Текст книги "Самозванец (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства – и ты под подозрением. Две секунды – и ты враг.

– Разумеется, – я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула золотая монета, которая как-то сама оказалась вложенной между сложенными листами паспорта.

Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства – и ты под подозрением. Две секунды – и ты враг.

– Разумеется, – я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула серебряная монета, как-то сама оказавшаяся между сложенными листами паспорта.

Положил всё это на конторку и сделал всё, что нужно в такой ситуации: посмотрел толстяку прямо в глаза. Спокойно, не мигая, с лёгкой, доброжелательной скукой человека, ничего нечего закрывать и некуда торопиться.

Харитон Митрофаныч опустил взгляд на паспорт, развернул его, тут же увидев монету. Пальцы его привычно, с ловкостью фокусника, подхватили серебряный блин и отправили в карман. Затем Харитон Митрофаныч начал внимательно вчитываться в строки, шевеля губами.

– Побыстрее, любезный, – бросил я капризным, чуть раздражённым тоном, давая понять что дал денег не для того чтобы ждать.

Поняв намек, толстяк засуетился.

– Всё в полном порядке, – секретарь захлопнул паспорт, явно не прочитав в нём ни одной строчки, и с неожиданной прытью поднялся. – Сию минуту доложу его превосходительство!

Исчез за дверью. Вернулся через минуту с приторной улыбкой и тощей пачкой каких-то стремного вида бумажек:

– Пожалуйте, сударь. Задаток, сто пятьдесят рублей-с. Жалованье и кормовые на плавание. Распишитесь в ведомости. Остальное вознаграждение – у казначея экспедиции, господина Фоссе.

Отлично. Потратил один рубль, получил полторы сотни. Чисто, быстро и без лишних вопросов. В девяностых это называлось «решить вопрос на входе».

'Вот так вот! Молодость и храбрость города берет! – думал я, выходя на улицу.

Мойка блестела на солнце. Воздух казался бы нектаром, если бы не несло конским навозом и гниющей рыбой.

«Ну что же», – размышлял я, глядя на ползущие по реке баржи. «Мой план сработал безупречно. Резанов проглотил 'живописца», не жуя. Никто не стал сильно разбираться, проверять дипломы, сличать отпечатки пальцев. Осталось собрать вещи, взять бабки и свалить в Кронштадт.

Прощай, столица. Здравствуй, деревянный гроб на три года'.

Кстати, о бабках. Выйдя, я все еще сжимал в руке пачку ассигнаций. Надо сказать, вид их вызвал крайнее недоумение. Серьезно? Это – деньги?

В руках у меня лежали здоровенные – раза в два больше привычной банкноты – квадратики плотной желтоватой бумаги. Ни портретов, ни красивых картинок – просто грубый шрифт и подписи кассиров. Причем, судя по всему, расписывались местные кассиры вручную, на каждом листе отдельно.

И напечатано всё было исключительно с одной стороны! Оборот девственно чист, хоть стихи пиши, хоть пулю расписывай. Твою мать. Да с такой защитой от подделок в мое время любой армянский кооператив наштамповал бы их тиражами «Правды».

Засовывая эти лопухи в карман, я вдруг почувствовал, что оцарапал обо что-то палец. Хотел было поглядеть, но тут…

– Федька!

Прямо над ухом вдруг раздался такой зычный клич, что я вздрогнул. Обернувшись, увидел… корнета Вяземского! Облаченный в белый кавалергардский мундир, он гарцевал куда-то на отменном вороном жеребце.

– Я тебя везде ищу! – продолжал тот. – Заезжал к вашим, там прислуга сказала, что ты поехал сюда, на Мойку. Ну что, брат, рассказывай, сошла тебе вчерашняя шалость с Дризеном?

– Какое там! На три года высылают, куда Макар телят не гонял!

Корнет изменился в лице.

– Неужели? И куда?

– Не поверишь. В самую Америку!

Недоумение на лице кавалергарда постепенно сменялось догадкой.

– С экспедицией поплывешь? Однако! Вот это ты попал в случа́й!

– Точно. Ты догадлив, как дельфийская Пифия!

– Так что же ты сразу не сказал! Этакое событие, – и молчишь! Когда отплываешь?

– Завтра.

– Мердэ! Федька, ты остолоп! А как же отвальная? Или ты думаешь, Лейб-гвардии Преображенский полк отпустит тебя просто так? Нет, мон шер, это решительно невозможно.

От возбуждения Вяземский так сдавил бока своего коня, что он начал козлить.

– Значит так, граф Федор Иваныч: вечером – проводы героя-мореплавателя. Снисходя к твоей бестолковости, я так уж и быть сам уведомлю всех твоих друзей и полковых товарищей. Место сообщу дополнительно. О’ревуар!

И, дав шенкелей, корнет ускакал. Внутри меня снова приятно щёлкнуло. Старый Ярослав бы десять раз подумал, а этот молодой отморозок внутри уже кричал «погнали!»

Когда звон подков затих вдали, я запрыгнул в отцовскую карету и крикнул кучеру Илюшке:

– Гони на Моховую!

* * *

Весь в радужных раздумьях, вернулся я в отчий дом. Семья ждала в гостиной. Атмосфера – чистые поминки, только кутью на стол еще не метнули. Матушка тихонько подвывала в батистовый платок, сестрица Вера мимикрировала под обои. Только батюшка держался молодцом.

– Ну все! Завтра отбываю в Кронштадт! – сообщил я, едва я переступил порог. – В экспедицию. На три года.

Матушка выдала крещендо.

– Не плачь, графиня Анна Федоровна! Нечего ему дома сидеть, пора проветрить молодца. С ним поедет Архипыч, – заявил отец. – Дворянину без слуги не пристало. Да и присмотр за этим обормотом нужен.

Бедный Архипыч, стоявший у дверей с подносом, пошатнулся. Поднос жалобно звякнул.

– В… в окиян? – просипел старик, стремительно меняя цвет лица с привычно-серого на нежно-зеленый. – К язычникам? На погибель⁈ А ежели кит проглотит⁈ Иону-то Господь извлек, а нас – кто?

– Не проглотит, у них горло узкое, – машинально ответил я.

– Откуда ж вам знать-то, батюшка? Вы что ж, с китом глаголить изволили? – парировал слуга.

Я ничего не ответил – курс морской биологии для крепостных в мои планы не входил.

– Иди собирайся, старый дурак! – рявкнул сенатор.

Начались сборы. В раскрытые пасти сундуков полетели рубашки, панталоны, сюртуки и прочий скарб. Архипыч увлеченно командовал парадом, до исступления уминая в сундуки то медвежью шубу, то непромокаемый плащ.

В разгар сборов ко мне подошел батюшка Иван Андреевич.

– Пойдем-ка, Федя, потолкуем в сторонке – многозначительно произнес он. Немного недоумевая, я пошел за ним.

Зайдя в кабинет, отец выдвинул ящик секретера:

– Держи, Федя, вот тебе на дорогу. Понимаю, немного, но более – никак не могу: имения наши, сам знаешь, все уже заложены.

С этими словами он выдал мне пачку ассигнаций.

– Тут тысяча триста. При условии разумной траты тебена три года хватит. Столоваться будешь при посольстве, а на прочие траты, даст Бог, будет достаточно. Ассигнатами не вези: в заграницах от них толку нет. Купи лобанчики или империалы. А то, хочешь, вексель Англицкого банка – в Копенгагене обналичишь.

Взяв пухлую пачку банкнот, я поклонился.

– Спасибо, батюшка!

– И вот еще что, – слегка смешавшись, произнес отец, доставая из кармана небольшой серебристый предмет. – Вот часы тебе на память. Пусть не золотые, серебро. Но зато – Брегет. Ход точный.

Вложив в мою руку гладкий округлый корпус, Иван Андреевич растроганно посмотрел на меня и вышел. Задумчиво подбрасывая в ладони пачку ассигнаций, я вернулся в свой мезонин, где Архипыч как раз заканчивал сборы.

– Ну вот, кажись, и всё, – старик захлопнул последний сундук, выпрямился, утёр пот со лба и перекрестился. Куда ж без этого.

– Готово, барин. Всё, что надобно православному человеку для погибели в океане.

– Для путешествия, – поправил я.

– Я и говорю – для погибели, – невозмутимо повторил Архипыч.

– Ну, ступай тогда. Заказывай заупокойную. Нужен будешь – позову!

– Воля ваша, скажете – так закажу! – с легкой обидой заявил слуга. Тут его взгляд остановился на серебряных часах у меня в руке.

– Это что же, Федор Иваныч, батюшка вам часы пожаловал? Извольте, я их почищу!

– Бери. Только быстро.

Пока Архипыч полировал серебро, я, присев на кровать, пересчитал деньги. И тут снова почувствовал, что чем-то укололся.

Резко, больно, как оса. На подушечке указательного пальца набухла алая капля.

Что за хрень?

Поднёс руку к свету заходящего солнца в окне. Присмотрелся. На одном из перстней, в хитром углублении оправы, пряталась игла. Крошечная, короткая, почти невидимая. Если не знаешь – ни за что не найдёшь. Ювелирная работа.

Первая мысль: яд. Кольцо Борджиа. Какая-нибудь средневековая дрянь для устранения конкурентов за обеденным столом. Пожал руку – уколол – через три дня похороны. Изящно, бесшумно, и алиби железное: «Понятия не имею, ваша честь, он сам как-то…». И тут же была отброшена как бредовая.

А вот вторая мысль оказалась правильной. Про такие штуки я слышал. «Шулерское кольцо». Приспособа для крапления карт.

Принцип – элементарный. Берёшь нужную карту и незаметно давишь шипом на лицевую сторону. На поверхности «рубашки» остаётся крохотный бугорок. Глазом не увидишь, разве что под определенным углом. Зато подушечкой пальца нащупаешь моментально. Потом, когда колода тасуется и раздаётся, ты вслепую находишь меченые карты.

Откинувшись на спинку стула, я от души расхохотался.

– Федя, ты жук! – выдавил я сквозь смех. – Вот тебе и граф, вот тебе и дворянин, вот тебе и честь фамилии…

Правда, есть одно «но». Сам я мошенничать в карты не умел. Знал все эти приемы, но больше… теоретически.

Зажмурившись, попробовал вызвать воспоминания реципиента. Поначалу дело не шло. Я уж было отчаялся, но тут пришла в голову отменная мысль. Когда мы вчера буянили, меня явно крыло с выпивки: чем больше я опрокидывал в себя, тем меньше во мне оставалось беглого коммерсанта Ярослава Поплавского и тем больше – графа Федора Толстого. Значит, надо задуплить. Повторить эксперимент!

– Архипыч! – позвал я, возвращаясь в свою комнату. Старый слуга был здесь. Пыхтя, он пытался закрыть здоровенный кованый сундук.

– У нас есть что выпить?

– Ну, как же, конечно, есть-с. Вот в этом сундучке у нас дюжина мадеры, а тут, извольте видеть, ямайский ром…

– Понятно. Ну, что упаковано, пусть остается. Притащи-ка, пожалуй, шампанского из буфета. Есть шампанское?

Охая и крестясь, Архипыч отправился вниз по лестнице. Вернулся он с пузатой бутылкой с высоким горлышком и бокалом.

– Цымлянское-с – извиняющимся оном произнес он.

– Цымлянское так цымлянское. На безрыбье и хлорка – творог.

Бутылка выглядела так, будто ее выдувал слепой стеклодув в состоянии глубокого похмелья: кривоватая, пузатая, из толстенного темно-оливкового, почти черного стекла. Плюс – корковая пробка, намертво притянутая к горлышку суровой бечевкой крест-накрест и запечатанная сургучом.

Взяв со стола нож для бумаг, я сбил сургучную блямбу и подрезал бечевку.

БАБАХ!

Пробка тотчас же вылетела с таким пушечным грохотом, что Архипыч сдавленно пискнул и истово перекрестился, ожидая, видимо, что следом из горлышка полетит шрапнель. Под лепным потолком повисло облачко сизого дымка, а из бутылки лавой поперла густая, темно-рубиновая, сладко пахнущая пена.

Я ловко подставил бокал. Местное донское игристое оказалось тяжелым, плотным и било по шарам не хуже элитной «Вдовы Клико».

– Отлично, – я сделал изрядный глоток, чувствуя, как по жилам разливается тепло. – А теперь, Архипыч, принеси мне колоду карт.

Старик, бормоча что-то под нос, зажег шандал и положил передо мной запечатанную колоду.

Вскрыв одну из колод принялся тасовать карты. Возможно, Федькина мышечная память поможет мне вспомнить кое-какие приемы!

Поначалу ничего не происходило. Пробовал разные виды тасовок, несколько раз небрежно сдал карты на стол. Пальцы чувствовали плотный французский картон как родной, двигались уверенно, но в голове стояла мертвая тишина. Никаких озарений.

Тогда я решил поднять ставки. Ложная тасовка. Довольно сложный «вольт». Сделал переброс так, чтобы верхняя половина колоды якобы ушла вниз, а на деле ювелирно вернулась на свое место. Руки молодого графа выполнили движение мягко, текуче, без малейшего затыка. И тут…. в висках ощутимо кольнуло. Перед глазами на секунду вспыхнуло зеленое сукно, оплавленные огарки свечей и чья-то багровая, потная физиономия напротив. Воспоминания заворочались, просыпаясь.

Тогда, опрокинув еще бокальчик Цымлянского, я пошел ва-банк. «Сдача с низов». Высший, недосягаемый пилотаж карточного шулера. В моем двадцать первом веке этот чертов прием мне так и не дался —не хватало гибкости суставов, карта предательски цеплялась, выдавая кидалово с потрохами.

Глубоко вздохнул. Придвинул вверх большой палец к карте, пытаясь выдернуть нижнюю карту вместо верхней.

Карта предательски чиркнула о край колоды и застряла. Дёрнул сильнее – она вылетела боком, крутанулась в воздухе и шлепнулась на стол рубашкой вверх. Весь фокус – коту под хвост. За настоящим карточным столом в меня бы уже примеривались канделябром.

Чёрт. Мозг – вот препятствия. Слишком много я думаю: контролирую каждый сустав, каждый миллиметр движения. Пальцам Феди нужна свобода. Они должны работать самостоятельно, без присмотра.

Опрокинул ещё бокал цимлянского. Выдохнул. Закрыл глаза. Перестал думать. Просто дал рукам сделать то, что они умеют.

Сдвинул верхнюю карту с большим пальцем – а средним, молниеносно, неуловимым скольжением, выдернул нижнюю. Тишина. Ни шороха, ни звука. Карта легла на стол естественно и легко, как будто так и было задумано. Федя – гений. Но только тогда, когда Ярослав не лезет ему под руку.

И в ту же секунду меня накрыло.

Плотина в мозгу рухнула, смывая барьеры. Память Толстого обрушилась на меня ревущей лавиной. Я вспомнил всё!

Как сидел за ломберными столами в лучших особняках Петербурга, метал банк в фараон, кропя колоду перстнем. И хладнокровно, с легкой полуулыбкой, раздевал до исподнего заезжих провинциальных помещиков и горячих гвардейских юнцов.

Нет, поручик Толстой не был азартным дурачком, спускающим состояние. Федя был гением. Шулером от бога. Моцартом зеленого сукна.

Чужое воспоминание отхлынуло, и я откинулся на спинку стула, со счастливым вздохом допивая цимлянское. Шикарное наследство мне досталось!

С таким талантом в руках, с этим великолепным глазомером и девственно белыми рубашками карт Тихий океан переставал казаться унылой ссылкой. Он превращался в непаханое поле для сбора богатого урожая!

* * *

Пока я кайфовал, заскрипела лестница и в дверь постучали.

– Кто там?

Вошел Архипыч. Под мышкой у него был зажат небольшой ящик, в руках – записка.укоризненно покачивая головой, протянул записку.

– Вашему сиятельству-с. От господина корнета Вяземского. Пистолеты вот, прислали, с которых вы стреляться изволили. И еще записка. Ооох, грехи наши тяжкие… Опять небось, нарежетесь в зюзю!

Развернул. Почерк размашистый, буквы пляшут, строчки ползут вверх – явно писал навеселе верхом на лошади, что для гвардейца было нормальным агрегатным состоянием.

«Дражайший Федя! Завтра ты отбываешь к чертям на кулички, а мы, твои верные друзья и соратники, не можем отпустить тебя без приличных проводов. Нынче в ресторации Талона собралась вся наша компания. Уже ждём тебя. Без отказу! Твой Вяземский».

Отлично. Отвальная – святое дело. Последняя ночь в столице – не то время, которое стоит тратить на семейные ценности. К тому же время можно провезти с пользой. На гулянках часто устраивают азартные игры. В свете открывшегося мне откровения это очень интересное дело!

Торопливо собираясь, я, подумав, взял с собой отцовские тысячу триста ассигнациями. Попробую-ка нынче, на отвальной, проверить свои новообретенные навыки в боевой обстановке.

В настоящей игре.

Глава 5

Через час я триумфально ввалился в сверкающий хрусталем и позолотой зал модного ресторана «Талон». Меня встретили ревом, от которого задрожали подвески на люстрах.

Гуляла, казалось, вся гвардия. Кабинет отменили сразу – народу было до хрена. Столы сдвинули в одну длинную баррикаду посреди зала. Зелёные преображенцы, расшитые гусары, белые колеты конногвардейцев – всё смешалось в одну пёструю, звенящую шпорами толпу.

Вяземский с Мятлевым первыми бросились обниматься, едва не оторвав мне фалды свежего фрака.

– Ну, герой! – орал Мятлев, размахивая недопитым бокалом. – Вот же шельма ты, Федька! Мы-то думали, не миновать тебе Шлиссельбурга!

Я по-хозяйски рухнул во главе стола. Немедленно заказал устриц и шампанского – столько, чтобы в этой «Вдове Клико» можно было играючи утопить небольшой французский фрегат. А сверху велел заполировать всё это спаржей, стерлядью, трюфелями и свежими ананасами, которые в этом времени стоили как чугунный мост. Гулять так гулять!

Начался лютый кутеж. Вино лилось водопадом, звон разбитого на счастье хрусталя смешивался с лошадиным гоготом, звоном шпор и матерными тостами.

Вся гвардия охреневала с новости о моем плавании, будто я на Луну лечу. Три года на деревянной лоханке к дикарям? Для этих мажоров это было круче, чем попасть в ад живьём.

Все норовили выпить на брудершафт и расспросить, как же так получилось, что поручик Преображенского полка вдруг загремел в тур до Японии. Не раскрывая подробностей (это могло навредить кузену-эстету), я сообщил, что вызвался добровольно. Вся честна́я компания просто взвыла от изумления.

– Сам вызвался? На край света⁈ К дикарям⁈ – завопил Мятлев, хватаясь за голову. – Федька, да тебя же там сожрут живьем!

– Подавятся, – успокоил я его и залпом осушил бокал.

Наша шумная орда вскоре парализовала работу всего ресторана и притянула внимание прочих посетителей. Подходили солидные господа в штатском, подтягивались незнакомые офицеры других полков. Слушали, переспрашивали, смотрели на меня, как на говорящего динозавра, цокали языками и удивленно качали головами.

Именно тогда, сквозь сизый сигарный дым и частокол поднятых бокалов, я зацепился взглядом за соседний столик.

Там сидел старый князь. Обвисшие щеки, нос весь в бордовых прожилках, маленькие колючие глазки, звезда какого-то ордена. Смотрел он на наше буйство с брезгливым высокомерием, в котором читалась бессильная зависть увядающего импотента к чужой, бурлящей через край молодости.

Но куда интереснее была его спутница. Ослепительная брюнетка с чудесными локонами и глубоким, опасно притягивающим взгляд декольте. Пока князь брезгливо кривил тонкие бескровные губы, она смотрела прямо на меня. С тем самым специфическим женским интересом, который безошибочно пеленгует альфу в любой толпе.

Когда устрицы были уничтожены, а вторая дюжина «Вдовы Клико» прикончена, душа гвардии закономерно потребовала игры. Гулять просто так, без финансового риска и адреналина, в этой среде считалось дурным тоном.

Половой с почтительным поклоном приволок на серебряном подносе несколько запечатанных колод. Сдвинули тарелки, расчистили зеленое сукно ломберного стола. Первую талию вызвался метать корнет Вяземский.

– Банк – тысяча рублей, господа! – звонко объявил он, вываливая на сукно пухлую пачку ассигнаций.

К нашему столу тут же потянулись зеваки и любители легкой наживы со всего зала. Азарт – штука заразная. Вскоре старый князь, бросив свою ослепительную спутницу скучать в одиночестве, бочком-бочком подобрался к нашей компании. Глазки у деда загорелись алчным, нездоровым блеском.

– Князь Мещерский, Дмитрий Сергеевич! – расплылся в льстивой улыбке Вяземский. – Изволите понтировать?

– Отчего ж не поиграть, – просипел князь, усаживаясь с повадкой старого крокодила, заприметившего на водопое стаю антилоп. – Молодёжь нынче играет слабо. Надобно поучить!

«Щас поучишь ты у меня» – тут же подумал я, искоса взглянув на старого дегенерата. «Княгиню свою учи щи варить. Из ананасов»

– Господа, следующую талию позвольте метать мне, – небрежно бросил я, похлопав по внутреннему карману фрака, где вместе с авансом Резанова приятно грела грудь пачка ассигнаций Толстого-старшего. – Тоже тысяча в банк.

Вяземский одобрительно кивнул, сломал сургуч на колоде и начал метать. Откинувшись на спинку стула, я заказал еще вина и принялся наблюдать, делая копеечные ставки исключительно для вида.

Правила этой забавы, поразительно прямолинейны. Фараон – это чистая орлянка на минималках. Суть примитивна до одури: понтер выбирает карту и ставит на нее деньги. Банкомет берет свою колоду и начинает метать карты по одной: направо, налево, направо, налево. Ляжет карта понтера налево – выиграл игрок. Ляжет направо – банк забирает ставку. Шансы – пятьдесят на пятьдесят.

Глядя, как Вяземский спускает сотню за сотней под радостное кряхтение князя, и напряженно думал, как здесь вообще мухлевать. Присмотрелся повнимательнее к механике процесса. И открыл интересную вещь. Игроки обычно ставили на вид карты – «на фигуру» (валеты, дамы, короли, тузы) или «на фоску» (вся мелочь).

Схема наклевывалась сама собой. Во время предварительной тасовки я просто накалываю шипом рубашки всех шестнадцати фосок. Так я, меча банк, буду знать, какая карта у меня идет из колоды. Погладил верхнюю карту перед сдачей – и точно знаешь: пойдет фоска или фигура.

Тем временем талия Вяземского подошла к концу. Корнет со вздохом отодвинул пустой банк, а старый князь довольно сгреб к себе выигрыш.

– Ваша очередь, граф, – просипел князь, сгребая себе ворох ассигнаций. – Свежую колоду сюда!

Принесли новые колоды. Вскрыв обертку, я отпил вина и машинально начал тасовать плотный французский картон. Ну, давай, молодое графское тело. Посмотрим, вспомнят ли твои руки то, что забыла пропитая шампанским голова…

Компания за столом подобралась колоритная. Прямо-таки сборная солянка азартной столицы. Справа сопел Мятлев, уже изрядно окосевший, но готовый спускать состояние до последней рубахи. Напротив устроился тот самый старый князь Мещерский – глаза-буравчики, жадные, цепкие, старческие ручки так и дрожат. Слева присоседился некий лысеющий господин в вицмундире, судя по ухваткам и бегающему взгляду – из крупных таможенных чиновников. Эти обычно играют осторожно, но денег у них – куры не клюют.

Замыкал круг лихой ротмистр лейб-гусарского полка, чей расшитый золотом доломан буквально кричал о готовности идти ва-банк.

– Банк – тысяча четыреста рублей, господа, – небрежно бросил я, выкладывая в центр стола пачку ассигнаций. – Извольте понтировать.

Первые несколько талий (так здесь называли полный проход колоды) я откровенно сливал или играл в ноль. Мне не нужен был сиюминутный выигрыш. Я готовил поляну для грядущего реванша.

Проиграл двести. Потом еще сто. И еще. И еще. Черт побери, слишком быстро! Так я проиграюсь в ноль еще до того как прокроплю колоду!

Пока Мятлев радостно ухал, забирая мелкие ставки, а князь победно кряхтел, я, стиснув зубы, проигрывал, и при этом методично продолжал свое дело. Большой палец мягко скользил по рубашкам, и крошечный стальной шип на моем перстне оставлял микроскопические, невидимые глазу наколы на всех фосках* Ногтем мизинца я чуть-чуть, на долю миллиметра, продавливал торцы у тузов и королей.

Каждое движение – на автомате. Федины шулерские навыки работали безупречно. Через пятнадцать минут слепая французская колода превратилась для моих пальцев в открытую книгу.

Ну что, я готов!

– Играем по-крупному, господа, – нарочно безразличным тоном кидаю я. – Не желаю тратить последний день в Петербурге на ерунду!

Глаза присутствующих загорелись. Князь подсел поближе, таможенник вытер лысину.

И пошло мясо.

Ротмистр-гусар сходу кинул на сукно пятьсот рублей, выбрав даму пик. Я погладил верхнюю карту – палец скользнул по гладкому картону. Фигура. Но, кажется, не дама.

Начал метать. Направо – король. Налево, гусару – десятка. Направо – семь. Налево…

И тут пальцы считали: следующая сверху – фигура. Торец чистый – значит, не король и не туз. Или дама, или валет. Велика вероятность, что это дама! Пятьсот рублей на кону! Проиграю их – и все, нищим выхожу из-за стола.

Так, а что снизу? Чтобы спасти банк, нужно сдать другую карту. Выдернуть ее откуда-то еще, снизу или из середины колоды, пока верхняя карта ждет своего часа, чтобы лечь направо. Идеально —понять, какая карта лежит снизу, и сдать ее.

Провожу пальцем по нижней карте. И ничего не чувствую! Карты лежат рубашками кверху, а значит, бугорки тоже идут вверх. А крошечную вмятинку я на ощупь могу и не заметить. Что там? Фигура? Фоска? Да черт его разберет?

Все это происходит в долю секунды. Сердце ухнуло. На кону пятьсот рублей – мои последние деньги. Князь смотрит на меня с торжествующей ухмылкой. Один неверный ход – и я сдам ему выигрышную карту. Всё. Конец. Фарт кончился, даже не начавшись..

Твою мать… Я не знал, что делать. И подвели не Федины пальцы, а мои мозги.

Так или иначе, надо сдать с низа. Верхняя карта – верный проигрыш. А внизу может быть и безобидная фоска. Только на мои руки сейчас все пялятся не отрываясь. Делать вольт при таком внимании – дело безнадежное. Спалят! Надо их отвлечь!

Краем глаза замечаю проходящего мимо с подносом полового. Вот оно!

Резко, со всей дури, бью ладонью по столу так, что бокалы подпрыгивают:

– Человек! Какого черта⁈ Я просил шампанского еще пять минут назад! Ты уснул на ходу, скотина⁈

От неожиданного рявканья все вздрогнули. Взгляды игроков рефлекторно метнулись к перепуганному слуге. Этого крошечного мгновения мне хватило. В этот самый миг я быстро сдвинул верхнюю карту и молниеносно выдернул нижнюю.

Ни звука, ни шороха. Карта легла налево. Девять треф. Отлично.

Следующая раздача. Беру верхнюю карту, и… тадамм! Дама! Не зря я насторожился! Не проверни я эту маленькую шалость, и стопроцентно бы погорел. А теперь дама благополучно легла направо, в банк.

Отыгрался. Ура, отыгрался!

Князь разве что не плюнул с досады. В его блеклых глазах мелькнула досада кухарки с ножом, от которой сбежал кролик.

Половой принес вино, и игра продолжалась. Но я понял свою уязвимость: хоть карты и крапленые, я все равно не знаю, какая карта находится снизу. А в случае крупной ставки полагаться на удачу нельзя!

И тут я вспомнил про отцовский Брегет. Вот оно!

Со скучающим видом достаю из кармана жилета массивные серебряные часы на цепочке. Щелкнув крышкой, сделал вид, что сверяю время, а затем с невинным видом положил их прямо на зеленое сукно перед собой, полированной серебряной крышкой вверх.

– Время – деньги, господа, – философски заметил я, поймав подозрительный взгляд таможенника. – Не хочу пропустить рассвет.

Тот хмыкнул, но промолчал. А я мысленно возликовал! Выпуклая, зеркально отполированная крышка брегета работала теперь как камера заднего вида. Стоило мне чуть приподнять колоду в левой руке, как в золотом овале отражалась нижняя карта. Деталей, конечно, было не разобрать, но отличить густо размалеванную красную или черную «фигуру» от полупустой белой «фоски» – запросто.

Дело пошло веселее. Ротмистр скрипел зубами – он крупно проигрался. Фарт есть фарт. Но я почувствовал, как у таможенника напротив чуть дрогнул взгляд. Он слишком внимательно следил за моими руками.

Игра набирала обороты. Ставки росли в геометрической прогрессии. Таможенник потел, протирая лысину платком. Он исправно ставил на «фигуру» и также исправно проигрывал.

Князь, выиграв у меня двести рублей на семерке, не стал забирать деньги. Вместо этого он взял свою семерку и дрожащими пальцами загнул ей правый верхний угол.

– Пароли, – просипел он.

В чужой, Федькиной памяти тут же всплыло: загнутый угол означал удвоение ставки. Азартный сукин сын!

– Как угодно вашему сиятельству, – улыбнулся я. Мягко, как касатка тюленю.

Алкоголь и драйв сделали свое дело. Колода в моих руках пела. Я чувствовал каждую карту. Когда нужно было отдать мелкий куш, чтобы усыпить бдительность, – метал честно. Но стоило на кону оказаться загнутому углу с серьезной суммой, как мои пальцы совершали невидимое колдовство. Верх – низ – низ – верх. Старательно начищенная Архипычем крышка часов исправно работала монитором слежения.

Чем дальше шла игра, тем смелее я выполнял вольты. Адреналин бил через край. Нечто подобное я чувствовал, когда мы с партнерами провели первую бартерную сделку, обменяв триста килограмм «красной ртути» на вагон компьютеров «Амиго-500».

Когда князь с нервным блеском в глазах загнул третий угол – руте, увеличивая ставку до двух тысяч рублей, я уже знал, что его туз треф лежит у меня второй картой сверху. И он ляжет направо. В мой карман.

Щелк. Налево летит нижняя девятка. Щелк. Направо, к банку, ложится княжеский туз.

– Убита, ваше сиятельство.

Князь выпучил глаза, его обрюзгшее лицо пошло нездоровыми багровыми пятнами.

– А вы, граф, я смотрю, не только везучий, но и… ловкий, – процедил он, и в голосе его явственно слышалась угроза. Потерять больше двух тысяч – это, знаете ли, удар даже для княжеского бюджета.

На это я ответил наглой безмятежной улыбкой. Не пойман – не вор, не так ли? Поди лучше своим крестьянам объясни, почему ты тратишь их оброки на карточные игры, старый идиот!

Судорожно сглотнув, его сиятельство сгреб трясущимися руками жалкие остатки своих ассигнаций, и тяжело поднялся с места.

– Нынче гвардейская молодёжь совсем разучилась держать себя в руках, – просипел он, отходя. – Пьют, орут, как в кабаке… А некоторые, я гляжу, ещё и подозрительно удачливы в картах.

Не отрывая глаз от колоды, я лениво улыбнулся.

– Да не говорите. А некоторым стариканам подозрительно сильно везёт в любви, – бросил я в ответ. – Хотя, судя по всему, только на словах.

Краем глаза заметил, как ослепительная брюнетка за соседним столиком резко повернула голову в мою сторону. На её губах медленно расцвела опасная, заинтересованная улыбка.

Ядовито ухмыльнувшись, князь поклонился и отошел, а я продолжил метать банк.

Игра шла как по маслу. Таможенник обильно потел и исправно сливал казенные (или благополучно уворованные – кто его разберет) бабки, гусар скрипел зубами и делал вид что ему все равно и, в общем, наплевать, а Мятлев просто утратил связь с реальностью. Мой банк пух на глазах, превращаясь из скромной заначки в солидный капитал для будущего покорения Тихого океана.

Нормальное наследие получил я от графа! Фёдор Толстой оставил мне не только тело и кольцо, но и способности и репутацию.

Продолжая игру, краем глаза я не переставал следить за столиком проигравшегося сиятельства.

Князь, вернувшись к своей ослепительной спутнице, решил немедленно залить финансовое горе. Причем в промышленных масштабах. Спустя полчаса интенсивной винной терапии дряхлый организм безоговорочно капитулировал: дед жалобно хрюкнул и величественно уронил лицо прямо в тарелку с трюфелями, пустив слюну на крахмальную скатерть.

Его дама даже не вздрогнула. На лице ее промелькнуло сложное выражение: презрение, скука и тихая, холодная ярость породистой женщины, которую привели в свет и банально бросили ради бутылки.