо кружевным платком, с достоинством расправил плечи:

– Умоляю, держите себя в руках, уважаемый коллега. И это вовсе не телескоп. В ящике находится прецизионный токарный станок с ножным приводом.

Стоило мне услышать словосочетание «токарный станок», как в голове мгновенно, с громким щелчком, сработал невидимый тумблер. Токарный станок! Да еще и с ножным приводом, то есть не требующий ничего, кроме мускульной силы! Интересно… Может быть, поблема гладкого ствола моего дуэльного «Лепажа» еще найдет свое решение. Только надо будет подружиться с этим долговязым швейцарцем…

Пока швейцарец Горнер с помощью матросов бережно, словно хрустальную вазу, устанавливал на палубе свой драгоценный ящик со станком, к борту «Надежды» подошла еще одна, совсем крошечная портовая лодка.

Вахтенный принял с нее увесистую кожаную суму. Старший офицер Ратманов, стоявший неподалеку, по-хозяйски запустил туда руку, перебирая казенные пакеты, и вдруг победно ухмыльнулся, подняв взгляд на меня.

– Эй, граф! – Макар Иванович помахал в воздухе запечатанным конвертом. – Письмо касательно вашей светлости! С берега дослали!

Я неспешно подошел к фальшборту, сохраняя на лице абсолютную, непроницаемую скуку столичного аристократа, хотя мозг мгновенно перешел в турбо-режим.

«Ответ Крузенштерну из Академии Художеств? Неужели так быстро? – пронеслась в голове холодная мысль. – Черт. Не ожидал такой прыти от местной датской почты».

И что делать? Черт, он же сейчас узнает что я не художник!

Глава 16

Я тут же начал прикидывать, как буду отшивать взбешенного капитана, если тот начнет качать права. «Ошиблись писарчуки в Петербурге, с кем не бывает? Перепутали отчество, написали Иваныч вместо Петровича. Я граф? Граф. Толстой? Толстой. Чего вам еще надо, Иван Федорович? Что за канцелярские придирки перед выходом в океан?»

Однако, к моему удивлению, Ратманов вложил письмо мне в руку. Значит, не Крузенштерну, а лично мне! Таак… Никаких казенных штемпелей. На плотной бумаге красовалась знакомая до боли сургучная печать с родовым гербом Толстых. От отца!

– Благодарю, лейтенант, – сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.

Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.

Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), – теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский – фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.

«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, – негодовал в письме отец. – Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»

Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) – это уж, извините, форс-мажор.

'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, – усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. – Слугу царю, отца солдатам. Чтобы ходил по струнке и честь семьи блюл. Но, блин, идеального ничего в этом мире нет, граф Иван Андреич! Разве что идеальный газ у физиков, и еще этот, как его… сферический конь в вакууме, вот. А люди – они живые, с недостатками.

А вот Мещерский – та еще гнида! Решил, значит, от обиды удариться в интриги, чтобы выжать моего отца из Сената и обнулить влияние семьи. Хотя чего я? У него на морде все было написано.

Ничего, разберемся!

Ну-ну, князь, – я выпустил в серое балтийское небо струю густого табачного дыма. – Занимайся пока своими сенатскими крысиными бегами. Я в этой поездке сколочу такой капитал, что по возвращении в Петербург весь Сенат можно будет купить оптом, вместе со всеми швейцарами, лакеями и лепниной'.

* * *

Вскоре мы отчалили. Датские берега таяли в серой, промозглой дымке, и вместе с ними исчезало обманчивое спокойствие Балтики. Меня отплытие радовало особенно сильно – мы отчалили до того как Крузенштерн получил ответ из Академии Художеств в Петербурге. Конечно, письмо теперь последует за нами, на Мадейру, затем – в Бразилию, и так далее, передаваемое от корабля к кораблю. Но, даст бог, дорогой затеряется.

Как только мы миновали проливы и вышли в Северное море, природа словно решила показать нам, что всё предыдущее было лишь легкой разминкой перед настоящим делом.

Северное море встретило нас неласково. Очень быстро все поняли, почему моряки недолюбливают этот путь. Здесь не было длинных океанских валов, на которых судно плавно взлетает и падает, и которые так ценят серферы. Из-за малых глубин волна тут «короткая», рваная и невероятно частая. Корабль не качало, его колотило. «Надежда» превратилась в огромный барабан, по которому со всех сторон лупили кувалдами весом в несколько тонн.

Это была не качка, а какая-то дьявольская вибрация вперемешку с резкими провалами в бездну. Стоять на ногах без опоры стало невозможно. Мир сузился до поручня, за который ты держишься побелевшими пальцами, и свинцового горизонта, который то взлетал к самому зениту, то рушился куда-то под киль.

Хуже всех пришлось моему Архипычу. Если на Балтике он просто выглядел приболевшим, то теперь мой верный слуга перешел в разряд живых мертвецов. Он лежал в каюте на рундуке, вцепившись в него так, словно это был последний обломок суши во вселенной. Лицо его приобрело отчетливый оттенок лежалого лимона, а глаза выражали такую вселенскую скорбь, что на него больно было смотреть.

– Батюшка… Фёдор Иванович… – шептал он в те редкие моменты, когда желудок давал ему передышку. – За что ж мы… в ад-то при жизни попали? Лучше б меня в рекруты отдали, под пули… там хоть земля под ногами не елозит…

– Терпи, Архипыч, – подбадривал я его, хотя у самого внутри всё сжималось в тугой узел. – До Англии дойдем – твердую землю тебе куплю, хоть на час.

Я, как ни странно, держался. Тошнота подступала к горлу, но я давил её злостью и любопытством. Однако и меня прогнали с палубы. Макар Ратманов, заметив меня, тут же прислал мичмана Беллинсгаузена с настоятельной просьбой спуститься вниз.

Матросы у помп работали на износ. Все паруса были спущены, и теперь корабль дрейфовал по воле волн. Пассажиры старались сидеть в своих каютах, не выходя на палубу: одно неверное движение – и поминай, как звали. В мою «каюту» через щели орудийного порта вовсю хлестала вода. В кают-компании так и вообще, воды было чуть ли не по колено.

Шторм длился двое суток. Все краски исчезли. Мир стал монохромным: сто оттенков серого, от грязно-белой пены до чернильно-стальных провалов между волнами. Горячей еды не видели уже вторые сутки – огонь в камбузе разводить было просто опасно, всё заливало. Грызли сухари и холодную солонину, запивая это дело кислым вином, которое отдавало медью и плесенью.

Наконец, на третий день буря начала стихать, но работа помп не прекращалась. «Надежда» продолжала «пить» воду так, словно у неё трубы горели после недельного запоя. Звук помп стал фоновым шумом нашей жизни – хлюпающее напоминание о том, что между нами и морским дном стоит всего лишь несколько дюймов сомнительной древесины.

Иван Федорович Крузенштерн все это время пребывал в состоянии той высокой, аристократической меланхолии, которая бывает у владельца «Мерседеса», обнаружившего, что ему у официального дилера вместо первоклассного немецкого масла залили отработку из трактора. Всем стало понятно – на таком текущем корыте мы далеко не уплывем.

Улучив момент, я решил прощупать почву – что капитан думает о происходящем.

– Послушайте, Иван Федорович, вам не кажется, что для трехлетнего судна Надежда как-то слишком сильно протекает? Судя по всему, мы скоро сможем разводить в трюме рыбу и продавать ее туземцам Аляски!

Крузенштерн медленно поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым, как пушечное ядро.

– Граф, ваша ирония уместна в столичных гостиных, но не здесь. Корабль течет. Это… бывает. Дерево – живой материал. Оно дышит.

– Дышит? – я саркастично усмехнулся. – По-моему, оно уже хрипит и просит эвтаназии. Знаете, что любопытно? В Копенгагене я заглядывал на «Неву». Так вот, Юрий Федорович Лисянский, кажется, плавает на сухопутном судне. У него в трюме можно хранить порох, а у нас – только маринованные огурцы без бочек.

Я сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией.

– Не кажется ли вам, что наш уважаемый коллега, когда закупал эти плавсредства в Лондоне, проявил… гм… излишнюю доверчивость? Или, скажем так, его финансовое зрение резко упало при виде этой развалюхи?

В каюте похолодало. Крузенштерн выпрямился, а в его взгляде появилось столько льда, что мы могли бы утопить им с десяток Титаников.

– Фёдор Иванович, – голос его стал тихим и опасным. – Вы забываетесь! Юрий Федорович – безупречный офицер и мой товарищ. Если он выбрал этот шлюп, значит, на то были веские причины, скрытые от вашего… сухопутного взора. Флот – это не мясная лавка, где каждый пытается обвесить ближнего. Здесь правит честь!

Глядя на его железобетонную немецкую физиономию, я все понял. У флотских тут – лютая круговая порука. Для них признать, что коллега либо лох, которого развели английские маклеры, либо «в доле» – это как признаться в дезертирстве. Покрывают друг друга, горой стоят за своих против «сухопутных».

«Ну да, ну да, конечно же, – подумал я. – Такие все вокруг высокоморальные, куда деваться. Корпоративная солидарность во всей красе. Своих не сдаем, даже если идем ко дну на дырявом корыте».

– Ладно, честь так честь, – буркнул я, отходя.

Но желание разобраться никуда не делось. И я решил спуститься в трюм, проверить, как там поживает наш «честный» шпангоут.

В трюме воняло так, будто здесь сдохла целая цивилизация и её забыли вынести. Фонарь выхватывал из темноты потеки воды, сочащиеся сквозь пазы. Я подошел к борту и начал осмотр «активов».

Сразу стала видна разница между двумя кораблями. На «Неве» ребра – шпангоуты – стояли часто, как штрих-код на пачке сигарет. Здесь же… Ну, если это ребра, то у нашей «Надежды» явная анорексия. Они стояли так редко, словно строители считали каждую лишнюю доску личным оскорблением.

Достав нож, я и ковырнул дерево чуть выше ватерлинии. Слой свежей краски отвалился, обнажив темную, склизкую субстанцию. Лезвие глубоко ушло в гнилушку, даже не пискнув.

Даааа…. Кораблик прям – новье. Не бит, не крашен, пробег по Темзе – пятьсот миль, бабушка в церковь по воскресеньям плавала. Похоже, экспедицию не просто кинули! Нам впарили музейный экспонат времен очаковских и покорения Крыма, слегка подшаманенный краской.

Вдруг сквозь шум бури я услышал голоса. Зайдя за штабель ящиков и бочек, увидел приказчика Шемелина, отчаянно пытавшимся спасти от сырости какие-то тюки,. полосового железа. Рядом мрачно переговаривалась о чем-то группа суровых, заросших бородами мужиков.

Это были промышленные люди Российско-Американской компании: Воробьев, Монаков, Андреев, Зорин и Новоселов – тертые жизнью сибиряки, не раз бывавшие на Камчатке и в русских колониях. Взирая на казенное имущество, особенно – на полосовое железо, лежавшее в самом низу, матерились так, что крысы притихли.

– Здорово, ребята, – поприветствовал я честную компанию, прислонившись к мокрой стойке. – Чего кручинитесь? Железо – оно и на Аляске железо.

Промышленники тут же стали наперебой жаловаться на судьбу. Ко мне эти мужики относились с уважением – весть о том, как барин сиганул в штормовую Балтику за простым матросом, давно разошлась по всем палубам. Поэтому они рассказали все, как на духу, и в выражениях не стеснялись.

– Вот именно что железо, ваше сиятельство! – в сердцах сплюнул под ноги молодой промышленник Монаков. – Вы поглядите, что эти петербургские крысы канцелярские удумали! Железо! Уж лучше бы что полезное взяли! А то мы ведь припасы через всю Сибирь-матушку таскаем!

– Истинно так, – поддержал товарища авторитетный Воробьев, старший в артели. – Вон, извольте видеть, якоря. Ведь как их через всю тайгу до Охотска на санях тащить? Не лезут якоря на сани! Так интенданты велят кузнецам рубить их на пять частей! Тащим мы эти куски в Охотск, а там местные криворукие остолопы их обратно склепывают да сваривают. В первый же шторм такой якорь по шву лопается! Сколько судов компанейских через это потонуло, сколько народу погибло – страсть!

– А канаты? – подал голос светлобородый Андреев, пока Зорин с Новоселовым мрачно кивали. – Толстенный канат тоже резать кусками велят! На месте, мол, сплетете. Сплетаем, ясное дело, да только он потом гниет и рвется на стыках, как нитка. Чистое вредительство!

Слушая этот дикий бред, я едва не поперхнулся. Взять готовую, рабочую вещь, распилить ее на куски, протащить через весь континент и потом пытаться склеить соплями и молитвой в надежде, что оно удержит корабль в бурю! Казалось, только в лихие девяностые умели создавать трудности на пустом месте ради распила бюджета, ан нет – схема, оказывается, веками отработана.

Перебив горестный хор сибиряков, я решительно пнул железную полосу:

– Так, братцы. С гнилыми канатами и пилеными якорями всё понятно. А скажите-ка мне вот что… Что вообще там, на ваших северах – на Камчатке, на Чукотке, на Алеутах да на том же Кадьяке – больше всего в цене? Чего тамошнему люду и туземцам до зарезу не хватает?

Мужики переглянулись, словно оценивая, стоит ли откровенничать с гвардейцем. Первым оживился авторитетный Воробьев:

– Да почитай всего не хватает, ваше сиятельство! Железо, ясное дело, надобно, да только не эдаким мертвым грузом, а чтоб готовым струментом было! Топоры, пилы двуручные, ножи, гвозди кованые… За горсть добрых гвоздей там шкуру бобровую, не глядя, отдадут!

– А иголки! – горячо подхватил Монаков, возбужденно блеснув глазами из-под густых бровей. – Иголки швейные да шила – это ж первейший товар, золотой запас! За одну крепкую стальную иголку алеуты пушнины отвалят без счету. Медные котлы зело в цене, бисер, ружья, кремни ружейные, порох опять же…

Слушая этот озвученный прайс-лист, я мысленно уже потирал руки. Торговая схема вырисовывалась – просто загляденье! Возможная маржа от негоции зашкаливала все рамки.

– Значит так, мужики, – я обвел суровую артель веселым взглядом. – Мы скоро придем в Англию. А Англия нынче – это мировая кузница. Может, закупим там нормальные, цельные якоря и тросы, забьем трюмы английскими иголками, гвоздями, ножами да топорами. И привезем всё это на Аляску морем, целехоньким!

Промышленники тут же загомонили, переваривая ослепительную в своей простоте коммерческую многоходовочку.

Услышав столь крамольные речи, приказчик Шемелин испуганно замотал головой, вжав голову в плечи:

– Да как же можно-с, Фёдор Иваныч! У Николая Петровича Резанова по бумагам груз строго прописан! Он за каждую копейку перед Компанией дрожит. Не пойдет он супротив реестра!

– А если поговорить с ним?

– Да и то не выйдет. Оно, конечно, якоря на Камчатке сильно нужны. Да сами же видите – корабли перегружены. Не примет капитан на борт нового груза. Шибко они тяжелые, якоря эти.

– Ладно, поговорю. С обоими.

Оставив ошарашенных сибиряков и перепуганного приказчика переваривать услышанное, я направился к трапу. Реально – ну что за дебилизм? Вместо нужных товаров везем железо. Нет, оно, конечно, тоже пригодится. Если не сгниет дорогой. Но есть вещи, которые на Камчатке стократ нужнее! Что все так тупо-то, а?

Однако, когда я поднялся из трюма, оказалось, что разговор с Резановым придется отложить. Капитан и камергер вновь сошлись в клинче.

– Я не могу терять время, Николай Петрович! – Крузенштерн рубил воздух ладонью, лицо его пошло красными пятнами. – Скоро осень, нам нужно ловить пассаты в Атлантике. Каждый день задержки – это риск зазимовать у черта на куличках. Мы не можем себе позволить экскурсии!

Резанов, затянутый в камергерский сюртук, с анненской лентой и звездой, смотрел на капитана как на взбунтовавшегося таксиста.

– Иван Федорович, я напомню вам, что цель этой экспедиции – не только замер глубин и следование из пункта «А» в пункт «Б». У меня дипломатическое поручение. Мне нужны лондонские банкиры, мне нужен дом Берингов и переговоры в Сент-Джеймсе. Я посол, а не пассажир на барже!

Держась поодаль, я внимательно наблюдал за их ссорой. Понятно… Резанову хочется в Лондон. Может, реально переговоры вести, может, просто мужик задолбался, соскучился по бордо, хрустящим простыням в отеле, и симпатичным дамочкам в борделе. Тут я его понимал. Особенно – в последнем пункте.

А вот у капитана были свои соображения, чисто навигационные, морские. И они никак не могли прийти к одному знаменателю. Спор разгорался, и вот когда он уже грозил перейти в рукопашную, сквозь свист ветра раздался крик: вахтенного офицера

– Парус на горизонте!

Орк-аптекарь в Мире Тверди. Новая книга по вселенной Евгения Капбы. /work/570306

Глава 17

– Где? Что? – тут же завертел головой Резанов. – Пираты? Приватиры?

– Парус на норд-вест! – донесся сверху пронзительный крик марсового.

Подойдя к фальшборту, я вгляделся в свинцовую дымку. На горизонте, словно вырастая прямо из серой воды, стремительно поднималась настоящая гора парусины. Судно шло наперерез, явно ложась на курс перехвата. Свежий ветер придавал ему отличную скорость, и корабль быстро приближался.

– Что это за корабль? – спросил я, пытаясь сквозь брызги разглядеть силуэт.

Рядом остановился лейтенант Ромберг, вглядываясь в растущую по правому борту махину.

– Англичанин, – мрачно констатировал он. – Фрегат. И очень большой. Сейчас посчитаю порты… Раз, два, три… Да тут все пятьдесят четыре пушки! Почти линейный корабль, Фёдор Иванович. Уж против нашего десятка «пукалок» – точно Голиаф.

Макар Ратманов, стоявший на шканцах, молча раздвинул подзорную трубу и прильнул к окуляру.

– «Антилопа», – хмуро произнес старший офицер, опуская трубу. – Вот как называется. И прет, дьявол, прямо на нас, будто мы ему дорогу перешли.

– Поднять флаг! – раздался резкий, как удар хлыста, голос Крузенштерна. – Пусть видят, с кем имеют дело.

Над нашими головами с треском развернулся Андреевский флаг. Я посмотрел на капитана – Иван Федорович был крайне встревожен. Он-то, несколько лет стажировавшийся в Королевском флоте, отлично знал, как англичане ведут себя в своих водах во время войн.

Фрегат между тем и не думал сбавлять ход. Он надвигался, превращаясь из силуэта в громадную, давящую своими размерами плавучую крепость. Англичанам наш флаг был явно до лампочки.

Внезапно нос «Антилопы» окутался густым белым дымом.

Бах! Тяжелый грохот прокатился над водой, ударив по барабанным перепонкам. В полусотне метров по нашему курсу взметнулся высокий пенный столб от ядра.

– Да как они смеют⁈ – взвился Ратманов, хватаясь за эфес морского кортика. – По нашему флагу! По российскому судну!

Я невольно усмехнулся, хотя ситуация была не из веселых. Англичане не церемонились! В мои девяностые это называлось «шмальнуть по колесам». Четкий сигнал: прижмись к обочине, иначе следующий прилетит в лобовое. В этом мире международное право работало точно так же – оно опиралось исключительно на калибр твоей артиллерии.

– Лечь в дрейф! – процедил Крузенштерн. В его голосе звенел лед. – Обрасопить реи!

Встав в дрейф, «Надежда» тяжело замерла на волнах, сдаваясь на милость победителя. «Антилопа» подошла вплотную, нависнув над нами высоким, выкрашенным черно-белыми шашечками бортом. Раздался скрип талей – англичанин демонстративно открыл орудийные порты. На нас хищно уставились черные чугунные рыла десятков пушек. Внутри фрегата суетилась орудийная прислуга. Одно слово их капитана, и от нашей «Надежды» останутся только щепки.

Крузенштерн схватил рупор и шагнул к борту.

– Русский императорский шлюп «Надежда»! – перекрывая шум ветра, рявкнул он на чистейшем английском. – На борту полномочный посол! Какого дьявола, джентльмены⁈

На британском фрегате возникла легкая заминка. Лица офицеров, смотревших на нас с высоты своего юта, вытянулись. Вскоре послышался плеск весел – от борта «Антилопы» отделилась шлюпка.

Спустя пять минут на нашу палубу поднялся английский лейтенант. Идеально сидящий синий мундир, белые перчатки, снисходительная улыбка.

– Тысяча извинений, капитан, – он приложил два пальца к треуголке, обращаясь к Крузенштерну. – Туман, знаете ли. Война с Бонапартом. Мы патрулируем пролив, ищем французских контрабандистов. Ваш силуэт показался нашему дозорному крайне подозрительным. Досадная ошибка! Мой командир просит принять глубочайшие извинения.

Лейтенант сделал знак рукой, и британские матросы сноровисто подняли на нашу палубу два пузатых дубовых бочонка.

– Немного ямайского рома за причиненное беспокойство, джентльмены. Счастливого плавания!

Офицер козырнул, спустился в шлюпку, и уже через десять минут «Антилопа», распустив паруса, величественно удалялась прочь, продолжая свой дозор.

Я подошел к бочонкам с ромом и, не сдержавшись, рассмеялся в голос. Ратманов посмотрел на меня как на умалишенного.

– Чему вы радуетесь, граф? Нас только что вываляли в грязи!

«Мастерству, Макар Иванович, – подумал я. – Смотрите и учитесь. Прижали к обочине, навели стволы, проверили документы. А потом сказали: „Сорян, пацаны, обознались“, подогнали бухло и поехали дальше контролировать район. Вот это, господа, называется настоящая глобальная монополия».

Что датчане, что англичане, – богатеют на морской торговле. Перевозки приносят им немыслимую прибыль, а крышевание перевозок – сверхприбыль. Вот бы куда нам вписаться… Морская торговля – это местный аналог нефти и алмазов в одном флаконе! И чтобы мы, русские, могли нормально дышать в этом бизнесе, придётся играть с ними на их же поле. Жёстко и без благородства.

Улучив минуту, я заскочил в каюту Резанова.

– Сударь – начал я без предисловий – я тут переговорил с Шемелиным и промысловиками. Они утверждают, что на Камчатке страшно нужны корабельные грузы, и еще уйма других вещей. Может, закупиться в Англии дополнительно?

Николай Петрович с укоризной посмотрел на меня.

– Неужели, граф, вы полагаете, что я об этом не думал? Разумеется, там нужна уйма разных грузов. Но корабли перегружены.

– Но, какие-нибудь нитки-иголки много места не займут!

– Деньги, граф, – просто ответил Резанов. – Компания сильно потратилась на снаряжение экспедиции. И в пути еще могут быть разные траты. Я не рискну закупить дополнительный груз.

Николай Петрович немного подумал.

– Впрочем, возможно вы правы. Хорошо, я обсужу все поподробнее с Шемелиным, и мы что-нибудь решим.

* * *

Не успели мы выдохнуть и переварить ямайский ром от «Антилопы», как день сурка пошел на второй круг. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду Ла-Манша в кровавые тона, когда с марса снова заорали:

– Парус по носу! Идет прямо на нас!

Я мысленно застонал. Ратманов, стоявший у компаса, злобно выругался.

– Еще один, – сквозь зубы процедил лейтенант Ромберг, не отрываясь от подзорной трубы. – Фрегат. Сорок шесть пушек. Название… «Виргиния».

– Да они издеваются! – взорвался Ратманов. – Мы что, на каждой версте будем им в пояс кланяться⁈ У них тут международные воды или застава на заставе?

В середине девяностых мне довелось гнать партию машин через Кавказ. Вот там было то же самое: на каждом блокпосту тормозят, щелкают затворами и проверяют документы, просто потому что могут. А куда деваться? Спорить с человеком, у которого автомат – или, в данном случае, сорок шесть чугунных стволов, – плохая примета для здоровья.

«Виргиния» действовала еще наглее своей предшественницы. Англичанин подошел на дистанцию пистолетного выстрела. Дружно откинулись крышки орудийных портов. В черных квадратах тускло блеснули жерла пушек.

– Дьявол бы побрал эту их британскую паранойю! – выругался Крузенштерн. Лицо его потемнело от унижения, но деваться было некуда.

– Лечь в дрейф! Обрасопить реи!

«Надежда» снова покорно остановилась, подставив борт под прицел. От фрегата отвалила шлюпка. Через несколько минут на нашу палубу поднялись двое: флотский лейтенант с непроницаемым лицом и офицер морской пехоты в красном мундире, презрительно оглядывающий наши скромные порядки.

Началось все то же самое.

– Судно, порт приписки, капитан? – сухо бросил флотский, даже не удосужившись представиться.

Крузенштерн, сдерживая бешенство, начал чеканить ответы:

– Русский императорский шлюп «Надежда». Капитан Крузенштерн. Позвольте узнать, по какому праву вы останавливаете нас второй раз за день, и кто ваш командир?

– Капитан Беренсдорф, сэр. У нас приказ досматривать все подозрительные… – лейтенант осекся.

Я увидел, как лицо Крузенштерна внезапно меняется. Лед и ярость мгновенно исчезли, сменившись искренним, почти детским изумлением.

– Джон Беренсдорф? Сэр Джон⁈ – воскликнул наш капитан. – Боже правый! Да мы же с ним вместе служили в Вест-Индии на «Клеопатре»!

Британцы переглянулись. Жесткий досмотр на глазах превращался во встречу выпускников.

– Вы… вы знаете капитана Беренсдорфа, сэр? – тон лейтенанта сразу потеплел.

Пока Крузенштерн радостно жал руку флотскому и диктовал записку для старого боевого товарища, я подошел ко второму визитеру – сухопутному офицеру в красном мундире, который откровенно скучал у борта.

– Сэр, не желаете ли отличного виргинского табака? – я протянул ему свой кисет, перейдя на самый плавный английский, на который был способен.

Британец удивленно вскинул брови, оценив мое произношение, но табак взял.

– Благодарю. Вы неплохо говорите по-английски, мистер…

– Граф Толстой, – я чиркнул огнивом, давая ему прикурить. – Послушайте, сэр. Я человек сугубо штатский и многого в морской тактике не понимаю. Война – это святое, контроль трафика – дело нужное. Но почему именно мы? Два перехвата за день! У нас нормальный флаг, мы идем ровным курсом. Почему нас повторно за день останавливают суда Его Величества? Вы что, к каждому столбу тут придираетесь?

Офицер затянулся, выпустил струйку дыма и усмехнулся, окинув взглядом палубу и мачты «Надежды».

– Флаг у вас, граф, может быть хоть китайским. Это известные штуки: контрабандисты готовы поднять любой флаг. Но вот ваш корабль… Он выразительно обвел рукою наш такелаж, – … до чрезвычайности напоминает французский.

– Что? – я чуть не выронил огниво.

– У наших дозорных наметанный глаз, их не обманешь, – буднично пояснил британец. – Обводы корпуса, наклон форштевня, пропорции мачт. Это типичная французская архитектура. Легкий, скоростной корабль. Скорее всего, корсар или посыльное судно. Думаю, наши парни захватили его где-нибудь у Бреста, пригнали в Лондон как трофей, подлатали на верфи и пустили с молотка. А ваш интендант его купил.

Сказать что я был удивлен – это не сказать ничего. «Француз!» Ну надо же! Как это возможно? Лиснянский купил оба корабля в Лондоне. Проверил их документы. Все было чисто. И все же, и все же…

И все же вопросы остаются. Почему англичане подходят к нам с открытыми орудийными портами? Два шкипера подряд не могли обознаться – ведь уже добрых полвека они почти непрерывно воюют с лягушатниками! И почему каркас «Надежды» не похож на «Неву»? Почему шпангоуты тонкие и стоят так редко! Очень интересно. Очень.

– Благодарю за откровенность, сэр, – сухо сказал я англичанину. – Вы мне очень помогли. Не подскажете еще, в каком порту имеются самые обширные грузовые склады и хорошая торговля?

– Из ближайших – Плимут, конечно же! – невозмутимо ответил офицер.

«Плимут» – запомнил я. Хорошо. Только как-бы туда попасть?

* * *

Едва шлюпка с британцами успела немного отойти от борта «Надежды», как Крузенштерн жестом собрал всех на шканцах. Лицо капитана было темнее свинцовых вод Ла-Манша.

– Господа, – начал он без предисловий. – Пришло время признать очевидное. Наша «Надежда» течет так, словно днище у нее из плетеной корзины. Помпы работают безостановочно. Если мы сунемся в океан в таком виде, до Бразилии доплывут только наши треуголки. Нам нужна срочная стоянка и конопатка. Поэтом мы идем в Англию. Проделаем там все необходимые работы и двинемся далее. Тем более что господину посланнику тоже надобно в Лондон.

Резанов, кутаясь в плащ от сырого пронизывающего ветра, недовольно поморщился:

– Отчего же вы не сделали конопатку в Копенгагене? Мы там все равно стояли добрых полторы недели!

Иван Федорович вытянулся во весь свой немалый рост, нахмурился и побледнел. Эти шпильки от Резанова, похоже, начали его доставать.

– Конопатка может потребовать полной выгрузки, вплоть до балласта, и сопряжена с серьезными расходами. Течь, обнаружившаяся на Балтике, не была столь опасна. А после вчерашнего шторма я окончательно убедился, что конопатка необходима!

– Ужели нельзя было сразу понять, что придется конопатить? – с издевкой произнес камергер.

Иван Федорович побледнел еще более и аж затрясся от негодования.

– Сударь, я попрошу вас! Я капитан корабля! Не смейте меня отчитывать при подчиненных!

Резанов слегка опешил.

– Господь с вами, кто же вас отчитывает? Я лишь задал вопрос, ничего более… И где же вы намерены встать на ремонт, Иван Федорович? Надеюсь, вы помните о моих дипломатических сроках?